Текст книги "Инженер из будущего (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 10
Стройка века

После завтрака он поцеловал её, заглянул к спящему Ванятке и вышел. На улице уже светало, но солнце ещё не встало. Рабочий посёлок просыпался – хлопали двери, гремели вёдра, кто-то уже тащил воду из колонки.

Максим зашагал к зданию с красной крышей, которое вчера указал штатский. Это была контора стройки – двухэтажный бревенчатый дом, обшитый тёсом, с высоким крыльцом и вывеской: «Управление строительства завода № 4».

Внутри пахло бумагой, махоркой и крепким чаем. За деревянным барьером сидела женщина в тёмном платье и перебирала бумаги.

– Вы к кому? – спросила она, подняв голову.

– Мне назначено. Егоров Максим Сергеевич.

– А, Егоров, – она оживилась. – Вас ждут. Второй этаж, кабинет начальника строительства, товарищ Петров.

Максим поднялся по скрипучей лестнице, нашёл нужную дверь, постучал.

– Войдите!

В кабинете сидели трое. Тот самый штатский, что приезжал в деревню, военный инженер и ещё один – коренастый, лысоватый мужчина в простой рабочей одежде, с руками, сплошь покрытыми татуировками наколками.

– А, Егоров! – штатский поднялся, пожал руку. – Проходи, знакомься. Это товарищ Петров, начальник строительства. Это военинженер третьего ранга Соболев, от заказчика. А это…

– Я сам, – коренастый поднялся и протянул руку. – Громов, прораб. Слыхал про тебя. Говорят, технарь от бога.

– Работал, – скромно ответил Максим.

– Садись, – Петров указал на стул. – Разговор серьёзный.

Максим сел. Петров развернул на столе огромный чертёж.

– Вот, смотри. Завод строим. Девять основных цехов, плюс вспомогательные, плюс энергохозяйство, плюс жильё для рабочих. Сроки – жуткие. Москва требует сдать первую очередь к концу тридцать шестого. А у нас, сам видишь, – он ткнул пальцем в чертёж, – только котлованы пока.

Максим смотрел на чертёж. Типовой проект, ничего особенного. Цеха-коробки, стандартные пролёты, стандартное оборудование. Для тридцатых годов – нормально. Но он знал, что уже через пять лет здесь будут делать танки, которым потребуются совсем другие технологии.

– Мы тебя зачем позвали, – продолжил Петров. – У нас люди есть, рабочие есть, а толковых инженеров – раз-два и обчёлся. Те, что есть, больше по бумажной части. А ты, говорят, руками умеешь и головой. Мы тебе даём цех.

– Какой? – спросил Максим.

– Сборочный. Пятый по проекту. Но пока это просто поле. Твоя задача – построить его. С нуля. От фундамента до крыши. А потом – руководить. Людей дадим, материалы будем выделять, но спрашивать будем с тебя. Справишься?

Максим задумался. Цех, который нужно построить с нуля. Пятьсот рабочих. Огромная ответственность. И одновременно – шанс сделать всё правильно. Так, как нужно для будущего.

– Сколько времени? – спросил он.

– До конца года надо коробку возвести. Оборудование начнут ставить весной. Успеешь?

Максим прикинул. Если работать без раскачки, можно. Но надо сразу закладывать то, что пригодится потом. Увеличенные пролёты, усиленные перекрытия, запас по высоте. Для тяжёлых танков, которые пойдут через несколько лет. Если сейчас сделать стандартно, потом перестраивать будет поздно.

– Можно вопрос? – спросил он.

– Давай.

– Проект утверждён? Можно вносить изменения?

Петров переглянулся с военным.

– Какие изменения? – настороженно спросил тот.

– Высота пролётов. Несущая способность перекрытий. Фундаменты под тяжёлое оборудование. Если сейчас заложить запас, потом не придётся ломать.

Военный хмыкнул.

– А на какой запас? Ты что, знаешь, какое оборудование там будет через пять лет?

– Предположить могу, – осторожно сказал Максим. – Техника развивается быстро. Сегодня танк весит двадцать тонн, завтра будет тридцать, послезавтра – пятьдесят. Если цех не рассчитан, придётся новый строить. А время и деньги…

Петров задумался.

