Текст книги "Диамат (Роман)"

Автор книги: Максим Дуленцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

С той поры Василий Андреевич только капканы проверял да рыбу сетями доставал. Но еще не раз пытался он броситься в озеро Чусовское и утонуть, да все никак не мог: то вода мелка, по колено, то дед рядом. И всегда после неудачных своих попыток видел он того волка, громадного, одинокого, явившегося ему в зимний вьюжный день проклятого восемнадцатого года. Волк скалил зубы, будто смеясь над его неудачными попытками уйти на тот свет. Однажды наглый зверь и вовсе вышел на берег Ларевки, расставив мощные лапы на песке под сосной, рассматривая Василия Андреевича, примеряющегося к быстрине под яром, чтобы прыгнуть туда, да дед на помощь позвал, выволакивая из воды морду с серебристым хариусом. Василий помог. Потом спросил:

– Ты его видишь?

– Хде? Кого?

– Вон, под сосной, зверюга…

– Совсем ты, Вася, уже. Нет там никого. Давай, тащи морду, надо высыпать рыбу.

Вася посмотрел на волка. Тот не спеша копал лапой меж корнями старой раскидистой сосны, иногда взглядывая на людей.

Под ту сосну Василий Андреевич и решил перетаскать золото с заимки. В корнях уже образовалась значительная яма от покопушек зверя. Круглов углубил ее так, что все мешки туда вошли, засыпал песком, замаскировал мхом и ветками. Волк не замедлил появиться, обнюхал место схрона, удовлетворенно порычал и исчез, как всегда тихо и незаметно.

Дед помер вскоре после того, как пригнали в Семисосны на вечное поселение людей из далеких украинских земель. Они тоже мерли семьями, старое кладбище разрасталось холмиками без надгробий. Дед ушел тихо, незаметно: просто не вернулся на заимку ночевать. Искал его Василий Андреевич, да не нашел. Ни его, ни ружья. Ружье в тайге было нужно, и пошел он в Семисосны, а там народу – сосланные со всей России, кто выжил зимой без пищи и крыши над головой. В старой избе, где жила Марья, уже кто-то поселился. Зашел туда Василий Андреевич, а там дым коромыслом, игра идет, карточная.

– О, кто пожаловал, – развел руками лысый человек с золотыми зубами в меховой затасканной кацавейке, – ты кто, человече?

Василий Андреевич снял шапку, вытер бороду от дождя, скинул тулуп.

– Жил я тут когда-то.

– Ну, хозяин, стало быть. Садись. Выпей. В карты сыграй с нами.

Говор лысого показался Василию Андреевичу знакомым. Сел. Пить не пил, в карты отказался. Остальные, по виду ушкуйники, продолжали азартно рубиться, только главарь их лысый пристально смотрел на Круглова.

– Слышь, а я тебя знаю. Ты офицер.

– Да какой я офицер, охотник местный.

– Да нет, мне тут рассказали про тебя, Ванька ваш, председатель. Ты офицер. А я тебя самолично в поезде под Киевом видел. Помнишь? Юркий мое погоняло.

Василий Андреевич вспомнил. Точно, в поезде, в семнадцатом, под Киевом.

Юркий удовлетворенно кивнул.

– Ну, даже за встречу не выпьешь?

Штабс-капитан покачал головой.

– Ну и верно, невелик праздник. Скажи-ка мне, мил человек, Ванька про тебя пел, что в деревню ты на телеге приехал, а в телеге той у тебя сокровища немереные были, – правда это?

– Врет.

– Ну, врет не врет, а слухи ходят. Гэпэу тут лагерь строить собирается. Врагов народа наслали, кулаков, да нас немного зацепили, блатных. Но мы ходу скоро, нам бы золотишко не помешало. Помню, ты мужик крепкий. Предлагаю сделку.

Василий Андреевич вопросительно взглянул на Юркого.

– Мы те башлей совдеповских в серебре, а ты нам рыжье. Не обманем, один к… – Юркий задумался, – ну, например, к десяти. Хороший обмен. Тебе вот зачем цацки? Их тут не продать, на них ничего не купить, засветишься – все отберет гэпэу. Соглашайся! Эй, поп, ну-ка тащи сюда самогону еще! Шест, поддай ему, не шевелится совсем!

