Текст книги "Инженер из будущего (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Ты чего застыл? – Наталья подходила сзади, кутаясь в платок. – Простынешь ведь. Иди в дом.

– Иду, – отвечал он, обнимая её. – Задумался просто.

– О чём?

– О будущем.

– Хорошее будет будущее, – говорила она, прижимаясь к нему. – Ты же строишь. И я с тобой. И Ванька. Всё будет хорошо.

– Будет, – отвечал он. – Обязательно будет.

Но в глубине души он знал: хорошо будет не скоро. И не для всех. И только от таких, как он, зависит, выживет ли страна в этой мясорубке.

Он шёл в дом, ужинал, играл с Ваняткой, ложился с Натальей. А перед сном, когда она уже засыпала, он снова думал о Германии. О Гитлере, который сейчас, может быть, стоит у окна своей резиденции в Берлине и смотрит на ночной город, вынашивая планы мирового господства. О миллионах людей, которые скоро погибнут. О том, что он, Максим Егоров, инженер из будущего, должен сделать всё возможное и невозможное, чтобы приблизить победу.

Он засыпал с этой мыслью. И просыпался с ней. И шёл на стройку, где рос цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки. Танки, которые пойдут на запад. Навстречу той самой грозе.

В Германии тем временем год подходил к концу. 30 ноября 1935 года Гитлер выступил с очередной речью, в которой объявил, что Германия будет защищать свою честь и свои права любыми средствами. Он снова говорил о еврейской угрозе, о большевизме, о необходимости перевооружения. Толпа ревела от восторга.

В декабре были обнародованы инструкции по применению Нюрнбергских законов. Евреев обязали сдать все драгоценности и произведения искусства. Им запретили менять фамилии и имена. В паспортах начали ставить штамп «J» – Jude, еврей. Это делалось для того, чтобы их легко можно было опознать при попытке эмиграции.

Концентрационные лагеря пополнялись новыми узниками. В Дахау, Заксенхаузене, Лихтенбурге сидели тысячи людей – коммунисты, социал-демократы, профсоюзные активисты, священники, просто неугодные. Официально их называли «защитными арестантами». Никто не имел права задавать вопросы об их судьбе. Гестапо действовало без суда и следствия, по личным указаниям Гиммлера.

А в стране продолжались праздники, парады, факельные шествия. Нацистская пропаганда работала круглосуточно: радио, газеты, кинохроника внушали немцам, что они – избранная раса, что их ждёт великое будущее, что фюрер ведёт их к победе. И многие верили. Слишком многие.

Новый год, 1936-й, Германия встречала с надеждой. Гитлер обещал великие свершения, и они не заставили себя ждать. Уже в феврале гестапо получило широкие внесудебные полномочия. В марте немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область, окончательно похоронив Версальский договор. В июне Гиммлер стал главой всей немецкой полиции. В июле началась гражданская война в Испании, и Гитлер отправил туда легион «Кондор» – испытывать новое оружие. В августе в Берлине открылись Олимпийские игры, ставшие триумфом нацистской пропаганды. В октябре был подписан договор с Италией, оформивший «ось Берлин-Рим». В ноябре – Антикоминтерновский пакт с Японией.

Мир катился к войне. И никто не мог его остановить.

А Максим строил. Строил цех, в котором через несколько лет начнут собирать танки Т-34 – машины, которые станут легендой Второй мировой. Танки, которые остановят ту самую Германию, которая сейчас ликовала на своих факельных шествиях.

Он не знал, сможет ли изменить историю. Но знал точно: он сделает всё, что в его силах. Ради Натальи. Ради Ванятки. Ради всех, кто будет стоять насмерть в сорок первом.

Глава 12
Сентябрьский рубеж

Лето в Красноярске выдалось жарким. Не в переносном смысле – в прямом. Солнце палило нещадно, раскаляя воздух до тридцати градусов, а то и выше. На стройке стояло пекло: бетон схватывался слишком быстро, люди обливались потом, металл нагревался так, что нельзя было прикоснуться. Но работа не останавливалась ни на минуту.

