Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16

Рената

Канарейка напрягается и откашливается. Видно, что я затрагиваю не очень удобную и приятную тему, потому что он закрывается и начинает подниматься со стула, чтобы уйти от разговора. Дав мне говорил о каких-то учениях, где заняты ребята, о запрете покидать ими базу, но по поведению Митяя делаю вывод, что меня систематически обманывали.

– Что с ними? – впиваюсь в него взглядом, требуя правдивого ответа. – Я так понимаю, Давид мне всё время врал?

– Он не хотел тебя волновать, – виновато опускает глаза Митяй и вцепляется в угол простыни, нервно теребя его пальцами. – Ты была беременная.

– Теперь нет, – обрубаю его невнятное блеяние. – Рассказывай.

– Парни в изоляторе, – трагично вздыхает Митяй. – Сначала туда заселили Медведя с Мухой, а неделю назад отправили и Скрипача с Боровом. Инкриминируют им игнорирование и нарушение приказа. Сильно волноваться не стоит. Там максимум понижение в звании или увольнение из вооружённых сил, но наказать и продавить их морально решили по полной.

– Тебя почему не тронули? – выдавливаю, представляя, что чувствуют мужики. Потеря Дрона, запрет на месть, предательство со стороны начальства, которое сложнее всего переварить.

– Можно сказать, что повезло, – пожимает плечами Митяй, невесело ухмыляясь. – Я тогда подцепил какую-то дрянь и валялся в инфекционном отделение госпиталя. То есть, оказался непричастным к нарушению режима. Теперь от меня требуют письменное подтверждение того, что я был посвящён в сговор парней, но не смог доложить из-за слабости и высокой температуры. Представляешь, они хотят превратить меня в стукача и побольнее ударить по пацанам.

– Как тебя сейчас отпустили?

– Савицкий распорядился. Отправил шпионить, а заодно поддержать тебя, – Канарейка улыбается и заметно расслабляется, не столкнувшись с моей истерикой.

Когда я только пришла в команду, все приняли меня в штыки, несмотря на хорошие отношения в детском доме. Баба в отряде была им поперёк горла, особенно в роли снайпера. Мне открыто в лицо говорили, что моё место на кухне у плиты, а не в боевом подразделение. Приходилось кровью и по́том выбивать принятие и уважение к себе, как к полноправному члену команды.

– Не доверяет, – констатирую факт, подтягивая свободной рукой одеяло до подбородка. – Мить, достань мне одежду. Хочу сходить к сыну и к Давиду.

– Чёрт, – лупит ладонью себя по лбу Митяй. – Совсем не подумал, что ты голенькая лежишь.

– Ничего. Главное, малышу шапку купил.

Канарейка уходит, обещая вернуться в течение часа, а я беру телефон и снова пытаюсь рассмотреть свою кроху. Он такой мизерный, что инкубатор на его фоне кажется огромным. Рядом с другим ребёнком суетится медицинский работник, меняя памперс, пелёнку и что-то регулируя на приборах.

Я знаю, как назову сына, но из-за допотопного суеверия боюсь произносить имя даже про себя. Не сейчас, когда он беспомощный и неспособен самостоятельно дышать, когда шанс выживания не является стопроцентным.

Как и у Давида, прикрывшего меня собой. Вряд ли я перенесла бы столько пуль, слови их грудной клеткой. Те, что попали в моё тело, потеряли скорость, прошив насквозь Анжиева, и только поэтому не разворотили всё внутри. Страшно подумать, где бы я была, не успей Дав, не подставь свою спину перед дулом автомата.

На что я способна в порыве благодарности за спасение себя и сына? На всё, что попросит Давид, лишь бы он выжил. Кривой, хромой, лежачий – неважно. Я готова сесть к его ногам и заботиться о нём всю жизнь. Если понадобится, то таскать на себе и кормить с ложки. Справлюсь, потому что должна.