– Резонно, – сказал он. – Только проект утверждён в Москве, любое изменение – согласование, волокита, задержки.

– А если сделать без согласования? – спросил Максим. – По факту. Фундаменты заложить глубже, колонны усилить, перекрытия – толще. Визуально не отличишь, а запас будет.

Военный усмехнулся.

– Хитро. Рисково. Но если получится, молодцом будешь.

– А если проверка? – спросил Петров.

– Проверка будет смотреть чертежи, а не ковырять фундамент, – ответил Максим. – Сделаем чертежи, как в проекте, а в натуре – с запасом. Главное, чтобы материалов хватило.

– Материалы… – Петров почесал затылок. – С материалами туго. Лишнего не дадут.

– Тогда будем экономить на другом. На отделке, на временных сооружениях. Лишний бетон в фундамент – это надёжность.

Они помолчали. Потом Громов, прораб, который до сих пор молчал, вдруг заговорил.

– Парень дело говорит, – сказал он густым басом. – Я тридцать лет на стройках, знаю. Если сразу не заложить, потом локти кусать будешь. Давайте рискнём.

Петров посмотрел на военного. Тот кивнул.

– Ладно, – решил Петров. – Твоя взяла, Егоров. Действуй. Но если что пойдёт не так – отвечать тебе.

– Согласен, – твёрдо сказал Максим.

– Тогда пошли, покажу твоё хозяйство.

Они вышли из конторы и направились к стройке. Громов шёл рядом, внимательно поглядывая на Максима.

– Слушай, парень, – сказал он тихо, когда Петров и военный чуть отстали. – Ты откуда такие штуки знаешь? Про запасы, про усиление? Небось, не в книжках вычитал?

– Работал, – коротко ответил Максим.

– Работал, – хмыкнул Громов. – Ладно, молчу. Твоё дело. Но если дело знаешь – я с тобой. Мне такие нужны. А то кругом одни бумажные души.

Они подошли к огромному котловану. Метров сто в длину, пятьдесят в ширину, глубиной метра три. На дне копошились люди – таскали землю, долбили мёрзлые комья, грузили на тачки.

– Вот, – Петров обвёл рукой. – Твой цех. Пятый сборочный. Сейчас тут просто яма. К осени должна быть коробка. Стены, крыша, перекрытия. К зиме – отопление, свет, краны. Людей дадим пятьсот. Пока – триста, остальные подойдут, когда жильё достроят.

Максим смотрел на этот котлован, на этих людей, на груды брёвен и досок вокруг, и в голове уже выстраивалась картина. Вот здесь – въездные ворота, чтобы танки заходили своим ходом. Здесь – крановые пути, мостовые краны грузоподъёмностью не меньше пятидесяти тонн, а лучше заложить на сто. Здесь – сборочные стенды, с усиленным полом, чтобы выдерживали вибрацию. Здесь – склад комплектующих, с хорошей вентиляцией, потому что сварка будет, краска, химия.

– Сколько кранов заложено? – спросил он.

– По проекту – два, по пять тонн, – ответил Петров.

– Маловато. Надо минимум четыре, и грузоподъёмность – двадцать пять, а лучше пятьдесят.

Петров присвистнул.

– Ты что, крейсер собираешься собирать?

– Танки, – спокойно ответил Максим. – Тяжёлые. Если война, лёгкие не помогут.

Слово «война» заставило всех замолчать. В тридцать пятом об этом старались не говорить, но все чувствовали – грядет.

– Ладно, – Петров вздохнул. – Краны – это отдельная песня. Их ещё заказать надо, получить, смонтировать. Если увеличивать грузоподъёмность, это новые чертежи, новые согласования, новые сроки.

– А если старые, но усилить? – предложил Максим. – Фермы подкрановых путей рассчитать на большую нагрузку, а сами краны пока поставить лёгкие. Потом, когда появятся тяжёлые, пути уже готовы.

Громов хлопнул себя по лбу.

– Голова! Точно. Пути усилить, а краны потом. Так можно.

