Текст книги "Инженер из будущего (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Максим закрыл глаза. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь туман, четкая и страшная:

Он не дома.

Глава 3
Чужой

Первое, что Максим осознал окончательно и бесповоротно – ему холодно.

Холодно так, как не бывает холодно в современном городе с его центральным отоплением, тёплыми полами и машинами с подогревом сидений. Это был холод иной, первобытный, проникающий в самую сердцевину костей. Холод, от которого сводило мышцы и зубы начинали выбивать дробь против воли.

Он лежал на чём-то жёстком, колючем и пахнущем так, как пахнет только долго лежалая солома – мышами, сыростью и ещё чем-то кислым, несвежим. Сквозь щели в дощатом потолке тянуло сквозняком, и каждая струя воздуха казалась лезвием, режущим кожу.

Максим попытался сесть и чуть не закричал от резкой боли в левой руке. Она прострелила от пальцев до самого плеча, ослепительно-белая вспышка, заставившая на мгновение потерять фокус. Он поднёс руку к лицу и увидел тот самый узор – ветвистые линии, похожие на застывшую молнию, тянулись от запястья почти до локтя. Кожа вокруг них была красной, воспалённой, но сами линии казались почти чёрными, словно впаянными в тело.

– Что за чертовщина… – прошептал он, трогая узор пальцами правой руки. Кожа была горячей, но не повреждённой, не обожжённой. Словно электричество не сожгло его, а оставило метку, татуировку из света.

За тонкой перегородкой заскрипели половицы, кто-то закашлялся надсадно, по-стариковски, и зашаркал в его сторону. Дверь – грубо сколоченная, из неструганых досок – отворилась со скрипом несмазанных петель.

На пороге стоял старик.

Таким стариков Максим видел только в чёрно-белых фотографиях из архивов или в фильмах про войну. Низкий, сгорбленный, в грязной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в таких же портах, заправленных в стоптанные валенки с подшитыми голенищами. Лицо – сплошная сеть морщин, щетинистое, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Максима с острым, цепким любопытством, смешанным с тревогой. Из-под ветхой шапки-ушанки торчали седые космы.

– Очухался, мил-человек? – голос у старика оказался скрипучим, но не злым. – Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал, помрёшь. Второй день маешься, мечешься, кричишь чего-то непонятное. Я тебя водой отпаивал, чем богат.

Максим смотрел на него и не мог произнести ни слова. Второй день? Он провалялся здесь два дня? И этот старик… отпаивал его? Кто он? Где он? Что за маскарад?

– Где я? – спросил Максим, и голос его прозвучал сипло, хрипло, будто он неделю не пил. В горле действительно пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

– Известно где, – старик переступил порог, прошаркал к столу, взял глиняную кружку, зачерпнул из деревянного ведра, стоящего в углу, и протянул Максиму. Вода была ледяной, пахла болотом и деревом, но Максим выпил её жадно, расплескав половину на грудь. Холод обжёг горло, но жажду утолил.

– В Солонцах ты, – сказал старик, присаживаясь на корточки напротив. – Деревня наша Солонцами кличут. Красноярского краю, Емельяновского района. Только район теперича не Емельяновский, а Емельяновский, да… Слышь, мил-человек, а ты откуда сам-то будешь? И как на пороге моём очутился в исподнем одном, без одежи, без документов? Я уж думал, беглый ты какой с этапу, ан нет, не похож. Руки у тебя нежные, барские, нерабочие, а сам молодой…

Каждое слово старика падало в сознание Максима, как камень в воду, расходясь кругами непонимания и ужаса. Солонцы. Емельяновский район. Это было его место. Его дом. Посёлок Солонцы, где он жил, был в Емельяновском районе. Но деревня? Какая деревня? В Солонцах уже лет пятьдесят никаких деревень нет, только частный сектор, коттеджи, новые многоэтажки. И район – да, Емельяновский, это верно. Но говор… Говор старика был странным, каким-то… старым. Слова, которые он употреблял: «исподнее», «одежа», «этап», «теперича». Так не говорят в двадцать шестом году.

