Текст книги "Инженер из будущего (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4
Соседи

Первая неделя в 1935 году выдалась для Максима временем открытий. Открытий болезненных, странных, иногда смешных, а иногда до слёз горьких.

Он жил у Дорофеича, спал на сеновале, ел скудную крестьянскую еду и постепенно привыкал к мысли, что это теперь его жизнь. Другой нет. И не будет.

Старик оказался кладезем житейской мудрости. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, но всегда был рядом, когда требовалась помощь или совет. По утрам они топили печь, варили похлёбку, а потом Дорофеич уходил по своим делам – в колхозную конюшню, к соседям, или просто сидел на завалинке, грелся на скупом февральском солнце и курил самокрутку с вонючей махоркой.

Максим отлёживался. Рука болела, но уже не так сильно, узор на коже побледнел и теперь напоминал не свежий ожог, а старый шрам, оставшийся после неудачного контакта с электричеством. Он разглядывал его подолгу, пытаясь понять природу. Это был не просто рисунок – линии имели сложную, почти геометрическую структуру, напоминающую дорожки печатных плат. Иногда ему казалось, что под кожей что-то пульсирует, слабо, едва заметно, но стоит прислушаться к ощущениям – и пульсация исчезает.

– Спишь, Сергеич? – Дорофеич просунул голову в приоткрытую дверь. – Выходи, дело есть.

Максим выбрался из-под тулупа, натянул ватник и вышел на крыльцо. День стоял ясный, морозный. Снег искрился так, что глазам больно. Дорофеич стоял у поленницы и задумчиво почёсывал затылок.

– Дровишки кончаются, – сказал он. – В колхозе, конечно, дадут, но сам понимаешь, по блату, по знакомству. А мне уже тяжело махать топором. Семьдесят три года, Сергеич, не шутка. Поможешь?

– Конечно, – Максим оживился. Дело, работа – это было то, что могло отвлечь от тяжёлых мыслей. – Где топор?

– Топор-то есть, – Дорофеич усмехнулся в седые усы. – Да ты хоть раз в руках его держал, топор-то? Руки у тебя, видать, к другому приучены.

– Держал, – Максим вспомнил, как строил дом. Топор он тогда использовал, но больше для грубой работы, основное делалось современными инструментами. Но навык остался. – Справлюсь.

Дорофеич принёс топор – старый, заточенный до блеска, с топорищем, отполированным ладонями до гладкости стекла. Максим взял его, прикинул вес, балансировку. Инструмент был хороший, настоящий, рабочий.

– Пойдём, покажу делянку.

Они вышли за околицу. Деревня Солонцы оказалась небольшой – дворов сорок, не больше. Избы стояли вдоль одной улицы, утопающей в снегу. Где-то лаяли собаки, скрипел колодец, бабы в ватниках и платках тащили воду. Мужиков почти не было видно – либо на работе в колхозе, либо в городе на стройках, либо… Максим знал это «либо». Либо убиты на той войне, которую здесь называли Германской, либо умерли от голода и болезней.

За околицей начинался лес. Берёзы, осины, кое-где сосны. Дорофеич указал на поваленные стволы, присыпанные снегом.

– Сухостой. В колхозе разрешили взять, всё равно гнить будет. Распилишь на чурбаки, расколешь, к дому перетаскаем. Недели на две хватит.

Максим осмотрел стволы. Работа предстояла серьёзная, но он не боялся физического труда. В конце концов, он дом построил своими руками, а это не чета дровам.

– Сделаем, – сказал он и взялся за пилу.

Часа через три, когда солнце начало клониться к закату, Максим уже прилично наломался. Спина ныла, ладони горели, но поленница у дома Дорофеича заметно выросла. Старик приносил ему воду, смотрел с одобрением и приговаривал:

– Ишь ты, городской, а как машет. Видать, не зря тебя судьба ко мне закинула. Помощник будешь.

Максим разогнулся, вытер пот со лба (несмотря на мороз, работа согрела его так, что хоть раздевайся) и вдруг услышал голоса. Женский голос и детский, тоненький, плаксивый.

Он обернулся.

По улице, мимо дома Дорофеича, шла молодая женщина. Шла тяжело, сгибаясь под тяжестью двух полных вёдер, подвешенных на коромысле. Рядом с ней плёлся маленький мальчик, лет четырёх, в огромном ватнике и шапке, закрывающей пол-лица. Мальчик хныкал и хватался за подол материнской юбки.