Максим стоял на краю котлована и смотрел, как растёт его цех. То, что ещё весной было просто ямой в земле, теперь обретало черты огромного сооружения. Фундаменты были готовы полностью – триста двадцать столбов, уходящих вглубь на три с половиной метра, ниже глубины промерзания, с песчаными подушками и гидроизоляцией. На них уже стояли колонны – металлические, двадцатиметровые, изготовленные на заводе в Новосибирске и с большим трудом доставленные по железной дороге.

Максим настоял на металле. Это была его маленькая победа – и большая головная боль. Металл в стране был на вес золота, каждый килограмм на учёте, каждую тонну надо было выбивать с боем. Он ездил в Новосибирск сам, сидел в кабинетах снабженцев, доказывал, уговаривал, даже ругался. Помогло то, что цех был военным, и заказчик – Наркомат обороны – поддерживал его требования.

– Металл дадим, – сказал ему тогда главный инженер завода в Новосибирске, усталый пожилой еврей в очках с толстыми стёклами. – Но вы понимаете, товарищ Егоров, что это значит? Это значит, что где-то другой стройке металла не достанется. Где-то мост не построят, или завод, или элеватор. Вы уверены, что ваш цех важнее?

– Уверен, – твёрдо ответил Максим. – Через несколько лет здесь будут делать танки. Тысячи танков. Если цех развалится из-за того, что колонны деревянные, эти танки не поедут на фронт. А без них… сами понимаете.

Инженер понимал. Он вздохнул, поставил подпись и печать.

К августу все колонны были установлены. Теперь предстояло самое сложное – перекрытия. В проекте они были деревянными, но Максим задумал железобетон. Это было дороже, сложнее, требовало много цемента и арматуры, но зато давало запас прочности на десятилетия вперёд.

Громов, его верный прораб, сначала сомневался.

– Ты что, Максим? – говорил он, почёсывая лысину. – Железобетон – это жопа. Арматуру где брать? Цемент где брать? Опалубку где брать? У нас люди простые, они такого не делали.

– Научим, – отвечал Максим. – Я покажу. И арматуру добудем. И цемент. А опалубку сами сделаем.

Они делали опалубку из досок – целый лес ушёл. Сколачивали щиты, устанавливали их между колоннами, крепили распорками. Работа была адская – щиты тяжёлые, работать приходилось на высоте, под палящим солнцем. Люди падали от усталости, но Максим был рядом, сам лазил по лесам, сам проверял крепления, сам показывал, как правильно.

– Ты бы поберёгся, – говорил Громов. – Начальник ты или кто? Сидел бы в конторе, бумажки писал.

– Я такой начальник, – усмехался Максим. – Который сам работает. Люди видят – и уважают.

И правда, уважение росло. Бригадиры, которые поначалу косились на молодого выскочку, теперь сами приходили к нему за советом. Ермолаев, рыжий здоровяк, командовавший землекопами, как-то сказал:

– Ты, Егоров, не из простых, видать. Но башка варит. И руки не брезгуют. Таких уважаем.

В середине августа случилась беда.

Пришёл состав с арматурой. Максим сам поехал на станцию принимать – боялся, что подсунут брак. И не зря боялся. Когда открыли вагон, он увидел: арматура ржавая, с раковинами, гнутая. Часть вообще была не той марки, что заказывали – тонкая, хлипкая, для таких нагрузок непригодная.

– Это что? – спросил Максим у сопровождающего, тощего мужичка в промасленной телогрейке.

– Арматура, – пожал тот плечами. – Чего надо, то и дали.

– Это не арматура, это проволока. Она под нагрузкой лопнет как миленькая.

– А я не знаю, – мужичок отвёл глаза. – Что дали, то и везу. Ваше дело брать или не брать.

Максим почувствовал, как закипает кровь. Он уже хотел наорать на этого снабженца, но сдержался. Криком делу не поможешь.

– Груз не принимаю, – сказал он спокойно. – Пиши акт. Пусть вагон стоит, пока не разберутся.

– А у меня накладная! – взвизгнул мужичок. – Мне сдачу надо! Мне назад ехать!

– А мне цех строить! – рявкнул Максим. – И если я поставлю эту дрянь, он рухнет! Ты этого хочешь?

Мужичок стушевался. Он понял, что с этим начальником шутки плохи.