– А одежда моя где? – спросил Максим, пытаясь взять себя в руки. Паника накатывала волнами, но он привык мыслить технически, логически. Сначала факты, потом выводы. – На мне была одежда. Куртка. Штаны. Ботинки.

– Не было ничего, – старик покачал головой. – Голышом лежал. Я тебя утром на пороге нашёл, аккурат перед рассветом. Снегом припорошило, весь посинел уж. Думал, покойник. Затащил в избу, оттирать начал, дыхалку проверил – живой, оказывается, теплится едва. Ну, положил вот сюда, на сеновал, укрыл, чем мог. А одёжи не было. Никакой.

Максим судорожно сглотнул. Одежды нет. Ни куртки, ни рюкзака, ни документов. Ни телефона. Ничего. Только трусы и майка, в которых он был в лаборатории. Но на нём были джинсы и фланелевая рубашка, когда он работал за пультом. Он точно помнил. И ботинки – высокие рабочие ботинки с металлическим подноском. Куда это всё делось?

– А вы… – Максим запнулся, не зная, как обратиться к старику. – А вы кто?

– Я-то? Дорофеич я. Иван Дорофеич, – старик усмехнулся беззубым ртом. – Местный, тутошний. Бобыль одинокий. Живу вот, век доживаю. Сын на фронте сгинул в германскую, жена померла давно. Один я. Тебя вот Бог послал.

Максим закрыл глаза. В голове гудело. Германская война – это Первая мировая. Сын погиб на Первой мировой. Значит, старику должно быть… Если сын воевал в 1914–1918, значит, старику сейчас как минимум под семьдесят, а то и под восемьдесят. В двадцать шестом году двадцать первого века люди так не живут. В деревнях так не говорят.

– Дорофеич, – сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А какой сегодня день? Число какое?

– А Господь его знает, – старик почесал затылок. – Февраль на дворе. Морозы стоят. Я по церковному календарю живу, по старому стилю. А по-новому, сказывают, двадцатый нынче год с чем-то…

У Максима остановилось сердце. Потом забилось с удвоенной силой.

– Какой год? – спросил он, почти выкрикнул.

Старик посмотрел на него с недоумением, даже с испугом.

– Ты чего, мил-человек? Годов-то не помнишь? Тридцать пятый на дворе. Февраль месяц. Ты это… головой, видать, сильно ушибся? Вон и рука у тебя странная, словно молнией жжёная. Может, лекаря позвать? У нас в деревне знахарка есть, бабка Агафья, она травами лечит, заговоры знает…

Максим не слышал его. Он сидел на соломе, обхватив голову здоровой рукой, и пытался дышать. Воздух входил и выходил с трудом, лёгкие сжимались, в глазах темнело.

Тридцать пятый. 1935 год.

Это невозможно. Это бред. Это сон. Это галлюцинация от удара током. Он лежит в больнице с аппаратом ИВЛ, и ему снится кошмар. Сейчас он проснётся, и рядом будет сидеть Волков, и скажет: «Ну, Егоров, напугал ты нас. Трое суток в отключке был». Или Пахомов принесёт котлеты из столовой. Или Фёдор-2 будет ждать его в мастерской.

– Не может быть, – сказал он вслух. – Не может быть. Это нереально.

– Чего не может? – старик подполз ближе, заглянул в лицо. – Эй, мил-человек, ты не пужайся. Ты кто вообще? Имени хоть своего помнишь?

– Максим, – ответил Максим автоматически. – Егоров Максим Сергеевич.

– Максим, значит, – старик удовлетворённо кивнул, словно получил важную информацию. – Хорошее имя, крещёное. А по батюшке Сергеич, стало быть. А откуда ты, Сергеич? И как на пороге моём оказался?