– Мам, ма-ам, я есть хочу…

– Потерпи, Ванятка, – голос у женщины был усталый, но мягкий. – Домой придём, там картошка есть. С молоком.

Максим замер, глядя на неё. Она была… красивой. Не той стерильной, глянцевой красотой, к которой он привык в двадцать первом веке, а какой-то другой, настоящей. Русые волосы выбивались из-под платка, щёки раскраснелись на морозе, глаза – большие, серые, с длинными ресницами – смотрели устало, но в них было столько жизни и тепла, что Максим почувствовал, как ёкнуло сердце.

Женщина поравнялась с ним, скользнула взглядом и вдруг споткнулась. Ведро качнулось, вода плеснула через край, облив её валенки. Она вскрикнула, попыталась удержать равновесие, но коромысло соскользнуло с плеча, и оба ведра полетели в снег, расплёскивая воду во все стороны.

– Чёрт! – вырвалось у неё. Она присела на корточки, глядя на пустые вёдра, и по лицу её побежали слёзы. – Воды-то… за водой за пять вёрст ходила… Ванятка, ну как же ты…

Мальчик испуганно смотрел на мать и тоже начинал хныкать громче.

Максим не думал. Он просто рванул к ней, подхватил вёдра, поставил их прямо.

– Не плачьте, – сказал он. – Я помогу. Где колодец?

Женщина подняла на него заплаканные глаза. Они были огромные, мокрые, и Максим почувствовал, как внутри что-то переворачивается.

– Да вон там, за поворотом, – она махнула рукой. – Только далеко, я сама…

– Сидите здесь, – перебил Максим. Он подхватил вёдра, прикинул, как удобнее их нести, и быстрым шагом направился к колодцу.

Колодец оказался старым, с журавлём, который скрипел так, что, казалось, вот-вот развалится. Максим быстро набрал два ведра, пристроил коромысло на плечо (навыков ношения коромысла у него не было, но он быстро сообразил, как это делается) и двинулся обратно.

Женщина стояла на том же месте, прижимая к себе мальчика и глядя на него с удивлением и надеждой.

– Вы… – начала она, когда Максим поставил вёдра перед ней. – Спасибо вам. А вы кто? Я вас раньше не видела.

– Племянник я Дорофеича, – сказал Максим, вспомнив легенду. – Максим. Из города приехал погостить.

– А, вон оно что, – женщина улыбнулась, и улыбка её преобразила лицо. – А я Наталья. Наталья Петровна Ковалёва. Мы с Дорофеичем соседи, через два дома живём.

Она протянула руку, и Максим пожал её. Ладонь у неё была маленькая, но мозолистая, рабочая.

– А это Ванятка, сын мой, – она погладила мальчика по голове. – Скажи дяде спасибо, Ваня.

– Пасибо, – пробубнил мальчик из-под шапки и снова захныкал: – Мам, есть хочу…

– Я провожу вас, – сказал Максим. – Вёдра тяжёлые.

– Да что вы, не надо, я сама…

– Я провожу, – повторил он тоном, не терпящим возражений.

Он подхватил вёдра, и они пошли по улице. Ванятка семенил рядом, то и дело спотыкаясь и хватаясь то за мать, то за Максима.

Дом Натальи оказался таким же, как у Дорофеича – бревенчатый, с маленькими окнами, крытый тёсом. Только чуть побольше и чуть поухоженнее. Калитка была покрашена, наличники резные.

Максим занёс вёдра в сени, поставил на лавку.

– Спасибо вам огромное, – Наталья сняла платок, тряхнула волосами. – Вы даже не представляете, как выручили. Я сегодня с утра на ферме, потом за водой, Ванятку из садика забрала… Совсем вымоталась. А тут ещё эти вёдра…

Она всхлипнула, снова сдерживая слёзы. Максиму стало неловко. Он не умел обращаться с плачущими женщинами – в его времени это решалось как-то иначе, что ли. Или он просто не сталкивался.

– Давайте я помогу ещё чем-нибудь, – сказал он. – Дрова поколоть? Печку растопить?