Из таких невесёлых раздумий меня выдёргивает щелчок открываемой двери. В проёме появляется врач, а за ним мужчина в строгом костюме. По выправке сразу могу сказать, что он прошёл военное обучение. Кабинетный работник, не забывший основы строевой подготовки. Возможно, ещё несколько лет назад козырял в форме с пагонами, но по выпирающемуся пузу и наросшему жирку видно, что предпочёл комфорт, кресло и бумажки.

– Рената Артуровна, рад, что вы в здравие и бодрствуете, – мужчина бесцеремонно сдвигает в сторону врача и строевым шагом пересекает палату. – Полковник Тополев Семён Аркадьевич. Мне необходимо задать вам вопросы о произошедшем на стоянке торгового центра. С какими целями вы с капитаном Анжиевым находились там?

– Посещали магазин для беременных, кафе и кинотеатр, – сдерживаю негативную реакцию на высокомерие зажравшегося борова, просиживающего штаны.

Пока полковник делает пометки в своём блокноте, доктор проверяет мой пульс, давление и кожный покров вокруг повязки, с укором посматривая на гостя. Тополев отвечает ему тем же, вынуждая тяжёлым взглядом оставить нас одних.

– Какие отношения у вас с Анжиевым? – в конец наглеет полковник, и я улавливаю то сальное чувство, которое проецируют многие мужики на блядей.

– Давид был другом семьи и моим командиром, – сжимаю кулаки и с вызовом смотрю на Тополева. – После смерти моего гражданского мужа он взял на себя заботу обо мне и ребёнке. Надеюсь, я удовлетворила ваше нездоровое любопытство к теме, абсолютно не относящейся к покушению.

– Соблюдайте субординацию, сержант Болошова, – багровеет полковник, оттягивая галстук и ослабляя его. Стояла бы я сейчас в строю, этот дегенерат заставил бы меня отжиматься, добавляя, что бабам место в койке, а не на плаце. – Мне лучше знать, что имеет отношение, а что нет.

– Я гражданское лицо, господин Тополев, – всё же взрываюсь, и детдомовское зверьё лезет наружу. – Так что оставьте свой приказной тон и задавайте вопросы по существу. Пули, предназначались мне, а капитан прикрыл меня собой. Займитесь поиском моих врагов, которых я могла заполучить только на спецоперациях.

– Смотрю, в плену вы понабрались спеси, госпожа Болошова, – зло цедит полковник, подаваясь вперед и нависая надо мной.

– В плену я чуть не потеряла свою спесь, как и жизнь, – выплёвываю ему в лицо, на фоне зашкаливающих в тахикардийном писке аппаратов. – Сомневаюсь, что вам приходилось бывать в том аду, из которого меня вытащили.

– Не стоит кичиться своими заслугами, Рената Артуровна, – шипит Тополев, покрывшись нездоровыми пятнами. Мне, конечно, плевать, если его хватит удар, но не хочется наблюдать за задыхающимся телом.

– Пошёл вон, – повышаю тон, окатывая хамло ненавистью. – Я отказываюсь сотрудничать со следственным отделом, пока мне не сменят дознавателя.

– Не наживая себе ещё больше врагов, девочка, – подрывается с места полковник, и мне кажется, что он набросится на меня с кулаками.

– Покиньте палату, – влетает доктор и безапелляционно указывает на дверь, – и до стабилизации состояния пациентки все посещения запрещены.

Тополев топает ногой, бросает блокнот в портфель и выходит в коридор, кроя всех матом. Дверь за ним захлопывается, и пульсация датчиков потихоньку успокаивается.

– Спасибо, – протяжно выдыхаю, но меня всё ещё трясёт от всплеска злости. Не сомневаюсь, что эта гадина вывернется наизнанку, чтобы подпортить моё существование. Хорошо, если только моё, и его месть не перекинется на команду.