Откуда он? Из двадцать шестого года. Из две тысячи двадцать шестого. С завода «Красмаш», где собирают танки, которые этому старику даже не снятся. Из дома с тёплым полом и роботом на втором этаже.

– Из Красноярска, – сказал Максим. – Я из Красноярска.

– Из города, значит, – старик посмотрел на него с новым интересом. – А чего ж в таком разе в исподнем по морозу разгуливаешь? Замерзать пошёл? Али самогонки перебрал да заблудился?

Максим не знал, что ответить. Как объяснить этому человеку, который живёт в избе с печным отоплением и коптилкой вместо лампочки, про эксперименты с квантовыми накопителями, про разряд, пробивший пространство-время? Старик решит, что он сумасшедший, и выгонит на улицу. А на улице – февраль 1935 года. Минус тридцать, минимум. В одном белье он продержится минут пятнадцать.

– Я не помню, – сказал Максим. – Совсем ничего не помню. Как здесь оказался – не помню. Что до этого было – тоже. Всё в голове смешалось.

Он надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно. Старик смотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнул.

– Бывает. Контузия, видать. Или в голову ударило. Вон рука у тебя, гляди, какая – молния метку оставила, значит, сильно било. Ладно, Сергеич, живи пока. Разберёмся. Бог даст, память вернётся. А не вернётся – и так сгодишься. Работящий, поди? Руки-то вон какие, хоть и нежные, а видно, что при деле были. Мозоли есть.

Мозоли. Да, Максим работал руками всю жизнь. Собирал станки, паял платы, точил детали. Мозоли были – на пальцах, на ладонях, въевшиеся, незаживающие. Руки инженера, но руки рабочего.

– Работать могу, – сказал Максим. – Я много чего могу.

– Ну и ладненько, – старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. – Лежи пока, отдыхай. Я похлёбку сварганю, покормлю. А там видно будет. Весна скоро, работы в колхозе много, может, и пристроишься. Документы только тебе надо бы… ох, с документами беда. Без пачпорта ты никто. Беглый, подозрительный. Загребут в НКВД – и поминай как звали. Надо думать.

НКВД. Это слово Максим знал из учебников истории. Народный комиссариат внутренних дел. Тридцать седьмой год ещё не наступил, но репрессии уже шли полным ходом. Человек без документов в 1935 году – это приговор. Лагеря или расстрел.

– Дорофеич, – сказал Максим, – а вы можете меня не выдавать? Никому не говорить, что я здесь без документов?

Старик обернулся от печки, которую начал растапливать, и посмотрел на Максима с хитринкой.

– Я, Сергеич, всю жизнь тут прожил. Своих не сдавал. А ты теперь вроде как свой, раз Бог на порог привёл. Молчи уж. Язык без костей – болтать не буду. Ты отлежись, оклемайся, а там придумаем что. Может, в колхоз устроим, паспорт справим. Время сейчас тёмное, но люди везде люди.

Максим кивнул и откинулся на солому. Тело ломило, голова гудела, левая рука пульсировала болью. Но мозг уже работал, лихорадочно, судорожно, пытаясь осмыслить случившееся.

Он в прошлом. В 1935 году. В деревне Солонцы, которая в его времени была пригородом Красноярска с коттеджами и асфальтовыми дорогами. Здесь это, судя по всему, глухая деревня, где нет электричества, нет связи, нет ничего.

Как он сюда попал? Экспериментальный генератор. Разряд. Вспышка. А потом – пустота. И ожог на руке. Что это было? Перемещение во времени? Или просто галлюцинация, а он на самом деле умер и попал в ад, где ему показывают чужую жизнь?

Но боль была слишком реальной. Холод был слишком реальным. Запах прелой соломы, махорки, щей, которые старик начал варить на печке – всё это было не сном.

– Дорофеич, – позвал Максим. – А где другие дома? Вы сказали, деревня. Тут много людей?