Пришлось ехать в Новосибирск снова. Три дня Максим обивал пороги, доказывал, требовал, ругался. В конце концов арматуру заменили, но время было потеряно. Рабочие простаивали, график срывался.

– Нагонять будем, – сказал Максим Громову, вернувшись. – В две смены, в три, но догоним.

– Люди устали, – вздохнул Громов. – Крыться могут.

– Я сам с ними поговорю.

Он собрал бригадиров вечером, после смены. Люди сидели усталые, злые, ждали, что начальник будет их грузить.

– Мужики, – сказал Максим. – Знаю, тяжело. Знаю, устали. Но мы отстаём. На две недели отстаём. Если не догоним, к холодам крышу не закроем. А зимой бетон не зальёшь – замёрзнет. Придётся до весны ждать. А весной уже оборудование пойдёт. И цех будет стоять без крыши. Понимаете?

Мужики молчали. Потом Ермолаев поднялся.

– Понимаем, – сказал он. – Ты сам-то как? С нами будешь?

– Буду, – пообещал Максим. – Каждый день, каждую ночь. Как все.

– Ну, тогда и мы потянем, – Ермолаев оглянулся на остальных. – Мужики, вы как?

– Потянем, – нестройно ответили те.

– Работаем, – подвёл итог Максим.

Следующие три недели были адом. Работали в две смены, а на самых важных участках – в три. Максим почти не уходил со стройки. Спал в конторке на диване, ел, что приносили, пил воду из бочки. Громов пытался отправить его домой, но он отмахивался.

– Потом, – говорил он. – Когда цех сдадим.

Наталья приходила сама. Приносила узелки с едой, смотрела на него с тревогой, гладила по щеке.

– Ты себя не жалеешь, – говорила она. – Совсем.

– Жалею, – отвечал он. – Вас жалею. Если не сделаем, зимой без хлеба останетесь.

– У нас хлеб есть. Ты лучше себя береги.

– Поберегусь, – обещал он. – Скоро уже.

Но скоро не получалось. Одна проблема сменялась другой. То цемент задерживался, то доски кончались, то люди болели. Максим метался между участками, как угорелый, решая, договариваясь, командуя.

И цех рос.

К началу сентября перекрытия были готовы. Огромные железобетонные плиты, армированные по последнему слову техники, лежали между колоннами, образуя потолок высотой пятнадцать метров. Сверху начали ставить фермы для крыши – металлические, мощные, рассчитанные на снеговые нагрузки, каких в Сибири не бывало, но Максим перестраховался.

– На кой такую мощь? – удивлялся Громов, глядя на фермы. – У нас снегу по колено, а эти тонны три держат.

– А если снегу будет по пояс? – отвечал Максим. – А если ветер? А если через десять лет здесь поставят оборудование тяжелее в два раза? Лучше сделать один раз и забыть.

Громов только головой качал.

В середине сентября приехала комиссия из Москвы. Трое важных людей в хороших пальто и шляпах, с портфелями и важными лицами. Петров, начальник строительства, заметно нервничал.

– Егоров, – сказал он Максиму перед приездом. – Ты там поосторожнее. Не высовывайся. Если спросят, всё по проекту делали. Никаких усилений, никаких запасов. Понял?

– Понял, – кивнул Максим, хотя в душе кипело.

Комиссия ходила по стройке, заглядывала в чертежи, задавала вопросы. Максим отвечал сдержанно, стараясь не вдаваться в подробности. Но один из москвичей, пожилой инженер с седыми усами, вдруг остановился у колонны, постучал по ней костяшками пальцев, прищурился.

– А это что за металл? – спросил он. – Не похоже на стандартный профиль.

Максим внутренне напрягся.

– Усиленный, – сказал он. – По нашему заказу делали.

– А зачем усиливать? – усы нахмурились. – Проектом предусмотрен другой.

– Проект, – Максим решил идти ва-банк, – проект устарел ещё до утверждения. Если ставить стандартные колонны, через пару лет они могут не выдержать нагрузку от новых кранов. А краны будут тяжёлые, я знаю.

Москвич посмотрел на него долгим взглядом.

– Откуда знаете?

– Интуиция, – усмехнулся Максим. – И опыт. Техника развивается быстро. Если строить на сегодня, завтра придётся перестраивать. А у нас ни времени, ни денег на это нет.