Глава 17

Рената

Я стою у широкого окна в половину стены и смотрю на кроху. Меня поддерживает Митяй, не давая сползти на пол. Тянет в животе и ноет в груди, но я цепляюсь за жалкие остатки сил, лишь бы увидеть моего малыша. Трикотажная шапочка голубого цвета сползла на глазки и из-под неё торчит носик-кнопка, яркие розовые губки мило чмокают, а ручки дёргаются в хаотичном ритме. Памперс кажется кукольным, но и такой размер свободно болтается на худеньком тельце.

По моим щекам текут горячие слёзы, а внутренности выворачивает от страха. На таком сроке и с таким весом у малыша не так много шансов на выживание, и он в любое время может перестать дышать от остановки сердечка.

– Блошь, ну чего ты сопли жуёшь, – неловко прижимает к себе Митяй, непривыкший успокаивать плачущих женщин. Канарейка вообще не знает, как вести себя со слабым полом. Всё его общение проявляется в съёме и заканчивается после быстрого секса. – Смотри, какой он боевой. Сжал кулачки и машет ими, будто угрожает всему миру. Будущий боксёр.

Глупый. Он не знает, что так проявляется гипертонус, а не борьба за жизнь. После ухода полковника и до возвращения Канарейки я успела прочесть много статей о глубоко недоношенных детях. Угрозы Тополева резко ушли на самый задний план, стоило осознать всю патовую ситуацию. Что мне до его оскорблений, если мой малыш может перестать существовать в каждую следующую минуту.

– Я от счастья, – вру Митяю, стирая тыльной стороной ладони солёную сырость. Это счастье больше похоже на горе, наполняющее кровь кислотой. – Он такой хорошенький. Правда?

– Самый классный парень, – соглашается со мной Канарейка и прижимает к себе в порыве чувств ещё сильнее. – Вот увидишь, девчонки будут вешаться на него гроздьями. Я ещё повожу его по клубам и преподам уроки пикапа.

Его слова придают мне уверенность и укрепляют веру. Митяй с такой твёрдостью говорит о его будущем, что любое противоречие вызывает отторжение. Я хочу верить, что скоро возьму сына на руки и зароюсь носом в сладкую макушку, пахнущую детством.

– Ничего, – улыбаюсь, шмыгая носом. – Главное, чтобы вешались не мальчишки.

Мы ещё немного стои́м приклеенные к стеклу, и я делаю то, о чём боялась даже подумать. Окликаю медсестру, следящую за инкубаторами, и прошу её вписать в табличку имя малыша. Андрей, как папа, который прессовался в сложных условиях, но смог вырасти настоящим мужчиной.

– Полностью поддерживаю. У парня должно быть имя, – задерживает дыхание Митяй и лезет пальцем в глаз. Он делает вид, что словил им пыль или крошку, а на самом деле давит на слёзный канал, пытаясь закупорить выход эмоций.

Это то, чего мы разучились делать в казённых стенах. Открытое проявление чувств и боязнь проявить свою слабость. Маленькие зверята, выросшие укутанными в броню зверьми.

Делаю вид, что не вижу его раскисшего состояния, продолжая улыбаться на каллиграфическую надпись: «Андрей». Тоска по Дрону накрывает с новой силой, и растягивать губы становится всё сложнее. Мы так много говорили о детях, мечтали гулять с ними по берегу моря, а вышло, как вышло. Мой мужчина на небесах ловит рыбу, а я молюсь, чтобы наш единственный сын выжил и не присоединился к нему с удочкой.

– Давай прыгай в кресло, и я отвезу тебя в кроватку, – щиплет за плечо Митяй, кивая в сторону инвалидки.

– Я хочу ещё Давида повидать, – отстраняюсь от него и хватаюсь за стену, борясь с головокружением. Надо бы поесть, а то от голода протяну ноги.

– В этом нет смысла, Ренат. Он не приходил в сознание и к нему никого не пускают, – сопротивляется Митяй, подхватывает меня на руки и сажает в тканевое гнездо кресла.