– А кто ж их считал, – отозвался старик от печки. – Дворов сорок, поди. Колхоз у нас, «Красный пахарь» называется. Скотина, поля. Мужиков мало, больше бабы да дети. Мужиков война побила, да и в город многие подались, на стройки. У вас в Красноярске, говорят, заводы строят, работы много.

У вас в Красноярске. Максим усмехнулся про себя. Для этого старика он – тоже горожанин, приезжий. А для себя он – человек из будущего, который знает, что через шесть лет начнётся война, которая убьёт миллионы таких, как Дорофеич. Которая сожжёт эти деревни, перепашет поля снарядами, оставит воронки вместо домов.

– А заводы, говорите, строят? – спросил Максим, чтобы поддержать разговор. – Какие заводы?

– Да кто ж их разберёт, – старик помешал в чугунке длинной деревянной ложкой. – Красмаш, слышал небось? Завод военный, говорят, танки делать будут. Или пушки. Наш председатель ездил в город, рассказывал – строят там что-то огромное, рабочих тыщами набирают. Может, и тебе туда податься? У тебя руки золотые, глядишь, и пристроишься.

Красмаш. Завод, на котором Максим работал последние пять лет. В 1935 году его только начинали строить. Историю завода он знал: основан в 30-е годы, первые цеха запущены в 1936-м, а во время войны выдавал продукцию фронту. Теперь он сам оказался в том времени, когда завод ещё строился.

– Подумаю, – сказал Максим. – Сначала оклематься надо.

– Оклемаешься, – кивнул старик. – Ты молодой, здоровый. Вон рука у тебя жжёная, а не гниёт, не чернеет. Значит, жить будешь.

Он вытащил из печки чугунок, поставил на стол, налил в деревянную миску мутного варева, в котором плавали кусочки картошки и что-то, похожее на крупу. Протянул Максиму.

– Ешь. Больше нету ничего. Хлеб чёрствый, но я тебе дам.

Максим взял миску трясущимися руками. Горячая жидкость обожгла пальцы, но он не чувствовал боли. Он смотрел в миску и видел в ней не похлёбку, а всю свою прошлую жизнь, которая исчезла, растворилась, как сон.

Он вспомнил свой дом. Тёплый пол. Кофемашину. «Фёдора-2», стоящего на верстаке с недописанной программой. «Ниву» во дворе. Отца в Ачинске, которому он обещал приехать на выходные. Мать, которая умерла пять лет назад, но чья фотография стояла на полке в гостиной. Друзей, знакомых, соседей – всех, кого он больше никогда не увидит.

Их больше нет. Для них он исчез, пропал, может быть, погиб при взрыве. А для него они – ещё не родились. Их прадеды сейчас где-то живут, работают, любят, воюют. Целая цепочка жизней, которая приведёт к его родителям, к нему самому. И если он что-то изменит в этом времени, они могут просто исчезнуть.

Эта мысль ударила наотмашь. Максим замер с миской в руках, глядя в одну точку. А если он уже изменил? Самим фактом своего присутствия? Если его появление здесь – уже катастрофа для будущего?

– Ты ешь, ешь, – сказал старик, заметив его состояние. – Не думай ни о чём. Завтра новый день, там и думать будем. А сейчас ешь и спи. Сил набирайся.

Максим послушно зачерпнул ложкой похлёбку и отправил в рот. Вкуса он почти не чувствовал. Просто тёплая солёная жидкость, которая заполняла пустой желудок и согревала изнутри. Он ел медленно, методично, как выполнял любую работу – доводя до конца.

Доев, он вернул миску старику и снова лёг на солому. Старик укрыл его каким-то рваным тулупом, пахнущим овчиной и потом.

– Спи, Сергеич. Утро вечера мудренее.