Усатый хмыкнул, но ничего не сказал. Он отошёл к другим колоннам, постучал, посмотрел, потом вернулся к Петрову.

– Толковый у вас начальник цеха, – сказал он. – Рисковый, но толковый. Доложу в Москве, что стройка идёт с опережением и с запасом прочности. Это плюс.

Петров облегчённо выдохнул. Москвичи уехали, а Максим остался стоять у цеха, глядя им вслед.

– Пронесло, – сказал подошедший Громов.

– Пронесло, – согласился Максим. – Но это не последняя проверка.

– А ты не боишься? Вдруг донесут? Вдруг узнают, что ты самовольничаешь?

– Боюсь, – честно ответил Максим. – Но ещё больше боюсь, что через пять лет цех рухнет, а люди погибнут. Так что пусть доносят. Я своё дело знаю.

К концу сентября цех обрёл почти законченный вид. Стены были возведены – из кирпича, двойной кладки, с утеплением. Крыша покрыта рубероидом и толем – временно, до весны, когда можно будет положить нормальную кровлю. Окна – огромные, металлические переплёты со стеклом – пропускали внутрь потоки света.

Внутри уже начали монтировать крановые пути. Это была отдельная эпопея. Пути должны были быть идеально ровными, иначе краны будут заклинивать. Максим сам проверял каждый метр уровнем, заставлял переделывать, если находил отклонение больше миллиметра.

– Ты как аптекарь, – ворчал Громов. – Миллиметры считаешь. Кто их увидит?

– Кран увидит, – отвечал Максим. – Если путь кривой, колёса сотрутся за месяц. А менять колёса – это останавливать производство. Нам это надо?

Громов вздыхал и лез проверять дальше.

Краны пока не поставили – ждали поставки. Но пути были готовы, рассчитанные на грузоподъёмность пятьдесят тонн, хотя сами краны должны были прийти двадцатитонные. Запас, как любил говорить Максим, карман не тянет.

В цехе уже начали ставить оборудование. Пока самое простое – сверлильные станки, токарные, фрезерные. Всё это привозили в ящиках, распаковывали, устанавливали на фундаменты, которые Максим заложил с запасом ещё весной. Станки были новые, пахли смазкой и металлом. Рабочие, которые их монтировали, ходили вокруг с благоговением.

– Красота, – говорил старый токарь, поглаживая станину. – Машинка что надо. Я на таких в двадцатом работал, в Питере.

– Теперь здесь поработаете, – улыбнулся Максим.

Он любил это время – когда цех наполнялся станками, когда стены, ещё пахнущие известкой и бетоном, начинали гудеть от работы механизмов. Это была жизнь. Настоящая, кипучая, ради которой стоило вкалывать сутками.

Но были и проблемы. Одна из них – люди.

Пятьсот рабочих, которых ему дали, были разными. Кто-то работал от души, как Ермолаев и его бригада. Кто-то – спустя рукава, лишь бы день прошёл. Были пьяницы, которых приходилось выгонять. Были лодыри, которых приходилось подгонять. Были и те, кто завидовал, кто писал доносы, кто пытался подсидеть.

Один такой случай произошёл в конце сентября.

К Максиму в конторку зашёл человек в форме НКВД. Не тот, что приезжал раньше, а другой – молодой, с холодными глазами и тонкими губами.

– Егоров Максим Сергеевич? – спросил он, не здороваясь.

– Я, – Максим поднялся из-за стола, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Пройдёмте, побеседуем.

В конторе НКВД, располагавшейся в отдельном здании на территории стройки, Максиму задавали вопросы. О его прошлом, о том, откуда он знает то, что знает, о его связях. Кто-то написал донос, что Егоров – бывший белогвардеец, скрывающийся под чужим именем.

– У меня паспорт, – сказал Максим, стараясь говорить спокойно. – Выдан сельсоветом Емельяновского района. Могу показать.

– Покажете, – кивнул следователь. – А пока расскажите, где вы работали до приезда в Солонцы?

– На разных стройках, – ответил Максим. – В основном на Урале. Потом перебрался в Сибирь.

– Конкретнее? Названия, даты, люди?