– Можно, – согласился Петров. – Ладно, черти. Завтра чтобы были расчёты.

– Будут, – пообещал Максим.

Они обошли всю площадку. Максим задавал десятки вопросов – про грунты, про уровень грунтовых вод, про подъездные пути, про энергоснабжение, про складские помещения, про бытовки для рабочих. Петров и Громов отвечали, иногда удивлённо переглядываясь – слишком глубоко копал новичок, слишком много знал.

К обеду они вернулись в контору. Максима познакомили с начальником снабжения, с главным инженером, с нормировщиками. Все смотрели на него с интересом и лёгким недоверием – молод, слишком молод для такой должности.

– Не смотри, что молодой, – сказал Громов, заметив их взгляды. – Башковитый. Мы с ним поработаем – увидите.

После обеда Максиму выделили комнатушку в конторе – маленькую, с одним окном, столом, парой стульев и кульманом в углу. На стене повесили план стройки.

– Твоя штаб-квартира, – сказал Петров. – Сиди, думай, черти. А завтра утром – знакомство с бригадирами.

Максим остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на стройку. Тысячи людей копошились внизу, как муравьи. Тачки, лопаты, носилки, лошади с телегами. Ни одного крана, ни одной машины – только человеческая сила и лошадиная.

А через несколько лет здесь будет стоять огромный завод, который даст фронту тысячи танков. Он знал это точно. И от того, как он построит свой цех, зависит, сколько танков выйдет из его ворот, и насколько хорошими они будут.

Он сел за стол, развернул чистый лист бумаги, взял карандаш. И начал чертить.

Первым делом – фундаменты. Он знал, что в этих местах грунты сложные, пучинистые. Значит, надо закладывать глубже, ниже глубины промерзания. И обязательно – песчаная подушка, дренаж, гидроизоляция. В проекте этого не было, экономили. Но если фундамент поведёт через год-два, весь цех встанет.

Он набросал схему усиленного фундамента – столбчатого, с глубоким заложением, с ростверком. Потом – колонны. В проекте были деревянные. Дерево в цехе, где будут варить, красить, где искры летят? Безумие. Нужен металл. Или железобетон. Но металла в стране не хватает, железобетон сложнее в изготовлении. Но дерево – нельзя. Никак нельзя.

Он задумался. Если просить металл, не дадут – лимиты. Значит, надо убедить, что дерево пожароопасно, что военная приёмка не пропустит. Это аргумент.

Дальше – перекрытия. В проекте – деревянные фермы. Опять дерево. Надо менять на металл или железобетон. Хотя бы основные несущие конструкции.

Крановые пути – обязательно с запасом. Рассчитать на кран пятьдесят тонн, а поставить пока десятитонные. Пути должны быть жёсткими, с усиленными подкрановыми балками.

Ворота – широкие, высокие, чтобы танк проходил с запасом. В проекте – стандартные, для грузовиков. Танк шире и выше.

Полы – бетонные, армированные, с упрочнённой поверхностью. Чтобы выдерживали вес гусеничной техники.

Вентиляция – мощная, принудительная, с отсосом от сварочных постов. В проекте – естественная, через окна. Сварка убьёт людей.

Освещение – верхнее, с лампочками в защитных колпаках. И аварийное освещение отдельно.

Пожарная безопасность – гидранты, ящики с песком, огнетушители. Обязательно.

Он писал и чертил, не замечая времени. За окном стемнело, кто-то зажёг лампу в коридоре. Вошёл Громов, принёс кружку чая и бутерброд.

– Работаешь? – спросил он, глядя на испещрённый чертежами лист.

– Работаю, – Максим потянулся, хрустнув шеей. – Много чего надо переделать.

– Покажи.

Максим показал. Громов смотрел, хмыкал, качал головой.

– Это ж сколько материалов надо? Где ж мы столько возьмём?

– Будем экономить на другом. На бытовках, на временных складах. Сделаем временное – из досок, а основное – на совесть.

– Рисково, – сказал Громов. – Но правильно. Я с тобой.

Они проговорили до ночи. Громов рассказывал о людях, о бригадирах, о том, кто на что способен. Максим слушал, запоминал, делал пометки.