Максим закрыл глаза. В темноте перед ним стояли лица: отца, мамы, коллег с завода. Потом они сменились лицами незнакомыми – людьми в старых фотографиях, крестьянами, рабочими, красноармейцами. Они смотрели на него с немым вопросом: ты кто? Ты зачем здесь?

Он не знал, что ответить.

Проваливаясь в сон, Максим вдруг отчётливо осознал одну вещь: назад дороги нет. Тот разряд, который перебросил его сюда, был случайностью. У него нет машины времени, нет способа вернуться. Он застрял в 1935 году навсегда. И теперь ему предстоит как-то выжить в этом чужом, страшном, голодном и холодном мире, где завтра могут арестовать, расстрелять, сослать, убить просто потому, что ты не такой, как все.

Но он выживет. Он инженер. Он умеет работать руками и головой. Он знает то, чего не знает никто в этом времени. И если судьба дала ему этот шанс – или это проклятие – он должен его использовать.

– Посмотрим, – прошептал Максим в темноту. – Посмотрим, кто кого.

За тонкой стенкой завывал февральский ветер. Где-то далеко, за десятки километров отсюда, строился Красмаш – завод, на котором он работал в будущем. Строился, чтобы через десять лет ковать оружие для победы.

Максим заснул, и ему снились странные сны. В них он шёл по бесконечному полю, усеянному танками. Танки стояли ржавые, мёртвые, и среди них бродил «Фёдор-2», жалобно скрипя сервоприводами и ища своего создателя.

Проснулся он от яркого света, бьющего в глаза. Сквозь мутный пузырь на окне пробивалось солнце – белое, холодное, зимнее. В избе было тепло, топилась печка, пахло хлебом и ещё чем-то съестным.

Максим сел. Тело слушалось лучше, голова почти не болела. Левая рука всё ещё горела, но уже не так сильно. Он посмотрел на неё – узор никуда не делся, но краснота вокруг него спала, линии стали бледнее, словно вживались в кожу.

– Проснулся? – старик сидел за столом и строгал ножом какую-то деревяшку. – Ну, доброе утро. Трое суток проспал. Я уж думал, не встанешь.

Трое суток? Максим попытался вспомнить, но в памяти был только тот первый разговор, а потом темнота.

– Долго, – сказал он.

– Организм молодой, восстанавливается, – старик отложил нож и подошёл. – Дай-ка руку гляну.

Максим протянул левую руку. Старик взял её, повертел, посмотрел на узор, покачал головой.

– Диво дивное. Молния, стало быть, пометила. У нас в деревне, годов двадцать назад, мужика тоже молнией убило. А на тебе только след. Значит, жить долго будешь.

Он отпустил руку и кивнул на стол.

– Садись, поешь. Хлеб я испёк, щи вчерашние остались. А после поговорить надо.

Максим сел за стол, с трудом сдерживая дрожь в руках. Еда была простой, грубой, но после трёх дней голода казалась невероятно вкусной. Он ел жадно, торопливо, давясь горячим хлебом.

Старик смотрел на него молча, потом заговорил:

– Ты, Сергеич, не из простых, я понял. Руки у тебя не крестьянские, хоть и в мозолях. Говоришь складно, не как наши мужики. И на руке у тебя знак. Ты, видать, человек учёный. Из тех, кого в городе инженерами зовут. Я прав?

Максим замер с ложкой в руке. Старик оказался наблюдательным. Не так прост, как кажется.

– Прав, – сказал он после паузы. – Я инженер. Работал на заводе.

– На каком? – старик прищурился.

– На Красмаше, – ответил Максим, решив, что врать бесполезно. – Только…

– Только? – подхватил старик.

– Только завод ещё не построили, – тихо сказал Максим. – Он будет построен через год. А я работал на нём… намного позже.

Старик смотрел на него долго, очень долго. В избе было тихо, только потрескивали дрова в печке.

– Ты это серьёзно, парень? – спросил он наконец. – Не шутишь?