Из темного угла появилась сгорбленная фигурка с косматыми седыми волосами и бородой. Молодой из блатных ударил его по затылку, старик дрогнул, но не издал и звука, вышел в сени и вскоре вернулся с четвертью самогона.

– Кто это у вас? – спросил Василий Андреевич.

– Опиум для народа это, поп. Чего его не расстреляли – мне неведомо. С нашим этапом топал аж с Харькова. На шестерку не годится – строптив, но за пайку работает. Только долго не протянет, пайку свою с мужиками делит. Помрет, поди, к лету. А что?

– Давай, ты мне этого попа и деньги, а я тебе золото. Идет?

– Идет. У меня два пуда серебра будет, подельники привезут, маляву отправлю завтра. Так что гони мне восемь фунтов рыжья, но чистогана. Ежели в цацках, то все шестнадцать!

– В червонцах пойдет?

– В червонцах самое то. По рукам, ваше благородие, – засмеялся Юркий. – Эй, поп, все, иди, отпускаю тебя, теперь кормись вон у их благородия, он тебя выкупил.

Через месяц сделка состоялась, Василий Андреевич получил мешок советского серебра в полтинниках, на которые сразу с оказией выкупил старенькую капсюльную одностволку, а Юркий с ватагой снялся в бега и исчез в бескрайних просторах России, именовавшейся теперь Советским Союзом. Поначалу лагерное начальство обосновалось в Ныробе, за сотню километров, да в Русиново, что на Колве, – далеко, и за поселенцами присмотра почти не было, разве что в месяц раз приедет проверяющий, да и то только зимой и летом, в межсезонье не пролезть было сквозь болота.

Василий Андреевич пристроил батюшку к себе на заимку. Отец Феодор оказался иеросхимонахом Киевской лавры. Чахотка давила его – как еще и не доконала в тюрьмах да пересылках за восемь лет. Он кашлял, болел грудью и медленно угасал, ловя теплые лучи слабого уральского солнца на завалинке избушки.

Происходил он из дворянского рода, был морским офицером, участвовал в Цусимском сражении, был ранен. Долго скитался по Корее и Китаю, пока не вернулся из плена в Россию. Списанный со службы по негодности, подолгу жил в имении отца, читая книги по философии и истории, размышляя над смыслом бытия и первичностью сознания, пока, в конце концов, неожиданно для родных не принял постриг. Красные не расстреляли его сразу только потому, что был он схимником, последователем старчества, жил на отшибе, поодаль от лавры.

– Поначалу я в священники пошел, служил в храме под Белой Церковью, а после осознал несправедливость церковного устройства, постригся в иноки. Да и в монастыре стяжательство присутствовало, вот я схиму и принял, – говорил отец Феодор, почесывая косматую седую бороду. – Сейчас бы старцем считался, мне ведь уже пятьдесят.

– А что такого неправильного в церкви? – спрашивал Василий Андреевич, понимая, что и ему так казалось.

– Церковь создана, чтобы облегчать страдания, давать надежду, поддерживать веру. Лучшие люди, праведники должны стоять у алтаря и не одеждами, не обрядами красить себя, а делами и молитвой. Первая ошибка – это раскол при Никоне. Зачем противопоставлять церковь верующим из-за расхождения в ритуалах? Это гордыня, желание власти и сребролюбие. Вторая – упразднение патриаршества при Петре. Со стороны светской власти это правильно, но к духовенству была подорвана вера. Для примера: у католиков папа – наместник Бога, а у нас обер-прокурор Священного синода был наместник императора, так кто святее? А третья ошибка – богатства церкви отпугивали истинно верующих, живших в нищете и мучениях. Церковь жила в роскоши и праздности, превращая священников в книжников и фарисеев, торговцев в храме, о чем предостерегал Иисус. То, что сейчас творится, – это наказание за неверие, ложь и сребролюбие нам, служителям православной церкви. Да-да, я и себя виню, ибо не надо было принимать схиму и уходить от мира, надо было говорить правду, вселять в умы людей истину. А истина в вере. Но что теперь… – отец Феодор замолчал, щуря поврежденные болезнью, слезящиеся глаза.