– Я только посмотрю. Вдруг Дав почувствует нас и проснётся, – настаиваю на своём, морщась от чрезмерной заботы. Напрягает, что Канарейка возится со мной как с ребёнком, как будто перехватил эстафету у Анжиева. – К тому же, мне осточертело лежать и пялиться в потолок.

– Как скажешь, – сдаётся Митяй и везёт меня к лифту.

Мы поднимаемся на восьмой этаж и продвигаемся по длинному, коридору. В отличие от отделения хирургии, где мне выделили палату, здесь правят мёртвая тишина и гнетущий полумрак. Из боксов, тянущихся по левую сторону стены и похожих на аквариумы, приглушённо доносится звук работающих аппаратов, поддерживающих жизненные функции пациентов.

– Смотри, – останавливаемся у ячейки под номером семь. – Не самое приятное и обнадёживающее зрелище.

Давид всегда был фундаментальным. Широкий, мощный, сильный, как снаружи, так и внутри. Человек, на которого каждый мог положиться. Мужчина, который крепкой стеной стоял за своих.

Сейчас, лёжа на боку, с трубкой, торчащей изо рта, с проводами, ползущими по перебинтованному телу, он как будто усох, уменьшился, стал хрупок и слаб. Словно из него выкачали воздух, воду и жизнь, оставив неподвижную оболочку.

Думаю, даже хорошо, что парней заперли в изоляторе, и они не видят командира таким. Давиду досталось с избытком той жалости, что исходит от меня и Митяя.

– Сколько пуль из него вытащили? – спрашиваю, лишь бы сдержать новую волну сырости, подпирающую глотку и стремящуюся вверх.

– Девять, – небрежно, как о количестве леденцов в вазе, говорит Митяй, потирая пальцем переносицу. – И две из тебя. Стрелок явно не сдерживал неприязнь к вам. Могло быть и больше, но мимо как раз проезжала машина с полицейскими и спугнула нападающих.

– В общей сложности одиннадцать. По-моему, и так слишком, – я окидываю отчаянным взглядом Давида, находящегося в плену комы, и часто-часто моргаю, чтобы избавиться от нестерпимого жжения в глазах и отчаяния в груди. – Отвези меня в палату. Хочу побыть одна.

Глава 18

Рената

На протяжение двух дней я передвигаюсь по одному и тому же маршруту. Канарейка везёт меня сначала на четвёртый этаж, где мой сын посапывает в комфортных для него условиях, а потом к Давиду на восьмой. И в детском отделение, и в реанимационном всё без изменений. Андрюша бо́льшую часть времени спит, как и Дав, не выходящий из комы.

Моё общение сводится к минимуму. Утром забегает врач, осматривает швы, спрашивает о самочувствие, даёт рекомендации и исчезает так же стремительно, как появился, а к обеду приезжает Митяй, вывозит меня на прогулку и старается развлечь новостями и заоблачными планами на будущее.

Я пересказала ему разговор с Тополевым, а он в свою очередь передал его Савицкому. Генерал был зол, ругался и кому-то звонил, требуя немедленного отстранения оборзевшего полковника, посмевшего хамить гражданской жене погибшего героя.

– Я чуть в штаны не наложил от гнева старика, – жалуется Митяй, толкая к лифту кресло. – Вроде не на меня орал, а ощущение, что зацепило взрывной волной.

– И чем закончилось? – интересуюсь, нажимая кнопку своего этажа.

– Пока не знаю. Мне пришлось практически выползать из кабинета, пока генерал расстреливал оппонента по телефону.

Канарейка поправляет перед зеркалом отросшую чёлку и проводит пальцами по линии подбородка, как будто проверяет гладкость кожи после бритья. Первый раз вижу, как Митяй красуется и скалится, сканируя белизну зубов.

– Влюбился? – подкалываю его, хитро улыбаясь.