– Не шучу, Дорофеич. Мне самому не верится. Но это правда. Я из будущего. Из две тысячи двадцать шестого года. Там тоже есть Красмаш, и я на нём работал. А потом случился несчастный случай, и я оказался здесь. Я понимаю, как это звучит…

Старик перекрестился.

– Господи Иисусе… – прошептал он. – Вот это дела… А ну, докажи. Скажи, что будет.

Максим задумался. Он не был историком, но основные вехи знал.

– Будет война, – сказал он. – Через шесть лет. С немцами. Страшная война, на четыре года. Миллионы погибнут. Но мы победим. Потом будет атомная бомба, полёт в космос, развал Союза… Много всего.

Старик слушал, не перебивая. Лицо его стало белым, как мел.

– Война, говоришь? С немцами? А мы-то с ними мирно живём. Торгуем. Дружбу водим.

– Мирно, – кивнул Максим. – Но это ненадолго. Гитлер придёт к власти, и начнётся.

– Гитлер? Это кто?

– Пока неизвестный. Но скоро станет известно. Очень скоро.

Старик помолчал, потом поднялся и подошёл к окну.

– А что мне с этой правдой делать, Сергеич? Кому сказать? Скажу – за сумасшедшего примут. Или за врага народа. А ты тут при чём? Зачем ты здесь?

– Не знаю, – честно ответил Максим. – Может, случайность. Может, судьба. Может, чтобы я что-то изменил. Только я не знаю, что именно. И не знаю, можно ли менять историю. Вдруг я сделаю хуже?

Старик обернулся, посмотрел на него долгим взглядом.

– А ты не делай хуже. Ты делай лучше. Ты инженер, говоришь? Значит, умеешь строить. Вот и строй. Помогай людям. А там – как Бог даст.

Максим кивнул. В словах старика была простая мудрость, которую он, с его техническим складом ума, как-то упустил из виду. Не надо пытаться объять необъятное. Надо делать то, что умеешь. А там видно будет.

– Спасибо, Дорофеич, – сказал он. – За всё спасибо. За то, что не выгнали. За то, что поверили.

– А я не знаю, верю ли, – усмехнулся старик. – Может, ты контуженый. Может, бредишь. Может, правда. Мне-то какая разница? Ты человек. Живой. Значит, помогать надо.

Он подошёл к сундуку в углу, покопался и вытащил старую, застиранную одежду – ватные штаны, телогрейку, шапку-ушанку, валенки.

– Одевайся. Мой покойный зятёк оставил. Примерно твоего росту был. Ходить будешь, показываться людям. А там решим, что дальше.

Максим взял одежду. Она пахла старостью, пылью, но была тёплой. Он начал одеваться, и каждое движение отзывалось болью в израненной руке, но он терпел.

Когда он оделся, старик оглядел его и кивнул.

– Ну, похож на человека. Пошли на улицу, покажу тебе деревню. И людей увидишь. Только помни: ты – Максим, племянник мой, из города приехал погостить. Понял? Никакого будущего, никакого Красмаша. Племянник, и всё.

– Понял, – сказал Максим. – Племянник.

Они вышли из избы. Февральское солнце слепило глаза. Снег скрипел под валенками. Воздух был чистый, морозный, пахло дымом из труб, навозом и свежестью.

Максим огляделся. Вокруг стояли такие же бревенчатые избы, крытые тёсом и соломой. Между ними петляли тропинки, протоптанные в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодезный журавль, бабы в ватниках и платках тащили вёдра с водой.

Он стоял посреди 1935 года, в деревне, которая через девяносто лет станет его родным посёлком с коттеджами, асфальтом и интернетом. Здесь не было ничего из того, что он знал. Только снег, мороз и люди, которым предстоит пережить страшную войну и великую эпоху.

– Ну что, Сергеич, – сказал старик, хлопнув его по плечу. – Добро пожаловать. Жить будем.

Максим глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом и жизнью.

– Будем, – ответил он. – Будем жить.