– Все это лишь выдумки для облегчения страданий жизненных, отче, – задумчиво произнес Василий Андреевич. – Бога нет, это доказано наукой. Если бы он был, то разве мог такое зло и бесчинство допустить? Нет, отче, нет его. Есть только сказка.

– Ну что ж, давайте так считать. Но определим понятие зла. Что есть зло?

– Как что? Убийство себе подобного, ложь, прелюбодеяние, воровство, ну, много чего…

– Во-первых, вы измеряете зло категориями Библии, что уже неверно: если вы атеист, то не ссылайтесь на Священное Писание. А во-вторых, то, что вы считаете злом сейчас, раньше злом могло и не быть, да даже и в наше время не считается таковым в других землях. Да и сами вы разве не грешили? Не прелюбодействовали, например?

Василий Андреевич смутился, скрыл румянец и растерянность в прищуре.

– Ну хорошо, пусть так, но человек сам себе хозяин. Он делает то, что захочет сам, есть ведь сила воли, решимость, самопожертвование. В конце концов, даже самым дорогим, что есть у человека, – жизнью он распоряжается по своему усмотрению.

– У вас так и вышло?

– У меня? Да… – Василий Андреевич на мгновение увидел лицо Вареньки, проступившее на солнце, с восхитительной улыбкой и легким румянцем на щеках, как будто от мороза, и заплакал.

– Ну-ну, будет. Вижу, что не так. У всех не так. Что есть у нас без веры? Только наше сегодня, сейчас, а будущего нет ни на йоту. Представьте, что Бога нет. Хотя вам не надо представлять, вы и так не верите. Прекрасно. Тогда подумайте: как вам надо жить? Жизнь одна, только один шанс. Надо жить так, чтобы добыть себе максимум комфорта, надо стяжать, убивать, лезть наверх, к благоденствию, по головам других. Да? Так живите именно так.

– Я так не могу. Не приучен. Так комиссары живут сейчас.

– И то не все. Потому что нет плохих людей, есть люди заблудшие, те, кто в результате соприкосновения с обществом не справился с соблазнами бытия. Ведь не рождаются дети плохими? Теперь подумайте, что душа ваша бессмертна, а Бог – высшее воплощение вашей души, ее квинтэссенция – есть. Что тогда?

– Тогда нет смысла жить.

– А для чего дана вам эта материальная жизнь тогда? Ведь, если есть Бог, то она дана вам не просто так, а для чего-то. Бессмысленные действия и поступки присущи животным, а одухотворенным существам они присущи в меньшей степени, Богу же, соответственно, и вообще чужды. Стало быть, можно предположить, что жизнь дана нам для испытания души, для проверки ее стойкости к внешним воздействиям материального мира. А сколько этих миров еще? Трансцендентных, не поддающихся разуму. И в каждый, возможно, попадет ваша душа и пройдет еще немало испытаний на пути к совершенствованию и воссоединению с высшим, с Богом. Тогда стоит жить и бороться, улучшать себя, помогать другим найти истинный смысл бытия. Так интереснее, не правда ли?

Василий Андреевич задумчиво покачал головой, рассматривая серебристо-седые волоски на шкуре крупного черного зверя, который сидел рядом и пошевеливал мягкими бархатными ушами, будто вслушивался в разговор людей.

* * *

Монах Феодор помер по осени, тихо, по дороге в Семисосны. Присел под кедр отдохнуть и заснул навсегда. Василий Андреевич нашел его на третий день, похоронил, жалея, что плохо учил Закон Божий и не мог помолиться по правилам. Просто постоял, подумал, вспомнил Феодора, а потом деда, Вареньку и Марью, слезы на глаза навернулись.