– Что вы, что вы, – Наталья замахала руками. – Неудобно как-то, вы и так…

– Мне не сложно, – перебил Максим. – Я всё равно без дела. Покажу Дорофеичу, что я не зря хлеб ем.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

– Ну, если не сложно… Дровишки у меня есть, поколоть бы надо. А я пока Ванятку покормлю.

Максим вышел во двор. Поленница была почти пустая – жалкие остатки, щепки да корьё. Рядом валялся топор, такой же старый, как у Дорофеича. Максим взял его, взвесил в руке. Инструмент был затуплен, топорище шаталось.

– Ну, с этим надо что-то делать, – пробормотал он.

Он нашёл в сарае молоток, клинья, напильник. Быстро подогнал топорище, заклинил, наточил лезвие. Через полчаса топор был готов к работе.

Дрова лежали тут же, во дворе – несколько берёзовых чурбаков. Максим взялся за дело. Работа спорилась. Удары ложились точно, поленья раскалывались с характерным треском. Он вошёл в ритм и не заметил, как переколол всё, что было.

– Ох ты, господи, – раздалось за спиной. Максим обернулся. На крыльце стояла Наталья, прижимая руки к груди и глядя на него с восхищением. – Да вы же за час всю поленницу сделали! Я бы за день не управилась.

– Работа несложная, – Максим вытер пот. – Главное, чтобы топор острый был. А у вас он тупой был и топорище болталось. Я подправил.

– Да что вы говорите? – Наталья спустилась с крыльца, подошла к поленнице, потрогала аккуратно сложенные дрова. – Ну, спасибо вам, Максим. Прямо не знаю, как и благодарить. Может, поужинаете с нами? У меня картошка с салом, чай…

Максим хотел отказаться – неудобно навязываться, – но живот предательски заурчал. Он только похлёбку утром ел, а работа отняла много сил.

– Если не прогоните, – сказал он.

– Да что вы, – она улыбнулась. – Заходите. Ванятка, иди дядю Максима зови!

Мальчик выскочил на крыльцо, схватил Максима за руку и потащил в дом.

В избе было тепло и чисто. Стол застелен домотканой скатертью, на окнах занавески с вышивкой, в красном углу иконы. Пахло печёным хлебом и ещё чем-то вкусным.

Наталья хлопотала у печи. Максим сел на лавку, Ванятка примостился рядом и смотрел на него во все глаза.

– Дядя Максим, а вы откуда?

– Из города, – ответил Максим.

– А город большой?

– Большой.

– А там тракторы есть?

– Есть. И не только тракторы.

– А танки? – глаза мальчика загорелись. – Я танки люблю. Мне папа говорил, он на танке ездил. На войне.

Максим почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он посмотрел на Наталью. Та стояла у печи, отвернувшись, и плечи её чуть заметно дрогнули.

– Папа у Вани погиб, – тихо сказала она, не оборачиваясь. Ванятка тогда ещё не родился. Так и не увидел отца.

Максим не знал, что сказать. В его времени такие слова говорили совсем о другой войне, об Афгане, о Чечне. Но боль была та же.

– Он герой, – сказал он наконец. – Твой папа герой, Ваня.

Мальчик кивнул, очень серьёзно, и прижался к Максиму.

– Садитесь за стол, – Наталья поставила на стол чугунок с картошкой, миску с солёными огурцами, тарелку с салом. Налила в кружки горячего чая, густо заваренного, с мятой. – Угощайтесь, чем богаты.

Максим ел и чувствовал, как тепло разливается по телу. Не только от еды – от этого дома, от этой женщины, от этого мальчика, который смотрел на него с обожанием. Впервые за долгое время он почувствовал себя… нужным.

После ужина он помог Наталье убрать со стола, вытер посуду (она смотрела на его старания с улыбкой – видно, не привыкла, чтобы мужики помогали по хозяйству), и собрался уходить.

– Спасибо вам, Максим, – сказала она в дверях. – За дрова, за всё. Приходите ещё. Ванятка будет рад.

– Приду, – пообещал Максим.

Он вышел в темноту. Мороз усилился, небо было звёздным, таким звёздным, каким он не видел его никогда в городе. Где-то залаяла собака, скрипнула калитка.

У дома Дорофеича его ждал старик.

– Ну что, Сергеич, помог соседке? – спросил он с хитрым прищуром.

– Помог, – Максим пожал плечами. – Дрова поколол, топор поточил.