Домой он вернулся за полночь. Наталья не спала, ждала с ужином. Ванятка давно спал в своей комнате.

– Ты чего так поздно? – спросила она, накрывая на стол.

– Работа, – устало ответил Максим. – Много работы.

– Тяжело?

– Интересно. Построим тут такое… ахнешь.

Она улыбнулась, погладила его по голове.

– Ешь давай. А то похудеешь совсем.

Он поел и рухнул в кровать. Наталья прижалась к нему, и он уснул почти мгновенно, провалившись в чёрную пустоту без снов.

Утро началось снова затемно. Наталья проводила его, сунув в карман узелок с едой.

– Не голодай, – сказала она. – Там пирожки с картошкой.

– Спасибо, родная.

На стройке уже кипела работа. Максим прошёл в контору, разложил вчерашние чертежи, начал править, дописывать. Через час за ним пришли.

– Егоров, народ собрали. Пошли знакомиться.

В большой комнате, видимо, бывшей столовой, толпились люди. Человек двадцать – бригадиры, прорабы, мастера. Все в рабочей одежде, с усталыми, обветренными лицами. Смотрели на Максима с любопытством и недоверием.

– Товарищи! – Петров поднял руку. – Это Егоров Максим Сергеевич. Назначается начальником строительства пятого сборочного цеха. Прошу любить и жаловать.

Молчание. Потом один из бригадиров, здоровенный мужик с рыжей бородой, хмыкнул.

– Молодой больно. Сколько лет-то?

– Двадцать шесть, – соврал Максим, помня про паспорт.

– А опыта где набрался?

– Работал. На разных стройках. Технику знаю. Людей уважаю.

– А чего ж к нам приехал?

– Дело делать, – твёрдо сказал Максим. – Завод нужен стране. Танки нужны. Если будем время тянуть, враги не будут ждать.

Слово «враги» заставило всех притихнуть. Рыжий бригадир почесал бороду.

– Ну, допустим. А что делать будем? Рассказывай.

Максим вышел вперёд, развернул чертёж, принесённый с собой.

– Смотрите. Вот наш цех. Фундаменты – вот здесь, колонны – здесь, крановые пути – вот так. Нам нужно к осени возвести коробку. Стены, крыша, перекрытия. И сразу закладывать усиление под тяжёлые краны и тяжёлые танки. Если сейчас сделать как попало, через пару лет всё переделывать. А у нас не будет ни времени, ни денег.

– А материалы где брать? – спросил другой бригадир, худой, с пронзительным взглядом.

– Материалы будем выбивать. Я возьму на себя снабжение. Ваше дело – работать быстро и качественно. Бригады распределим так… – он развернул другой лист, с графиком работ. – Землекопы – готовят котлован под фундаменты. Бетонщики – заливают. Плотники – опалубка. Арматурщики – каркасы. Кровельщики – потом. Работаем в две смены, а если надо – в три. За переработку – доплата.

Мужики зашевелились, загудели. Видно было, что такой чёткости они не ожидали.

– А сам ты где будешь? – спросил рыжий.

– Здесь. С утра до ночи. Вместе с вами. Если проблема – сразу ко мне. Если не могу решить – к Петрову. Но сначала ко мне.

– Ну, давай, – рыжий протянул руку. – Я Ермолаев, бригадир землекопов. Попробуем.

За ним потянулись остальные. Кто-то жал руку, кто-то просто кивал. Недоверие оставалось, но первый шаг был сделан.

После знакомства Максим пошёл на стройку. Вместе с Громовым они обошли котлован, уточнили разметку, проверили, где что стоит. Максим сразу заметил несколько ошибок – колышки были забиты не там, где надо, линии разметки съехали.

– Это кто делал? – спросил он.

– Геодезисты наши, – вздохнул Громов. – Кривые руки.

– Переделать. Срочно. Если фундамент уйдёт в сторону, потом всё встанет.

– Сделаем.

К обеду привезли первую партию леса. Максим проверил качество – сыроват, но для опалубки сойдёт. Начали ставить опалубку под первые фундаменты.

Вечером он снова сидел в конторке, правил чертежи, писал заявки на материалы. В дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Ермолаев, рыжий бригадир.