В деревню больше он не ходил вплоть до войны, когда германцы вновь на Россию пошли. Тогда только начал приходить. Придет, бывало, молча в сельпо, выложит связку шкурок куницы и белки, заберет крупы с мукой да солью и вновь исчезнет. Заезжие милиционеры из Ныроба пытались было его искать для выяснения, да плюнули: места топкие, болота кругом, среди местных знающих тайгу почти никого не осталось – вымерли, новые поселенцы дальше своих вырубок, где колхозный хлеб сеяли, не ходили, а уж зэкам и подавно такое дело запрещено. Так и ходил Василий Андреевич: то в Семисосны, то в новый поселок, образовавшийся уже после войны из базы Ныроблага по лесозаготовкам. Носил косачей, иногда лосятину, пряча от лесника, который не обращал на него внимания, считая сумасшедшим, менял у деревенских на продукты. Его подкармливали, но он нигде не оставался, всегда упрямо уходил в свою тайгу, за что и прозвали его Васькой-лешим. А как-то и вовсе не пришел, потерялся, молва разнесла, что помер. Даже искать не пытались: никто не знал, где он жил.

Так и сложилась в тех краях легенда про императрицу, что проезжала мимо Семисосен, осматривая свои владения, да захотела помыться. Построили ей у большого озера баньку, пошла она в нее, а там леший: баню-то не освятили, вот нечисть всякая и пришла, – а леший императрицу утешил, и она тут же родила ему сына, из бани не выходя – леший же не человек, у него девять месяцев не ждут. Вот сын-то их и бродит все по лесу: то волком обернется, то стариком. То он косноязычен, как манси с севера, то велеречив, как царский отрок. Сторожит он сокровища, золото, которое последний царь велел сюда свезти после революции, да Колчак которое увез с Казани и не довез до Омска. Кто сунется – того водит за нос и в болото заводит, потому и пропадают люди там. А чтобы не водил и не кружил по лесу, не губил людей, так на заимках надо ему продукты оставлять, задабривать. А про золото вообще говорить нельзя, и лес тревожить нельзя – не то точно конец. Даже пример имелся про ученых, которые тайгу портили, бомбы взрывали, чтобы реки повернуть: мол, потревожили Ваську-лешего – вот и не вышло ничего у них, как текли реки по велению Божьему, так и текут до сих пор.

Часть третья
ОЗЕРО

У майора милиции Ивана Гавриловича Терехова золота отродясь не водилось. Ну, не считая обручального кольца, что уже не снималось с пальца лет двадцать ввиду утолщения оного с возрастом, да пары золотых монет, изъятых у цыган при осмотре дома и оставленных себе. А так Иван Гаврилович был гол как сокол, чем очень тяготился. Все его товарищи уже остепенились, особенно те, кто из милиции ушел, на сладкие должности устроились, начальниками служб безопасности. Работа у коммерсов непыльная: сиди, договаривайся со своими бывшими сослуживцами, дели денежки, что директора отстегивают на безопасность. Да только не попал туда Иван Гаврилович, места все заняты хорошие, а абы куда ему идти с теплой, хоть не очень прибыльной должности участкового не хотелось. Тут все-таки хоть что-то можно урвать: с алкоголика-буяна – мзду, чтобы не в каталажку его тащили сержанты, с пьяного спящего – деньги из кошелька, все благодарен будет, что не замерз, не обобрали его до нитки преступники. Милиция только свое берет. Да только это мелочи, стыдно было Ивану Гавриловичу в таком возрасте и звании все побираться, как нищему.

Другие знакомые в том же звании, а тоже вон на хороших должностях – кто в уголовке, кто в ОБЭПе, – и зарабатывают немало. Его и туда не берут. Там место денег стоит. А он немолод, и денег нет.

Вот от такого бедственного положения и решился Иван Гаврилович на серьезный поступок. Но сначала посоветовался с супругой – привык так. Детей у них не было, жили одиноко. Квартирку недавно справили трехкомнатную, не новую, но хорошую, в кирпиче, обставили, а на дачку не хватало. Машина старая уже, «семерка», давно просилась на рынок. Хотел продать Иван Гаврилович свои червонцы, но на семейном совете решили все-таки оставить их на черный день, а сделать так, как придумал глава семьи. И пошел на следующий день с утра участковый по трем адресам вверенного ему участка, где недавно обосновались три новенькие фирмочки.

По первому адресу был киоск с газетами и журналами. Иван Гаврилович дождался своей очереди, снял фуражку, сунул голову в окно:

– «Комсомолка» есть?

– Есть, – ответил молодой парень внутри.

– Дай-ка мне ее, и еще… Кто хозяин?