– Топор, говоришь? – Дорофеич усмехнулся. – А я гляжу, долго ты там с топором возился. Часа три, поди?

– С час, – поправил Максим. – Остальное за ужином сидел.

– Ну-ну, – старик потёр руки. – Наташка-то баба видная, правильная. Молодая, а одна мыкается. Ты, гляди, не обидь.

– Да что вы, Дорофеич, я просто помочь…

– А я ничего, – старик поднял руки. – Я за ради бога. Живите, помогайте. А теперь спать иди, завтра дел много.

На следующий день Максим снова пошёл к Наталье. Просто так, проверить, не нужно ли ещё чего. Нужно было – крыльцо подгнило, задвижка на калитке сломалась, дверь в сарай перекосилась.

Он работал, а Наталья носилась по хозяйству, то в сарай, то в дом, то в огород (в снег, правда, пока ничего не сажали, но прибиралась). Ванятка вертелся под ногами, задавал бесконечные вопросы и мешал, но Максим не прогонял его. Наоборот, дал ему маленький молоток и велел забивать гвозди в старую доску. Мальчик был счастлив.

К обеду Максим починил всё, что можно было починить, и даже соорудил новую скамейку у крыльца из остатков досок.

– Ну, вы просто волшебник, – сказала Наталья, оглядывая результаты его трудов. – Я и не думала, что так можно. Скажите, Максим, а вы где так работать научились? В городе?

– В городе, – уклончиво ответил Максим. – Работа у меня была такая. С руками связанная.

– А сейчас? – она посмотрела на него с любопытством. – В гости приехали или надолго к Дорофеичу?

Максим задумался. Легенда легендой, но надо было что-то решать с будущим. Вечно сидеть на шее у старика не получится. Да и сам Дорофеич намекал, что в колхозе нужны рабочие руки.

– Надолго, наверное, – сказал он. – Думаю здесь остаться. Работу искать.

– В колхоз бы пошли? – оживилась Наталья. – У нас председатель хороший, мужиков не хватает. Платят, правда, не ахти, но картошкой, молоком помогают. И паспорт обещали сделать, если работать хорошо.

– Подумаю, – кивнул Максим.

Он уже почти собрался уходить, когда случилось то, что он потом долго вспоминал с улыбкой.

Ванятка, который всё это время возился с молотком и доской, вдруг подбежал к Максиму и торжественно протянул ему… дохлую мышь.

– Дядя Максим, глянь, какого я зверя поймал! – заявил мальчик с гордостью.

Мышь была серая, пушистая и очень мёртвая. Максим отшатнулся.

– Ваня, откуда это у тебя⁈

– Кот принёс, а я забрал, – объяснил мальчик. – Красивая, да? Мам, глянь, какая красивая!

Наталья, вышедшая на крыльцо, всплеснула руками.

– Ванятка, брось сейчас же! Фу, гадость какая!

– Не гадость! – обиделся мальчик. – Это зверь. Я его дяде Максиму дарю. Ты же мне гвозди дал, вот я тебе подарок.

Максим смотрел на мышь, на серьёзное лицо Вани, на Наталью, которая пыталась не расхохотаться, и вдруг понял, что улыбается. Широко, искренне, как не улыбался уже много лет.

– Спасибо, Ваня, – сказал он, принимая мышь за хвост двумя пальцами. – Очень… ценный подарок. Я её… эээ… Дорофеичу отнесу. Он котов любит, может, пригодится.

Наталья прыснула, закрыв рот ладошкой. Ваня засиял от счастья.

– Правда, понравилось? Я ещё поймаю! У нас кот каждый день мышей ловит.

– Не надо, – быстро сказал Максим. – Одной достаточно. Очень… познавательно.

Он отнёс мышь в кусты, выбросил подальше, и ещё долго оттирал руки снегом, чувствуя себя полным идиотом. Но на душе было почему-то тепло и легко.

Слух о том, что у Дорофеича появился работящий племянник с золотыми руками, разнёсся по деревне быстро. Через неделю к нему уже приходили с просьбами: топор наточить, дверь поправить, крыльцо починить, задвижку смазать. Максим никому не отказывал. Работа помогала не думать о прошлом, о будущем, о том, что он здесь навсегда.