– Максим, тут такое дело… – он мялся. – Люди спрашивают: ты надолго к нам? Или так, на месяц-другой?

– Надолго, – ответил Максим. – Пока цех не сдам. А потом, наверное, в нём и останусь работать.

– А семья у тебя есть?

– Есть. Жена, сын. В бараке живём, во втором.

– Это хорошо, – Ермолаев кивнул. – Семейный – значит, надёжный. А то у нас тут начальники меняются как перчатки. Один придёт, накричит, наобещает, а через месяц его уже нет. А ты, гляжу, другой.

– Другой, – согласился Максим. – Я не люблю бросать дела.

– Ну, давай, работай. Я пойду, а то смена кончается.

Он ушёл, а Максим снова уткнулся в чертежи.

Неделя пролетела как один день. Максим почти не вылезал со стройки. Спал по четыре-пять часов, ел на ходу, но успевал везде. Проверял фундаменты, ругался с поставщиками, мирил бригадиров, лазил в котлован, мерял уровни, считал кубометры.

Люди понемногу привыкали к нему. Видели, что он не боится испачкать руки, что сам лезет в самую грязь, что понимает в работе не хуже любого профессионала. Уважение росло.

Громов был рядом постоянно. Они стали хорошей командой – Громов знал людей и местные условия, Максим – технологию и перспективу.

– Слушай, – сказал однажды Громов. – А откуда ты про фундаменты так хорошо знаешь? Прямо как институт кончал.

– Кончал, – коротко ответил Максим.

– А где?

– В Москве.

– В Москве, – Громов покачал головой. – Далеко. Ладно, молчу.

К концу недели залили первые фундаменты. Максим сам проверил бетон – простучал, поцарапал, подождал схватывания. Качество было хорошее, марка выдержана.

– Можно ставить колонны, – сказал он.

– А колонны где? – спросил Громов.

– Заказаны. Через неделю привезут.

– Металл?

– Металл. Я выбил.

Громов присвистнул.

– Ну ты даёшь. Металл сейчас на вес золота. Как выбил?

– Сказал, что для обороноспособности. Помогло.

Они рассмеялись.

Домой Максим приходил затемно, падал на кровать и засыпал. Наталья не жаловалась, только кормила, поила чаем, гладила по голове.

– Устал? – спрашивала она.

– Устал, – отвечал он. – Но дело идёт.

– Ванька скучает. Спрашивает, когда папа придёт.

– В выходные, – обещал он. – В выходные будем вместе.

Но выходные наступали, и Максим снова уходил на стройку. Не мог иначе. Слишком много было дел, слишком много зависело от него.

Однажды, в середине недели, он вернулся пораньше. Ванятка ещё не спал и, увидев отца, бросился к нему с радостным визгом.

– Папа! Папа пришёл!

Максим подхватил его, закружил.

– Соскучился?

– Ага! А ты мне обещал про танки рассказать.

– Расскажу, – пообещал Максим. – Обязательно.

Наталья смотрела на них, стоя в дверях, и улыбалась.

– Ужинать будете?

– Будем, – ответил Максим, ставя Ванятку на пол. – И рассказывать.

Они сели за стол. Максим ел и рассказывал про стройку, про цех, про то, как будут собирать танки. Ванятка слушал, раскрыв рот, и задавал бесконечные вопросы.

– А танк большой? А пушка у него есть? А он стреляет?

– Стреляет, – отвечал Максим. – Очень сильно стреляет.

– А ты построишь такой?

– Построю. И ты, когда вырастешь, может быть, тоже построишь.

– Я хочу! – заявил Ванятка. – Я буду танки строить!

Наталья рассмеялась, погладила сына по голове.

– Вырастешь – увидим.

После ужина Максим уложил Ванятку, почитал ему книжку (единственную, что была – старый букварь), и вернулся на кухню. Наталья мыла посуду.

– Хороший у нас сын, – сказал он, обнимая её со спины.

– Хороший, – согласилась она. – И отец у него хороший.

– Я не отец ему, – тихо сказал Максим.