Максим лихорадочно соображал. Он не знал истории этого времени достаточно подробно, чтобы врать убедительно. Но и правду сказать не мог.

– Запамятовал, – сказал он. – Контузия была, память отбило. Помню, что работал, а где – нет.

Следователь прищурился.

– Удобно, – сказал он. – Контузия, память отбило. А откуда тогда знания? Технику знаете, чертежи читаете, станки налаживаете. Откуда?

– Учился, – ответил Максим. – До контузии. А потом практика.

– Где учились?

– В Москве, в институте.

– В каком?

Максим назвал первый пришедший в голову институт – Бауманку. Следователь записал.

– Проверим, – сказал он. – А пока – свободны. Но из города не уезжать. Мы вызовем.

Максим вышел на улицу, чувствуя, как дрожат колени. Он понимал, что проверка покажет: никакого Егорова в Бауманке не училось. Значит, придётся выкручиваться дальше.

Он рассказал о случившемся Петрову. Тот нахмурился.

Кто-то стучит, – сказал он. – Наверняка свои же. Завистники. Ты вон как быстро в гору пошёл, многим это не нравится. Ладно, я поговорю с кем надо. Ты главное работай.

Через три дня Максима снова вызвали. Но на этот раз следователь был другим – постарше, с усталыми глазами.

– Садитесь, Егоров, – сказал он. – Разобрались мы с вами. Институт ваш подтвердить не можем – архивы в Москве не все сохранились, пожар был. Но люди о вас хорошо говорят. Петров, Громов, бригадиры. Говорят, работаете как черт, людей не обижаете, дело знаете. Если бы вы врагом были, так бы не работали. Идите. Но имейте в виду – глаз с вас не спустим.

Максим вышел. На этот раз дрожали не колени, а руки. Пронесло. Но надолго ли?

Вечером он пришёл домой позже обычного. Наталья ждала с ужином, Ванятка уже спал. Она посмотрела на его лицо и всё поняла.

– Что случилось?

– Ничего, – он обнял её. – Всё хорошо. Просто устал.

– Ты не ври, – она прижалась к нему. – Я же вижу. Тебя вызывали?

– Вызывали. Но отпустили.

– И что теперь?

– Теперь работать. Работать и не высовываться.

Она вздохнула, погладила его по голове.

– Тяжело тебе, – сказала она. – Всё время на ножах. А я ничем помочь не могу.

– Можешь, – ответил он. – Ты есть. Это главное.

Они стояли, обнявшись, в маленькой кухне, и за окном шумел ночной город, и где-то гудели паровозы на станции, и стройка не затихала ни на минуту.

А Максим думал о том, что теперь он под колпаком. Что каждый его шаг будут отслеживать. Что любая ошибка, любой неосторожный шаг – и всё кончено. Но и останавливаться нельзя. Цех почти готов. Ещё немного – и он заработает.

И тогда, может быть, его оставят в покое.

На следующий день он снова был на стройке. Снова лазил по лесам, проверял крановые пути, ругался с поставщиками, мирил бригадиров. Работа кипела, как обычно. Люди видели, что начальник на месте, и работали лучше.

– Егоров! – окликнул его Громов. – Иди сюда, глянь!

Максим подошёл. Громов показывал на въездные ворота, которые только что установили. Огромные, пятиметровой высоты, сваренные из мощных швеллеров, они выглядели внушительно.

– Красота? – спросил Громов.

– Красота, – согласился Максим. – Танк пройдёт?

– Любой пройдёт. Даже два в ряд.

– Ну, два не надо, – усмехнулся Максим. – А один – обязательно.

Он подошёл к воротам, потрогал металл, проверил сварные швы. Всё было сделано качественно, на совесть.

– Молодцы, – сказал он сварщикам, которые стояли рядом. – Хорошая работа.

Те заулыбались. Похвала от начальника, который сам всё понимает, дорогого стоила.

В цехе уже вовсю монтировали оборудование. Токарные станки стояли ровными рядами, сверлильные, фрезерные. В углу собирали большой гидравлический пресс – для штамповки броневых листов. Это был самый сложный агрегат, его привезли из Ленинграда в разобранном виде, и теперь инженеры из командировки бились над сборкой.