Особенно он старался для Натальи. Заходил к ней почти каждый день, приносил дрова, чинил, что сломалось, играл с Ваняткой. Она кормила его ужином, поила чаем, и с каждым днём Максим чувствовал, как прирастает к этому дому, к этим людям.

Но не всё было гладко.

Однажды, когда он возился во дворе у Натальи, прилаживая новую ручку к колодцу, на улице появился мужик. Здоровенный, лет сорока, в тёлом ватнике и с наглым лицом. Он остановился у калитки, оглядел Максима и усмехнулся.

– Это что за хахаль у тебя, Наталья?

Наталья, вышедшая на крыльцо, побледнела.

– Тебе какое дело, Силантий? Иди своей дорогой.

– А такое, – мужик открыл калитку и вошёл во двор. – Что я тебе уже полгода проходу не даю, а ты всё ломаешься. А тут какой-то щенок городской объявился – и сразу к тебе в дом полез. Нехорошо, Наталья. Не по-людски.

Максим выпрямился, положил молоток и внимательно посмотрел на Силантия. Тот был выше его на полголовы и шире в плечах, но Максим не боялся. В его времени драться приходилось редко, но он знал, что в критической ситуации адреналин творит чудеса.

– Уходи, – сказал он спокойно. – Здесь не рады.

– О, щенок разговаривает, – Силантий шагнул к нему. – А ну, пошли вон отсюда, пока цел. Это моя земля, я тут первый.

– Ты тут никто, – Максим стоял на месте. – Иди, говорю.

Силантий замахнулся, но Максим был готов. Он ушёл в сторону, подсек ногу противника, и здоровяк рухнул в снег лицом вниз. Поднялся, злой, красный, но нападать снова не решился.

– Ты ещё пожалеешь, – прохрипел он, отряхиваясь. – Я тебя, городского, в колхоз не пущу. Председатель мне друг. Узнает, что ты без документов – в НКВД сдам.

– Сдавай, – пожал плечами Максим. – А я расскажу, как ты вдову с ребёнком терроризируешь. Думаешь, НКВД таких, как ты, любит?

Силантий побагровел, сплюнул и выскочил за калитку.

Наталья стояла белая как мел. Максим подошёл к ней.

– Всё хорошо. Он больше не придёт.

– Придёт, – прошептала она. – Он злопамятный. Он председателю нажалуется, вас выгонят…

– Не выгонят, – Максим взял её за руку. – Я никуда не уйду.

Она посмотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.

– Зачем вы ввязываетесь? Вам-то что за дело до нас?

– Есть дело, – просто сказал Максим. – Вы мне не чужие.

Она ничего не ответила, только прижалась к нему на мгновение, и тут же отстранилась, словно испугавшись.

– Идите, Максим. Ванятку из садика забирать пора.

На следующий день к Дорофеичу пришли. Не Силантий, а сам председатель колхоза – невысокий, коренастый мужик в кожаном пальто и кубанке, с усами и внимательным взглядом.

– Тот самый племянник? – спросил он, оглядывая Максима.

– Тот самый, – кивнул Дорофеич. – Хороший парень, работящий.

– Слыхал уже. Слыхал и про вчерашнее, – председатель усмехнулся. – Силантия ты, парень, хорошо уделал. Давно его надо было проучить. Только он теперь на тебя злой, будет палки в колёса ставить.

– Я ничего плохого не делал, – сказал Максим. – Защищал женщину.

– Это похвально, – председатель достал кисет, свернул цигарку. – Только без документов ты здесь никто. А работать надо. Колхозу люди нужны. Я вот что предлагаю: иди к нам. В ремонтную мастерскую. Говорят, ты с железом на ты. У нас техники много, а чинить некому. Будешь работать, получишь паспорт, прописку. И Наташку эту, Ковалёву, защищать сможешь официально. А то ведь примазался к бабе – и неизвестно кто.

Максим посмотрел на председателя. Тот смотрел прямо, открыто. Похоже, мужик был свой, правильный.

– Согласен, – сказал Максим. – Когда приступать?

– Да хоть завтра, – председатель хлопнул его по плечу. – Мастерская через два дома от правления. Приходи утром, покажу, что к чему. И документы делать начнём. А с Силантием я сам поговорю. Ещё раз тронет – выгоню к чертям собачьим.

Он ушёл, а Дорофеич довольно потёр руки.