– Нету, ушел пока, будет в обед.

– Вот скажи ему, пусть придет в участок милиции. Сегодня к вечеру.

– А что случилось?

– А разрешения у вас нет.

– Какого? Все есть!

– Не все! И не препирайся, сказал, придет пусть – значит, пусть придет. А не придет – приведут. В наручниках. Понял? Так и передай.

По второму адресу располагался ларек с пивом и сигаретами. Поставили недавно, молодые, неопытные. Иван Гаврилович наблюдал за ними несколько дней и даже купил у них пиво. Бандиты еще до них не дошли, так что можно было прибирать киоск к своим опытным рукам.

– Водка есть?

– Нету, – парень внутри киоска был обеспокоен появлением милиционера.

– Есть. Вон там, за коробкой. Ну, подвинь ее. Видишь? Водка. Лицензия есть?

– Есть.

Иван Гаврилович усмехнулся. Как они наивны, эти начинающие коммерсанты. Есть у него лицензия!

– Ну, покажи.

Изучив листочек, участковый немедленно отдал его, улыбаясь:

– А областная лицензия есть?

– А это что такое?

– А вот вечером в участок придешь – там расскажу. Понял?

Парень кивнул. Иван Гаврилович, довольный таким простым заходом в бизнес рэкета, помахивая папочкой, пошел по третьему адресу. Там располагалась конторка по сбору металлолома. Собственно говоря, тут был офис, сам пункт сбора находился на бывшем автозаводе, который сейчас сдавали по частям в аренду. В офисе двое скучали за компьютером. Иван Гаврилович ухватил опытным глазом сейф, стоящий у стола, бодрым шагом подошел к одному из ребят.

– Кто директор?

– Мы тут…

– Ясно. Ваш участковый, майор Терехов. Почему не пришли ко мне, когда открыли пункт? Нехорошо! Сегодня же ко мне с бухгалтерскими документами и разрешениями. В семь вечера быть!

– Но…

– А если «но», то в наручниках приведут! Понял?

Майор развернулся и танцующим шагом вышел из офиса. На эту конторку Иван Гаврилович возлагал самые большие надежды, ибо металлолом – это большие деньги, это не киоск, это дача и новая «девятка». Да только в сумме участковый сомневался, точных оборотов не знал, вот и попросил бухгалтерские документы – изучить вопрос.

* * *

Двое молодых людей, сидящих в маленьком офисе, где расплачивались с различными темными людьми за привезенный никельсодержащий металл, у единственного компьютера, занятого в основном последней версией DOOM, понурили головы. За одну неделю работы столько неприятностей. А как все хорошо начиналось!

Когда Витю с почестями выпустили из Пермского университета, в просторном мире с распахнутыми Ельциным дверями в Европу его никто не ждал. Ну, не считая одной местной общеобразовательной школы, где для него готовили стул, стол и классное руководство у обормотов-шестиклассников. А то, может, и еще у одного класса: молодой, крепкий, справится. Но Витя обманным путем увернулся и от школы, и от учительских нагрузок, выходя в большой мир с остатками последней стипендии и уверенностью, что он – избранный. Правда, кроме него, об этом никто не догадывался, поэтому университетские приятели, по разным оказиям устроившиеся в коммерческие структуры, помогать ему не торопились. Сами же коммерческие структуры в специалисте-металлофизике не нуждались.

Однажды, когда последний рубль полученной еще в прошлой жизни стипендии ушел на кино с девушкой, которая также не догадывалась об избранности Вити и решительно не хотела ему отдаться на заднем ряду, встал он посреди улицы родного ему города Перми и замер в раздумье над одним из вечных вопросов, четко сформулированных еще Чернышевским: что делать? Так и стоял Витя долго, размышляя о своем предназначении, о гордом своем одиночестве и неприятии обществом его гениального эго. К сожалению, раздумья его плавно перетекли от сложных вопросов философии к обиде на социум, и он решил умереть. Правда, как – еще не выбрал, знал только, что уйти из жизни надо ярко и красиво. Размышления эти преобразили лицо, глаза разгорелись, щеки заалели, да ненадолго. Умирать пока не хотелось, и сумрак горя вновь наплыл на Витино чело. В таком-то виде и встретил он Леху, которого не видел со школы.