– Ты, – твёрдо ответила она, поворачиваясь к нему. – Ты его отец. Настоящий. Кто родил – не важно. Важно, кто воспитал.

Он прижал её к себе.

– Спасибо, – прошептал он.

– За что?

– За то, что ты есть.

Они стояли, обнявшись, в маленькой кухне, за окном которой шумела ночная стройка. Где-то гудели лебёдки, перекликались рабочие, стучали топоры. Жизнь кипела, не останавливаясь ни на минуту.

А у них был свой маленький островок тепла и любви. Посреди этой огромной, страшной, голодной страны, которая готовилась к великой войне.

Максим закрыл глаза и подумал: вот оно, счастье. Обыкновенное, человеческое. Ради этого стоило родиться в двадцать первом веке, провалиться в тридцать пятый, работать до седьмого пота и не знать, что будет завтра.

Ради этого стоило жить.

Глава 11
Гроза на западе

Пока Максим дни и ночи пропадал на стройке, пока Наталья обживала новую квартиру и привыкала к городской жизни, пока Ванятка бегал по двору с соседскими ребятишнями и с восторгом рассказывал всем, что его папа строит танки, – в далёкой Германии происходили события, которые через несколько лет перевернут жизнь миллионов людей. И Максим, единственный из всех, знал об этом. Знал точно, до мельчайших подробностей. Знал даты, имена, цифры. И эта ноша лежала на его плечах тяжёлым грузом, о котором он не мог рассказать никому.

Вечерами, когда Наталья засыпала, Максим часто лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, что происходит там, на западе. В его памяти всплывали учебники истории, документальные фильмы, рассказы ветеранов. Он знал эту эпоху так, словно прожил её сам. И теперь, оказавшись в самом её сердце, он наблюдал за тем, как разворачивается трагедия, которую нельзя остановить.

1935 год. Год, который стал переломным для нацистской Германии. Год, когда Гитлер окончательно сбросил маску умеренности и начал действовать открыто, нагло, не считаясь ни с какими международными договорами.

Зима в Германии выдалась холодной, но в партийных кругах было жарко. Адольф Гитлер, чувствуя свою растущую силу, готовился к решительным действиям. Он уже два года находился у власти, и за это время успел многое: уничтожил оппозицию, подчинил себе все сферы жизни, начал перевооружение армии. Но этого было мало. Ему нужна была война. Война, которая даст Германии жизненное пространство на востоке, о котором он писал в запрещенной книге. И для этой войны нужна была армия, нужны были танки, самолёты, пушки. И нужна была единая нация, сплочённая вокруг фюрера и очищенная от внутренних врагов.

Главным врагом были евреи. Гитлер ненавидел их с маниакальной страстью, приписывая им все беды Германии – поражение в Первой мировой войне, экономический кризис, распространение коммунизма. Эта ненависть была не просто личной причудой, а основой нацистской идеологии. И к 1935 году она начала принимать законодательные формы.

В начале года, 30 января, Гитлер выступил в рейхстаге с речью, в которой в очередной раз обвинил евреев во всех смертных грехах. Он говорил о «международном еврействе», которое якобы стремится уничтожить Германию, и призывал к «расовой гигиене». Речь транслировалась по радио, и миллионы немцев слушали её, затаив дыхание. Многие верили. Многие аплодировали. Многие предпочитали молчать.

В феврале по Германии прокатилась волна новых ограничений. Евреям запретили вывешивать немецкие флаги, их увольняли с государственной службы, им запрещали вступать в браки с арийцами. Всё это делалось под видом «защиты немецкой чести».

Но Гитлер понимал, что нужен не просто набор указов, а стройная законодательная система, которая раз и навсегда определит, кто есть кто в Третьем рейхе. Кто имеет право называться немцем, а кто – лишь «подданный», лишённый всех прав. Эта система должна быть юридически безупречной, чтобы никакой суд не мог оспорить её. И он поручил разработать её своим юристам.

Тем временем в Германии кипела жизнь. Строились автобаны, маршировали колонны штурмовиков, гремели оркестры на партийных съездах. Безработица сокращалась, экономика оживала – во многом благодаря военным заказам. Люди начинали верить, что Гитлер действительно вытащил страну из пропасти. Они не замечали, или не хотели замечать, что за этим благополучием стоит подготовка к большой войне.