– У Давида в отделение медсестричка симпатичная появилась. Хочу пригласить её на чашечку кофе и добыть нам допуск в палату. Надоело через стекло взывать к разуму командира. Тряхнуть бы его как следует. Глядишь, и очнётся.

– Не надоели ещё беспорядочные связи? – понижаю тональность, проезжая мимо ординаторской. – Промискуитет до добра ещё никого не доводил. Половые инфекции, неконтролируемый разброс генетического материала, преследования истеричными девушками, незапланированные беременности.

– Чушь, – Митяй толкает дверь и завозит меня в палату. – На большинство твоих пунктов продаются резиновые изделия номер два, а тема преследования и романтики решаются до посадки в поезд. Всё, я тебя оставляю и иду налаживать мосты.

Митяй уходит, а я встаю с кресла-каталки и, скрипя, пересаживаюсь на кровать. Мне всё ещё сложно нормально выпрямляться из-за шва на животе и тяжело делать полноценный вдох, я всё еще быстро устаю и задыхаюсь, немного пошевелившись. Кажется, так плохо я чувствовала себя только после плена, но тогда отчаяние и горе перекрыли всю физическую боль.

Не успеваю комфортно расположиться, чтобы расслабить мышцы и отдохнуть, как дверь с щелчком открывается и ко мне заходит незнакомый мужчина. Он молод, вытянут, как отшлифованная жердь, причёсан волосок к волоску, наверное, симпатичен, но от него прёт штабным кабинетом.

– Рената Артуровна, – кивает в приветствие и осторожно прикрывает за собой дверь. – Коваль Максим Юрьевич, дознаватель следственного комитета. Мне передали дело о стрельбе на территории торгового центра, и вы проходите по нему пострадавшей. Могу я задать вам необходимые вопросы?

– Если не собираетесь хамить, как ваш предшественник, то можете, —подтягиваюсь выше и облокачиваюсь на спинку кровати.

Коваль хмыкает, но никак не выказывает своё недовольство. Если бы меня не учили считывать мимику, я бы поверила в его добросердечное отношение ко мне, но колючий взгляд и брезгливые складки в уголках рта говорят о его шовинизме многое. Нетерпение к женщинам, к шумным детям других национальностей, к работягам и обслуживающему персоналу. Этакий чистоплюй, живущий по чётко выверенному плану.

Я рассказываю ему о произошедшем, описываю автомобиль и делюсь своими предположениями, почему-то точно зная, что реальных виновников он вряд ли возьмёт. Либо повесит на залётных гастарбайтеров, либо закроет дело за неимением улик.

Коваль не будет копаться в грязи, искать следы преступников, поднимать старое дело о якобы сгоревшем оружие. Максим Юрьевич слишком ленивый, страдающий нарциссизмом, не любящий пачкать руки, копаясь в дерьме.

Становится обидно за наш отдел внутренней безопасности. Где же они набирают таких дегенератов? Что Тополев, что Коваль… Не удивлюсь, если и третьего пришлют такого же долбоящера.

– Поправляйтесь, Рената Артуровна, – поднимается дознаватель и небрежно стряхивает кончиками пальцев невидимую пыль с рукава. – Я с вами свяжусь, если возникнут ещё вопросы.

Мило улыбаюсь ему, препарируя в уме его тощее, длинное тело. Совсем не смущает обострившаяся кровожадность, когда в фантазиях я слышу хруст костей и треск разрываемой плоти. Странно, но стоит Ковалю уйти, меня кроет ощущением, что я вся извалялась в грязи.

Несмотря на усталость, стаскиваю себя с кровати и пинками гоню к раковине. Роскошь с пенной ванной или с душем мне пока недоступна, и приходится обойтись умыванием, чисткой зубов и протиранием влажной тряпочкой.

– Носит же таких Земля. Почему Давид завис между жизнью и смертью, а эта лоснящаяся скотина напрасно тратит бесценный кислород, – возмущаюсь себе под нос, мучаясь одной рукой с пуговицами халата. – Чтоб он мыски ботинок поцарапал и забрызгал грязью задники штанов.