– Витюха! Привет! Что грустный?

– Работы нет.

– Ты же вроде университет закончил?

– Учителем не хочу, а больше не берут никуда.

– А ты кто по образованию?

– Металлофизик.

– Это кто такой?

– Могу сталь варить, – грустно улыбаясь, выговорил Витя.

– Так ты-то мне и нужен, дружище!

Леха хлопнул товарища по спине и повлек за собой. Так оказался Витя сотрудником фирмы по приему металлолома, состоящей из двух человек. Работа была пыльная, металлолом – грязный, конкурентов – много, но предприимчивый Леха все обдумал. В Питере при туманных обстоятельствах он познакомился с уважаемым человеком, Геннадием Николаевичем, гнавшим разрозненные части Родины за бугор по вполне приличным ценам. Интересы этого великого, по словам Лехи, человека, лежали также и в области металлов, при этом чем меньше было в металле железа и больше разных других составляющих типа никеля или молибдена, тем выше был к нему интерес Геннадия Николаевича. Платил он не просто наличными, а долларами, на деньги не скупился, высылал авансом. Поэтому, когда Витя нарвался на замзава кафедрой металлов политеха, в глазах которого прочитал тоску по дензнакам, после обмена мнениями о политехнической и университетской школах металловедения, вопрос о предоплате и цене практически не стоял. Доцент, смущаясь, сказал, что лучший его выпускник работает на Чусовском металлургическом заводе, где в его ведении находится склад с присадками, делающими сталь замечательно прочной, а конкретно – склад с феррованадием. После консультаций с Питером данный материал был признан пригодным к отправке за рубеж за приличную мзду. Доцент получил несколько пачек зеленых купюр и занялся операцией по выносу мешочков с ценным материалом за территорию завода. Ученик доцента и вправду оказался лучшим, потому что за пару недель смог разными способами стырить со склада три тонны искомого продукта, привезти в Пермь и не обмануть. Витька с доцентом пожали друг другу руки и, довольные, разошлись, как в море корабли, потому что учеников при складах у того больше не было, а на Чусовском заводе феррованадий закончился: кризис промышленности в стране, что ж делать? Вот так хорошо начиналось.

Потом потянулись различные маргиналы и просто мелкие воришки, сдававшие нержавейку килограммами: ложки, украденные с дач, слитки, стащенные с заводов, каких в области было великое множество. Геннадий Николаевич, однако, был доволен.

Черные дни начались в августе. Однажды к Вите пришел вороватый мужик в отрепье и предложил купить пять слитков нержавейки. Витя кивнул, полагая, что тот принесет их в авоське, но оказалось, что каждый слиток весом в тонну, и вообще это никакие не слитки, а станины для агрегатов. Но Вите было все равно, мужик соглашался на небольшие деньги. На следующий день пара грузовиков прибыла на площадку, арендованную парнями для разгрузки и загрузки металлолома. Машины взвесили, все оказалось верно, вороватый получил деньги и тут же исчез, а после него на площадке появилось несколько наглых молодцов с холеными физиономиями. Они смотрели, как разгружают станины, пинали кучи сданных ложек и мисок, плевали на асфальт и вообще вели себя вызывающе. Витя смотрел на них, смотрел, не выдержал и подошел:

– Вы металл хотите сдать?

– Нет, – сказали молодцы и показали красные книжицы МВД.

– И чо? – удивленно спросил Витя.

– А вот чо, – ответствовали молодцы, крутя ему руки. В следующее мгновение Витя был водружен на грязное сидение «девятки», зажат со всех сторон мускулистыми молодцами, которые выпустили его уже в районном отделении милиции. В кабинете на него посмотрел глазами, полными тоски, лысый человек в штатской одежде с сигаретой в узловатых пальцах.

– Привели? – спросил он молодцев.

– Так точно, товарищ майор, привели. Купил ворованные станины с НПО «Искра». Заявление, протокол – все у нас. Разрешите идти за следующим?

Тоскливый человек, оказавшийся майором, махнул рукой, и молодцы, отстегнув с Вити наручники, скрылись за дверью. Майор затянулся, затушил сигарету в груде окурков, выпирающей из пепельницы.