16 марта 1935 года произошло событие, которое потрясло Европу. Гитлер объявил о введении всеобщей воинской повинности. Это был прямой вызов Версальскому договору, который ограничивал немецкую армию ста тысячами человек и запрещал призыв. Франция и Британия выразили протест, но никто не решился применить силу. Гитлер понял: ему всё позволено.

Вермахт, как теперь назывались вооружённые силы Германии, начал стремительно расти. Создавались новые дивизии, строились танки и самолёты, хотя по Версальскому договору Германии запрещалось иметь танковые и военно-воздушные силы. Гитлер лично курировал программу перевооружения, встречался с генералами, промышленниками, инженерами. Он торопил их: время работает против нас, надо успеть, пока западные державы не опомнились.

Летом 1935 года насилие против евреев усилилось. Штурмовики громили магазины, избивали прохожих, оскверняли синагоги. Это вызывало беспокойство даже в самом нацистском руководстве: слишком явные погромы могли испортить международный имидж Германии накануне Олимпийских игр, которые должны были пройти в Берлине в 1936 году. Гитлер приказал временно придержать «стихийные» выступления, но дал понять, что готовит нечто большее.

В августе, готовясь к Олимпиаде, нацисты постарались убрать с улиц явные признаки антисемитизма. Убрали таблички «Евреям вход воспрещён», приглушили пропаганду. Мир должен был увидеть цветущую, мирную, гостеприимную Германию. Но за этим фасадом продолжалась работа по созданию расовых законов.

В начале сентября 1935 года в Нюрнберге открылся очередной съезд нацистской партии. Гитлер назвал его «съездом свободы» – имея в виду свободу от оков Версаля. Съезд был обставлен с невиданной помпой: факельные шествия, парады, оркестры, многотысячные толпы, скандирующие Гитлер, стоя в открытом автомобиле, принимал парады, произносил речи, позировал кинооператорам. Всё это снималось для документального фильма.

Но главное событие происходило за закрытыми дверями. Гитлер поручил своим юристам в срочном порядке, буквально за несколько дней, разработать законы, которые юридически оформят расовую политику нацистов. Он торопил их: законы должны быть готовы к 15 сентября, к заключительному заседанию рейхстага, которое проходило в Нюрнберге в рамках съезда.

Работа кипела. Юристы корпели над формулировками, пытаясь дать точное определение тому, кто считается евреем, а кто – арийцем. Это было непросто: в Германии жили сотни тысяч людей со смешанным происхождением, дети от смешанных браков, люди, чьи предки приняли христианство поколения назад. Как быть с ними?.

Сам Гитлер метался между разными вариантами, не в силах принять окончательное решение. Он то склонялся к жёсткой линии – считать евреем любого, у кого хоть один еврейский предок, то смягчал позицию, опасаясь, что слишком суровые законы оттолкнут потенциальных союзников за границей. В конце концов он предоставил решать юристам, лишь задав общее направление: законы должны защитить немецкую кровь от смешения с низшими расами.

15 сентября 1935 года. Нюрнберг. Зал заседаний рейхстага, переполненный депутатами в коричневой форме. На трибуне – Адольф Гитлер. Он говорит о величии Германии, о необходимости защитить нацию от вырождения, о чистоте крови. В зале – гробовая тишина, только изредка её прерывают возгласы одобрения.

Затем он объявляет о принятии двух законов, которые войдут в историю как Нюрнбергские расовые законы.

Первый – «Закон о гражданстве рейха». Он делил всех жителей Германии на две категории: граждан и подданных. Гражданином мог быть только тот, кто имел «немецкую или родственную кровь». Евреи, цыгане, чернокожие лишались гражданства и становились просто подданными, не имеющими политических прав. Они не могли голосовать, занимать государственные должности, служить в армии. Фактически они превращались в людей второго сорта в собственной стране.

Второй – «Закон об охране немецкой крови и немецкой чести». Он запрещал браки и внебрачные отношения между евреями и немцами. Евреям запрещалось нанимать прислугу из немок моложе 45 лет. Им запрещалось вывешивать немецкий флаг. Нарушителей ждало тюремное заключение.