Кое-как застегнувшись, доползаю до койки, выпиваю воды и ныряю под одеяло. Забираю с тумбочки телефон, собираясь ещё раз взглянуть на кувезу с Андрюшей. На экране горит иконка о входящем сообщение со скрытого номера. Жму на неё и захлёбываюсь страхом.

«Жаль, что не смог уничтожить тебя с первой попытки. Ничего… Так даже интереснее. Как думаешь, сколько проживёт твой ублюдок?»

Глава 19

Рената

Мне необходимо несколько секунд, чтобы переварить строки в сообщение, справиться с паникой и вспомнить как дышать. Приученная действовать прежде, чем сердце пропустит один удар, я непростительно надолго вхожу в ступор и сгораю. Мой малыш. О его безопасности никто не подумал.

Сначала меня накрывает звенящей тишиной, которая раздувается плотным пузырём, лишённым кислорода, а потом его разрывает с громким хлопком, и в моей голове звучит детский плач боли. Я слетаю с кровати и несусь к лифтам, истерично ища в телефоне номер Канарейки. Сумасшедший тремор руки не даёт точно попадать по экрану, а вжатая кнопка лифта мигает, издеваясь отсутствием кабины.

Мой мозг пульсирует слабоумием, потом что каких-то два этажа, отделяющих меня от детского отделения, быстрее преодолеть ногами, чем ждать металлический ящик на тросах. Выругавшись, я толкаю дверь и бегу, перепрыгивая через две ступени и пытаюсь изгнать из черепной коробки горючие всхлипы моего сына.

Господи! Что только не проецирует богатая фантазия в голове. Большие, волосатые лапищи сжимают маленькое, худенькое тельце и скручивают его, с лёгкостью ломая позвоночник. К всхлипам добавляется хруст косточек и захлёбывающийся вопль, переходящий в предсмертный хрип.

Кажется, до момента, когда я впечатываюсь в окно бокса для недоношенных детей, мне препятствуют нескончаемая лестница, бесконечно длинный коридор и целая вечность. Время тянется вязкой резиной, а острые когти впиваются в сердце и сдавливают его с каждым рывком.

Сквозь мутную пелену проявляются контуры инкубаторов, и я трясу головой, смахивая картины, которые ни одна мать не должна увидеть. Андрюша мирно посапывает, причмокивая губками, как будто ему ничего не грозит. Только сейчас, когда я смотрю на своего малыша, меня слегка отпускает и глаза щиплет от слёз. Ещё не облегчение, но уже то состояние, когда можно трезво рассуждать.

Набираю Митяю, замечая, что пальцы до сих пор ходят ходуном. Нудные, протяжные гудки, улетающие в никуда, и злость, прущая как на дрожжах. Ведь для полной стабилизации панического взрыва требуется успокоить за бездействие совесть, и самый лёгкий способ – обвинить других. Как сейчас я перекладываю часть вины на Канарейку, не подстраховавшего меня.

– Ты немного не вовремя, Блошка, – гудки обрывает голос Митяя, явно недовольного моими требовательными звонками.

– Плевать, – рявкаю в трубку, выплёвывая накопившийся страх. – Жду в детском отделение. Срочно.

Наверное, Канарейка уловил тревожные нотки в моём крике отчаяния. Меньше чем через минуту он стоит передо мной и читает сообщение. Его лицо искажает гримаса гнева, а от напряжения в теле по пространству исходят импульсы опасности.

– Ты бы хоть тапки надела, – цедит сквозь зубы, крепко стиснув челюсть так, что желваки выписывают острые дуги по скулам. – Не хватало ещё заболеть и получить кучу осложнений после операции.

Пока Митяй не указывает мне на отсутствие обуви я совсем не чувствую ожогов от холодного пола. Мои голые стопы горят, как и кожа под одеждой, кровь кипит, а адреналин рвётся наружу, требуя активных действий.