– Ну что, милок, сидеть будем? Или выберем другую меру пресечения?

– А вы кто? За что меня? – изумленно спросил Витя, уже кое-что подозревая.

– Отдел борьбы с экономическими преступлениями. Вы задержаны за скупку краденого. Статья ука эр эф сто семьдесят пятая – организованная группа лиц, до семи лет. Посидишь семь лет?

Витя похолодел. Сидеть семь лет не хотелось. Но к чему клонит майор, он пока не догадывался, ибо с милицией до этого дела не имел.

– Ну, что молчишь, разбойничек? Сидеть или не сидеть?

– Не сидеть, – прошептал Витя, все еще ничего не понимая.

– Вот. Верно. А что нужно делать, чтобы не сидеть?

– Не совершать нехорошие поступки, – еще тише прошептал Витя.

– Тьфу ты, где тебя ростили-то? Как переть с завода – так умный, как не сидеть – так дурак.

В дверь заглянули. Майор вскинулся, грозно стукнул по столу:

– Чего там еще?

– Товарищ майор, вот хотел спросить по тому делу… Витька, ты?

Витя оглянулся и узрел своего школьного товарища Димку, только пополневшего, в погонах лейтенанта.

– Дим, привет. Ты здесь… работаешь?

– Ага. Товарищ майор, а его за что?

– Сто семьдесят пятая.

– Можно поговорить?

Майор посмотрел на Витю, кивнул на дверь:

– А ну выйди, ушкуйник, только бежать не вздумай!

Через полчаса Дима вышел, пожал Вите руку, толкнул к двери:

– Иди, все нормально, но впредь будь осторожнее.

И ушел по коридору. Витя вернулся в кабинет. Майор смолил сигарету.

– Понимаешь, вы тут родину разворовываете, богатеете, а я машину себе купить не могу, – майор развернул сложенный листок из журнала, показал Вите. На нем был изображен сверкающий автомобиль с четырьмя кольцами. Майор бережно разгладил листок. – Ауди. Мечта моя. Вот, коплю. Короче, давай пять тыщ долларов и иди с Богом. Лады?

Витя кивнул. Расстаться с пятью тысячами долларов было легче, чем провести семь лет в тюрьме, а Леха поймет, простит. И Геннадий Николаевич тоже простит, что потратили его деньги. Ведь он, Витя, отработает.

Леха, конечно, его отругал, но согласился, выделил пять тысяч. А тут нате – приперся этот участковый! Откуда взялся только? Вот и сидели понуро два начинающих предпринимателя, не зная, что делать. Первым заговорил Витя:

– Вот скажи, Леха, вот почему они все нас имеют? Милиция имеет, бандиты имеют, Геннадий Николаевич – и тот тоже. Ну как жить?

Еще помолчали, пока Вите не пришла в голову мысль, которая вызвала у обоих неописуемый восторг. Вечером к участковому Витя пошел один.

Иван Гаврилович сидел за маленьким столом в тесной каморке и радостно пересчитывал денежки. Удача шла к нему в руки. Первые два киоска сразу принесли искомую сумму, не торговались, согласились выплачивать ее регулярно. Дача и подержанная «девятка» колыхались бредовым туманом перед лицом Ивана Гавриловича, обретая все более отчетливые формы. Теперь надо дожать этих скупщиков металлолома, но тут участковый не переживал, с такими сосунками он справится на раз.

Пришел только один из них, робко постучал в дверь. Иван Гаврилович напустил на себя суровость, указал на стул и взял принесенную парнем книгу покупок. Развернул и не смог сдержать улыбки: у парней деньги были, и немалые. Сумма вырисовалась сразу, сказывался опыт милицейской работы, но участковый полистал еще, помолчал, потом убрал книгу в ящик стола и изрек:

– Книгу изымаю как вещественное доказательство преступной деятельности на вверенной мне территории. Верну, когда заплатите штраф. Завтра принесешь пятьсот долларов и каждый месяц будешь столько отдавать, понял? Это оплата лицензии на… – Иван Гаврилович за мгновение задумался, не зная еще, за что бы им платить, но быстро придумал, – лицензии на осуществление преступной деятельности на вверенной мне территории, которая при оплате становится легальной, понял?