Законы были приняты единогласно. Депутаты встали и прокричали Гитлеру. Никто не возражал, никто не вышел из зала. Германия сделала ещё один шаг к пропасти.

После принятия законов началась кропотливая работа по их толкованию и применению. Нужно было определить, кто именно подпадает под действие законов. Юристы ввели понятие «мишлинг» – человек со смешанным происхождением. В зависимости от количества еврейских предков мишлинги делились на категории: полные евреи, полуевреи, четверть-евреи. Для каждой категории были свои правила. Например, полуевреи могли сохранить гражданство, если они не состояли в браке с евреями и не исповедовали иудаизм. Но на практике их жизнь становилась невыносимой.

Особенно жёстко преследовались так называемые «расовое осквернение» – интимные отношения между евреями и немцами. Гестапо и полиция активно выявляли такие случаи, возбуждали дела, сажали в тюрьмы. Суды, следуя указаниям сверху, выносили суровые приговоры. Иногда достаточно было простого поцелуя, чтобы получить два года тюрьмы.

В последующие месяцы, после принятия Нюрнбергских законов, по Германии прокатилась волна новых репрессий. Еврейских судей и прокуроров отстраняли от должности, еврейских врачей лишали права лечить немцев, еврейских учителей увольняли из школ. Евреев выгоняли из театров, кино, ресторанов, парков, библиотек. Им запрещали покупать газеты, слушать радио, держать домашних животных. Их имена стирали с памятников павшим в Первую мировую войну.

В октябре 1935 года вышел указ, предписывающий еврейским кинопредпринимателям продавать свои кинотеатры. В ноябре еврейские чиновники, ещё остававшиеся на службе, были окончательно уволены. В декабре начались массовые увольнения евреев из частных компаний.

Но преследовались не только евреи. Под действие расовых законов подпадали и цыгане, которых нацисты считали «асоциальными элементами» и «расово неполноценными». Их также лишали гражданства, запрещали браки с немцами, отправляли в концлагеря. К 1935 году в Германии уже действовало несколько концентрационных лагерей – Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен. Туда отправляли политических противников, «асоциальных элементов», гомосексуалов, а теперь и «расовых преступников».

В ноябре 1935 года вышло дополнение к Нюрнбергским законам, окончательно определявшее, кого считать евреем. Евреем признавался любой, у кого хотя бы трое из четырёх дедушек и бабушек были евреями. Полуевреи, имевшие двух еврейских предков, подлежали особым правилам: если они состояли в браке с евреем или исповедовали иудаизм, они тоже считались евреями. Если нет – могли считаться мишлингами первой степени, с ограниченными правами. Четверть-евреи с одним еврейским предком имели больше прав, но всё равно считались «подозрительными».

Эта бюрократическая машина работала без сбоев. Тысячи людей заполняли анкеты, доказывая своё арийское происхождение, предъявляя свидетельства о рождении, браке, крещении. Те, кто не мог доказать, теряли работу, имущество, права, свободу. Многие пытались эмигрировать, но это было сложно: западные страны не спешили принимать беженцев, а нацисты обкладывали эмиграцию огромными налогами, забирая почти всё имущество.

В то время как Германия погружалась во мрак расизма и милитаризма, в далёком Красноярске Максим Егоров строил свой цех. Он не знал всех этих подробностей – газеты в СССР писали о Германии скупо, в основном о классовой борьбе и зверствах фашистов. Но он знал главное: через шесть лет начнётся война. Чудовищная, страшная, унесшая миллионы жизней. И он должен сделать всё, чтобы его страна встретила её во всеоружии.

Вечером, возвращаясь со стройки, он часто останавливался на мосту через Качу и смотрел на запад. Туда, где за тысячи километров, в Нюрнберге, Берлине, Мюнхене, принимались законы, ковалось оружие, маршировали колонны. Там готовилась буря, которая обрушится на его новую родину. На Наталью, на Ванятку, на всех этих людей, которые сейчас просто живут, работают, любят, не зная, что их ждёт.