– Какие тапки, Мить? Издеваешься? – стараюсь не терять контроль, но окончания слов срываются на визгливый фальцет. – Какая-то тварь угрожает убить Андрюшу, а ты мне про тапки говоришь!

– Успокоилась! – включает мужика Митяй, стискивая мою талию, отрывая от твёрдой поверхности и переставляя на скамью, обтянутую дерматином. – Не смей истерить, Балашова! С круглосуточной охраной я разберусь, а ты приведи себя в порядок, обуйся и поднимись к Давиду. Сидишь у него и не высовываешься. Леся тебя запустит. Поставленная задача ясна?

Годы муштры и опасность операций берут своё. Страх, оцепенение, паника увесистым булыжником сваливаются с груди и в голове моментально проясняется. Говорят, что бывших военных не бывает, тем более бывших спецназовцев.

Киваю, по инерции расправляя плечи и вытягивая в прямую линию позвоночник. Пока Канарейка на посту с Андрюшей ничего не случится, а мне нужно позаботиться о безопасности Дава. Анжиев беспомощнее младенца и не в состояние защитить себя. Кто знает, что торкнет в мозгу у сволочи, охотящейся за мной? Сейчас всё моё окружение под прицелом маньяка, затаившегося на тёмной стороне.

Я повторяю свой путь в обратном направление. Кое-как избавляюсь от халата и всовываю себя в спортивный костюм. До скрежета зубов бесит обездвиженная рука, и я стискиваю челюсть, сдирая бинты, чтобы натянуть на неё рукав. Резкая боль простреливает в ключице, темнеет в глазах и подступает тошнота. Сглатываю кисловатую слюну и упрямо тяну за ворот кофты.

Вспотев, задохнувшись от отдышки, на каком-то этапе израсходовав весь остаток заряда, доползаю до лифта и жму на пуск. Только сейчас, переработав адреналин, чувствую, как тянет и дёргает швы на груди и животе. Хочется согнуться, прислониться к стене и сползти на пол, но я должна выполнить приказ и добраться до объекта.

Звуковой сигнал оповещает о прибытии кабины и следом раздвигаются створки двери. Лифт уже набит народом, скептически глядящим, как я ввинчиваю в толпу и себя. На седьмом этаже выпускаю порцию людей, благодаря высшие силы, что на следующем выходить мне.

Медсестра по имени Леся, которую охмурил наш голосистый ловелас, шикает, поднося палец к губам, и выдвигает мне стул.

– Начальства не будет до четырёх, так что можешь побыть с мужем подольше, – шепчет она, наваливаясь на ресепшен и заглядывая за угол. – Если что, ты зашла сама.

Благодарю сообщницу, не тратя энергию на поправку о муже, цепляюсь за спинку стула и тащу его из последних сил, скобля по полу ножками. Зайдя в палату номер семь и поставив но́шу рядом с кроватью, я с болезненным стоном падаю на сиденье и дотрагиваюсь до ладони Давида. Почему-то она сухая, холодная, хотя Топор был обжигающе горячий всегда.

– Пока ты здесь лежишь, отказываясь просыпаться, всех парней запрятали в изолятор, я родила, а Канарейка договаривается о круглосуточной охране, потому что моего малыша грозятся убить, – выговариваю Давиду, сжимая его пальцы. – Всё рушится, Дав, вместе с твоей стеной. Мы не справляемся без тебя, так что возвращайся к нам.

Я с надеждой смотрю на него, но в его положение ничего не меняется. Даже ритм пульса не сбивается и не набирает скорость. Пустота вместо эмоциональной реакции. Словно Давида здесь нет, а передо мной лежит кукла.

– Бесполезно, Дав. Ты всё равно ничего не слышишь, – устало наклоняюсь и утыкаюсь в его предплечье лбом, закрывая глаза и сползая в темноту.