– Помочь? – спросил Максим, подходя к ним.

– Да вроде сами, – ответил главный, молодой парень в очках. – Тут по инструкции всё понятно.

– Инструкция инструкцией, – Максим заглянул в чертежи. – А вы вот эту штуку проверяли?

Он ткнул пальцем в гидравлический клапан, который, как он знал из будущего, часто выходил из строя на первых моделях.

– А что с ней?

– Снимите, разберите, посмотрите пружину. Если она слабая, замените сразу. Потом лезть будет сложно.

Парень посмотрел на него с сомнением, но подчинённые уже полезли разбирать. Через полчаса выяснилось, что Максим прав – пружина была на грани брака.

– Спасибо, – сказал парень, вытирая пот. – Вы просто спасли нас. Если бы собрали, потом бы мучились.

– Бывает, – улыбнулся Максим. – Учитесь.

К концу сентября цех был готов на восемьдесят процентов. Оставалось доделать крышу, наладить отопление, провести электричество до всех станков, смонтировать краны. Но основное – стены, перекрытия, фундаменты – было сделано. И сделано с запасом, на совесть, как любил Максим.

Петров, принимая работу, только головой качал.

– Ну, Егоров, – сказал он. – Удивил. Я думал, ты к зиме только коробку выведешь, а у тебя уже почти всё готово. Молодец.

– Старались, – ответил Максим. – Люди хорошие попались.

– Люди, – Петров махнул рукой. – Люди везде есть. А организовать их – это искусство. Ты умеешь.

Они стояли у входа в цех, смотрели, как внутри кипит работа. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на бетонный пол.

– Слушай, – вдруг сказал Петров. – А ты откуда такой взялся? Не из простых, видно. Знаешь слишком много. И работаешь как одержимый. Я таких не встречал.

– Жизнь заставила, – уклончиво ответил Максим.

– Жизнь, – Петров усмехнулся. – Ладно, молчу. Твоё дело. Главное, чтобы результат был. А результат есть.

Они помолчали. Потом Петров хлопнул Максима по плечу.

– Завтра выходной. Иди домой, отдохни. Семья заждалась. Я тут сам справлюсь.

Максим хотел возразить, но понял, что начальник прав. Он действительно устал так, что ноги подкашивались. И Наталья заждалась. И Ванятка, наверное, уже забыл, как папа выглядит.

– Ладно, – сказал он. – Завтра отдохну.

– Иди, иди, – Петров махнул рукой. —

Домой он шёл пешком через весь посёлок. Вечер был тёплый, тихий, пахло дымом из труб и осенней листвой. Где-то лаяли собаки, играли дети, бабы перекликались через заборы. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря ни на какие стройки и проверки.

У своего барака он остановился, посмотрел на окна. В одном горел свет – горел, значит, ждали. Он поднялся на крыльцо, толкнул дверь.

Наталья сидела на кухне, штопала Ваняткины штаны. Увидев его, всплеснула руками.

– Максим! Ты чего так рано? Случилось что?

– Случилось, – он подошёл, обнял её. – Выходной мне дали. Завтра отдыхаю.

– Правда? – она просияла. – Господи, наконец-то! А то я уже думала, ты там совсем пропадёшь.

– Не пропал, – он поцеловал её. – Живой.

Ванятка, услышав голоса, выскочил из своей комнаты и повис на Максиме.

– Папа! Папа пришёл! А ты надолго? А поиграешь со мной? А расскажешь про танки?

– Всё будет, – засмеялся Максим, подхватывая сына на руки. – Завтра целый день твой.

– Ура!

Наталья смотрела на них и улыбалась. И в этой улыбке было столько тепла, столько счастья, что у Максима защемило сердце.

Ради этого стоило работать сутками. Ради этого стоило рисковать, бороться, строить. Ради них.

– Ну что, – сказал он, опуская Ванятку на пол. – Давайте ужинать. А завтра – гулять.

Они сели за стол, и Максим впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему дома. Не в цехе, не на стройке, не в конторке, а здесь, в этой маленькой квартире, с этими двумя родными людьми.

За окном опускалась ночь. Стройка затихала до утра. А впереди был выходной – целый день, который можно провести с семьёй.

И это было лучше всяких премий и наград.