– Ну, Сергеич, с почином. Теперь ты свой, деревенский. А там, глядишь, и Наташка твоей станет.

– Да какая она моя, – отмахнулся Максим, но сердце забилось быстрее.

Вечером он снова пошёл к Наталье. Рассказал про председателя, про работу в мастерской. Она слушала, и глаза её светились.

– Я рада за вас, Максим. Правда. Вы хороший человек.

– Я не ради себя, – сказал он. – Ради вас с Ваней.

Она опустила глаза.

– Вам не надо ради нас. У вас своя жизнь.

– У меня теперь одна жизнь, – тихо сказал Максим. – Здесь. И я хочу, чтобы в этой жизни вы были рядом.

Наталья подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

– Глупый вы, Максим. Совсем городской, глупый. Женщину с ребёнком любить – себя не жалеть.

– Я и не жалею.

Она ничего не ответила, только взяла его руку и прижала к своей щеке. Так они и стояли в темноте, у калитки, под звёздами 1935 года, и Максим впервые за долгое время чувствовал, что не один.

Что у него есть ради чего жить.

Глава 5
Мастерская

Ночь прошла беспокойно. Максим ворочался на сеновале, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной и собственным мыслям. Завтра – первый рабочий день. Не на «Красмаше» с его современными станками и компьютерным управлением, а в колхозной мастерской 1935 года. Что его там ждёт? Ржавые инструменты, сломанная техника, люди, которые не понимают и половины того, что он знает? Или, наоборот, благодатная почва для применения его навыков?

Мысли перескакивали на Наталью. Её лицо, её руки, её глаза, полные слёз и надежды. Она прижимала его руку к своей щеке, и в этом жесте было столько доверия, столько тепла, что у Максима до сих пор сжималось сердце. Он не знал, правильно ли всё делает. Не знал, имеет ли право ввязывать её в свою сумасшедшую историю. Но отступить уже не мог.

Утром Дорофеич разбудил его затемно.

– Вставай, Сергеич. Работничкам полагается раньше всех вставать, позже всех ложиться да спину не разгибать.

Максим спустился с сеновала, плеснул в лицо ледяной водой из ведра, натянул ватник. Дорофеич уже хлопотал у печи, доставая чугунок с кашей.

– Ешь плотно. До обеда не скоро кормить будут, а работать много.

Каша была перловая, с салом, наваристая, жирная. Максим умял две миски, запил кипятком с мятой и вышел на крыльцо. Рассвет только занимался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Мороз пощипывал щёки, но было терпимо.

– Мастерская за правлением, – напомнил Дорофеич. – Иди прямо по улице, мимо Наташкиного дома, там увидишь.

Максим кивнул и зашагал по скрипучему снегу. Проходя мимо дома Натальи, невольно замедлил шаг. В окнах было темно, но из трубы вился дымок – значит, уже топила печь, вставала. Он представил, как она сейчас хлопочет, будит Ванятку, собирает его в садик, и на душе стало тепло.

– Не отвлекайся, – сказал он себе и прибавил шагу.

Мастерская оказалась длинным бревенчатым сараем с покосившейся крышей и парой маленьких окон, затянутых мутным стеклом. Рядом стояло правление колхоза – такой же бревенчатый дом, только побольше и с крыльцом.

Максим толкнул дверь мастерской. Внутри было темно, пахло машинным маслом, ржавчиной, гарью и ещё чем-то кислым, напоминающим прокисшее молоко. Он постоял на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

То, что он увидел, повергло его в уныние.

Вдоль стен стояли какие-то агрегаты – тракторные двигатели, колёса, рамы, кучи железного хлама. В углу возвышался скелет грузовика, судя по всему, полуторки, без колёс и без кабины. На верстаке, занимавшем центр помещения, громоздились груды инструментов – ржавых, сломанных, перекрученных. Молотки без рукояток, ключи без губок, зубила со сбитыми жалами. Всё это было покрыто толстым слоем пыли и маслянистой грязи.

– Есть кто? – крикнул Максим в темноту.

В ответ послышалось какое-то шевеление в дальнем углу, потом кашель, и из-за груды металлолома вылез человек. Тощий, небритый, в промасленной телогрейке и рваных валенках. Он щурился на свет и почёсывал всклокоченную голову.

– Ты кто такой? – спросил он сиплым голосом. – Рано ещё. Председатель только через час придёт.