Парень кивнул. Видения машины и дачи стали совершенно отчетливыми, но мгновенно растаяли, когда тот заговорил:

– Товарищ участковый, я завтра не могу, завтра придет человек ко мне за деньгами, тоже лицензию просил оплатить. Может, такую же, как у вас?

– Что еще за человек? – грубо спросил раздосадованный Иван Гаврилович. – Зачем придет?

– Сам не знаю, суровый человек, завтра в два придет.

– Так я тоже приду, ждите.

Парня он выпроводил, нахмурил лоб. Ситуация немного изменила цвет с радужной на красноватую, но Иван Гаврилович отступать не привык. «Бандиты уже к рукам прибрать решили. Нет, нас так просто не возьмешь, вот посмотрю, что за гаврики!» Участковый велел сержантам завтра быть в два в участке, собрал вырученные деньги и отправился домой кушать борщ и котлетки, изготовленные любимой супругой в ожидании перемен к лучшему.

На следующий день Иван Гаврилович направился в маленький офис молодых скупщиков металлолома. Войдя в дверь, он увидел вчерашнего парня и крепкого лысого мужчину. «Вот он, бандюга», – подумал участковый и решил сразу взять быка за рога.

– Эй, браток, ну-ка встань-ка, когда с тобой разговаривает майор милиции! – грозно сказал он, раскатывая «р», как Высоцкий в фильме «Место встречи изменить нельзя». Иван Гаврилович даже преобразился, войдя в образ защитника закона и порядка. «Браток» удивленно вскинул брови, намереваясь что-то ответить, но Иван Гаврилович был в ударе и рта ему раскрыть не дал: – Р-руки на стол! Бугай такой, а бандитизмом промышляешь! На пашню бы шел, хлеб выращивал, сельское хозяйство поднимал. И не балуй у меня, – участковый звякнул наручниками, – а то живо закую и в каталажку! Сидел уже, небось, в обезьяннике? Вот и еще посидишь. Короче, слушай сюда, мордоворот. Это ребята мои, а ты иди ищи себе другую кормушку. Ты от кого? Чьих будешь? Подосёна или Якутенка? Нет? Сам по себе, шпана районная?

Лысый поднялся, достал что-то из заднего кармана джинсов и показал Ивану Гавриловичу со словами:

– Я Степашина буду, Сергея Вадимовича, Министерства внутренних дел.

Участковый, не понимая, смотрел на разворот красной книжицы, а лысый продолжал:

– Ты, участковый, не туда сунулся. Ты бы шел к себе в каморку пьянчужек обирать. Еще увижу – пойдешь в тюрьму. Не умеешь – не берись, на вот тебе, – лысый сунул в раскрытый рот Ивана Гавриловича стодолларовую купюру. – И стой смирно, когда с тобой разговаривает сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, взяточник хренов!

Иван Гаврилович часто дышал носом, не в силах достать изо рта банкноту.

А вечером супруга вызвала домой «скорую», и увезли Ивана Гавриловича в первую клиническую с инфарктом, где он и скончался, сжимая в ладони сто долларов, которые нашли у него санитары, кое-как разжав пальцы окоченевшей руки. Купили на них спирта и закуски да отпраздновали наступающий день авиации в помещении морга, так как служили срочную в авиаполку.

Но превратности судьбы не оставили Витю с Лехой и в дальнейшем. Леха часто размышлял о судьбе российской валюты, убирая пачки денег, превращенные из долларов в рубли для оплаты невзрачным поставщикам нержавеющего сырья:

– Нестабильная у нас экономика. Чуть что – и кранты рублю. Ты как думаешь, Вить?

Витя в экономике мало что смыслил, поэтому успокаивал нервного товарища цитатами из теленовостей:

– Вчера Кириенко выступал. Говорил, что все стабильно, доллар не превысит в этом году отметку в шесть пятьдесят. Кириенко же не будет врать, умный, премьер-министр. А еще сам Борис Николаевич выступал. Отрезал прямо: мол, девальвации не будет! Вчера и сказал, в четверг. Неужели президенту не верить? Если ему не верить, то кому тогда?