– Я Максим. Новый работник. Меня вчера председатель нанял.

– А, новый, – мужик зевнул, прикрывая рот ладонью. – Ну, заходи. Я Федотыч, мастер здесь. Точнее, что от мастера осталось.

Он махнул рукой и побрёл к верстаку, по пути споткнувшись о какую-то железяку и выругавшись матом.

Максим подошёл ближе. Федотыч сел на табуретку, достал кисет и начал свертывать цигарку. Руки у него дрожали.

– Ты, это, не смотри, что бардак, – сказал он, заметив взгляд Максима. – Запчастей нет, инструмент плохой, люди неучёные. А требуют, чтобы работало. Как хочешь, так и работай. Я уже третий год тут, и всё никак.

– А техника какая есть? – спросил Максим, оглядывая нагромождение железа.

– Трактора – два «Фордзона», один «СТЗ», грузовик полуторка, но он убитый совсем, молотилка, веялки, сеялки. Всё старьё, всё чинить надо. Механиков нет. Я один, да и то, сам видишь, – он ткнул дрожащей рукой в свою грудь. – Пью, парень. Пью, потому что тошно. Не могу я это всё один. А председатель каждый день ругается: «Федотыч, трактор встал, Федотыч, молотилка сломалась». А я что? Я не бог.

Максим смотрел на него и чувствовал не злость, а жалость. Загнанный человек, который пытается делать невозможное и медленно спивается от безнадёжности.

– Понял, – сказал Максим. – Давай так, Федотыч. Ты не пей сегодня. Я попробую разобраться. Если получится – вместе работать будем. Если нет – я уйду. Договорились?

Федотыч посмотрел на него с сомнением.

– Молодой ты больно. И руки у тебя… нерабочие вроде. Городской?

– Городской, – кивнул Максим. – Но руки рабочие. Ты не смотри, что не в мозолях. Я с техникой всю жизнь.

– Ну, смотри, – Федотыч глубоко затянулся, закашлялся. – Ладно. Попробуй. Мне терять нечего. Если председатель узнает, что я пьяный вчера был… выгонит к чёрту. А куда я пойду? Старый я, никому не нужный.

Максим снял ватник, повесил на гвоздь, закатал рукава. Рука с узором заныла, но он привык уже не обращать внимания.

– Давай смотреть, что у нас есть.

Первым делом он взялся за инструмент. Перебрал всё, что лежало на верстаке и вокруг него. Молотки без топорищ – топорища можно выточить новые из подходящей древесины. Ключи с сорванными гранями – если грани совсем убиты, то только в переплавку, но кое-что ещё можно подточить напильником. Напильники, кстати, были – старые, сточенные, но рабочие. Зубила – наточить. Плоскогубцы – разжать, смазать.

Он работал молча, сосредоточенно, как работал всегда. Федотыч сначала смотрел на него с недоверием, потом с интересом, потом с удивлением.

– Ишь ты, – пробормотал он, когда Максим за полчаса привёл в порядок дюжину ключей. – Ловко у тебя получается. Где учился-то?

– В институте, – коротко ответил Максим. – И на практике.

– Институт, – Федотыч покачал головой. – У нас тут институтских не бывало. Ты, парень, случаем не из бывших? Не из дворян?

– Нет, – улыбнулся Максим. – Из рабочих.

К десяти утра в мастерской стало светлее – Максим отскрёб окна от вековой грязи, и солнечный свет наконец-то проник внутрь. Картина открылась ещё более печальная, чем в полумраке. Стены в подтёках, пол в масляных лужах, в углах кучи мусора.

– Это надо убирать, – сказал Максим. – Где лопата, метла?

– Да есть где-то, – Федотыч почесал затылок. – Только… не до уборки было.

– Теперь будет.

Максим нашёл лопату, метлу, начал выгребать мусор наружу. Через час перед мастерской выросла приличная куча ржавых железяк, битого стекла, гнилых досок и прочего хлама. Федотыч помогал, хоть и кряхтел, но старался.

Когда они закончили с уборкой, Максим приступил к осмотру техники.

«Фордзоны» – американские тракторы, которые поставлялись в СССР в двадцатые годы. Максим видел такие только на картинках в учебнике истории. Один стоял почти целый, только карбюратор снят и валялся рядом на полу. Второй был разобран до состояния «что где лежит – неизвестно».

«СТЗ» – сталинградский трактор, копия того же «Фордзона», но уже наша, советская. Этот выглядел получше, но двигатель не крутился – видимо, заклинило.

Полуторка – ГАЗ-АА. Знаменитый грузовик, который делали до войны и во время войны. Этот экземпляр был без колёс, без кабины, с проржавевшей рамой и двигателем, разобранным на запчасти.

– На ходу что-нибудь есть? – спросил Максим.

– Один «Фордзон» вроде работает, – сказал Федотыч. – Но капризный, сука. То зажигание барахлит, то масло гонит. Я с ним замучился.

Максим подошёл к «Фордзону», который выглядел более-менее целым. Открыл капот (вернее, откинул боковую крышку), заглянул внутрь. Двигатель был простой, как три копейки. Четыре цилиндра, карбюратор, магнето. Никакой электроники, никаких датчиков. Только механика и электрика самого примитивного уровня.

– Заводили когда последний раз? – спросил он.

– Да недели две назад. Чихал, но заводился. Потом заглох и больше не встал.

Максим начал проверку. Свечи – закопчены, зазор неправильный. Провода – потрескались, кое-где оголены. Магнето – искра слабая, явно конденсатор дохлый. Карбюратор – засорён, поплавок залипает.

– Понял, – сказал он. – Лечится. Федотыч, у нас запчасти какие-нибудь есть? Свечи, провода, прокладки?

– Были, да все вышли, – вздохнул тот. – В городе надо заказывать, а денег нет. Председатель говорит: сами чините, из чего есть.

Максим задумался. В его времени это была бы проблема на пять минут – заказал бы в интернете, курьер привёз бы на следующий день. Здесь… Здесь нужно было выкручиваться из подручных материалов.

– Ладно, – сказал он. – Свечи можно почистить и отрегулировать. Провода – заизолировать чем-нибудь. Магнето разберём, посмотрим. А карбюратор я промою. Бензин есть?

– Есть. Немного.

– Давай.

Он работал, не разгибаясь. Федотыч подавал инструменты, смотрел, мотал на ус. Максим чистил свечи мелкой наждачкой, выставлял зазоры, изолировал провода кусками старой резины, разобрал магнето, протёр контакты, подогнул пружинки. Карбюратор промыл в бензине, продул все жиклёры ртом (другого способа не было), собрал обратно.

Часа через два он вытер руки ветошью и оглядел результат.

– Попробуем завести.

Федотыч крутанул заводную рукоятку. Раз, другой, третий. Двигатель чихнул, выбросил клуб чёрного дыма и затарахтел. Неровно, с перебоями, но затарахтел.

– Работает! – заорал Федотыч. – Чёрт возьми, работает!

Максим улыбнулся, слушая знакомый с детства звук работающего двигателя. Для него это была музыка. Для Федотыча – чудо.

– Ну ты даёшь, парень! – Федотыч хлопал его по плечу, чуть не плача от радости. – Я с ним две недели мучился, а ты за два часа сделал!

– Это только начало, – сказал Максим. – Долго он так не проработает. Надо свечи новые, провода, конденсатор в магнето. Но пахать на нём можно.

– Председатель будет доволен, – Федотыч вытер слезящиеся глаза. – У нас сев скоро, трактор каждый на счету.

Он хотел ещё что-то сказать, но дверь мастерской распахнулась, и на пороге появился председатель. Тот самый, что вчера приходил – в кожаном пальто и кубанке. За ним маячил Силантий с наглой рожей.

– Что за шум? – председатель прищурился, глядя на тарахтящий трактор. – Федотыч, ты что, самогонки нажрался и решил трактор спалить?

– Никак нет, товарищ председатель! – Федотыч вытянулся по струнке. – Вот, новый работник наш, Максим, двигатель запустил. «Фордзон» ожил.

Председатель подошёл к трактору, обошёл вокруг, заглянул под капот. Двигатель тарахтел, чуть дымил, но работал.

– Ишь ты, – сказал он с уважением. – А ну, заглуши.

Максим перекрыл подачу топлива, двигатель чихнул в последний раз и затих.

– Твоя работа? – председатель посмотрел на Максима.

– Моя, – кивнул тот. – Но это временное решение. Запчастей нет, пришлось из того, что есть.