Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 8

Давид

Рената уснула, а я как дурак сижу и пялюсь на неё. Кто бы мог подумать, что так повернётся жизнь. Ещё полгода назад я запрещал себе думать о ней и подходить вне работы, а сейчас, вроде как, отдаю клятвенный долг брату, навсегда оставившему нас. Поддержать, не дать скатиться во тьму, находиться всё время рядом и приложить усилия, чтобы сделать Блошку счастливой.

Наверное, никто лучше меня не знает о потерях и о том спектре эмоций, накрывающих после. Страх, тоска, бессилие, злость, растерянность и непонимание за что… Я плохо помню, как выглядела бабушка, но день её смерти отпечатался в сознание навечно. Нет, не потому что она была ужасна. Бабушка умерла во сне от сердечного приступа. Заснула, проснулась от боли в груди и даже не успела подняться с кровати.

Но запомнился мне этот день не поэтому. Моё детство кончилось с её уходом. Те три года, что я прожил с бабулей, были полны тепла и любви. Она дала брошенному малышу столько всего, что моя утраты оказалась неподъёмной.

Матери пришлось забрать ненужного отпрыска, нагулянного с неизвестным кадром находясь под кайфом, но лучше бы её сразу лишили материнских прав. Что может дать потерянному ребёнку алкоголичка и наркоманка со стажем? Радость от появления самого родного человека, выносившего и родившего меня, быстро сменилась на обиду, непонимание и разочарование.

Каждую попойку я сидел запертым в тёмной ванной комнате коммуналки, слыша сквозь страх пьяные песни, вопли и звуки драки, а в моменты её ломки нередко корчился под хлёсткими ударами ремня. Ненормированное и скудное питание, холодный кафель на полу, постоянные побои, и боязнь заснуть за год превратили меня в хлюпкого, болезненного нытика, шарахающегося от каждого шороха.

Не знаю, как охарактеризовать моё четвёртое день рождения. Проклятием? Везением? Новой жизнью? Новым адом? В тот день мама не наказала меня. Более того, потрепав по макушке, дала конфету «Коровка» и попросила не путаться под ногами. Правда, после третьей стопки с соседями за моё здоровье я получил подзатыльник и был отправлен в привычное место заключения.

Если раньше меня выпускал кто-нибудь из жильцов коммуналки с утра, собираясь на работу, то начало дня я встретил в потёмках. В полосе света под дверью пробежал таракан, где-то на кухне загремели пустые тарелки, прошаркали неровные шаги по коридору, раздался визг. Через некоторое время заскрежетал звонок, пронёсся топот ног, зазвучали мужские голоса, а я всё так же ёжился на грязном полу, размазывая сопли.

Не могу сказать, когда звякнула защёлка и в проёме появился посторонний мужик. Кажется, прошло очень много времени. Свет включённой лампочки резанул по опухшим глазам, по голым коленкам полоснул сквозняк, пробегающий мимо таракан ломанулся в щель между раковиной и стенкой.

– Давид? – поинтересовался мужчина, протягивая ладонь и помогая мне встать. Ноги онемели и плохо слушались, поэтому незнакомец взял меня на руки и отнёс на кухню. – Посиди пока здесь.

Я бы сидел, как мне сказали, но от форточки дуло холодным воздухом, выветривая вонь перегара и блевотины, кожа покрывалась мурашками, зубы сотрясались мелкой дрожью. Я так сильно замёрз, что осмелился сползти с табуретки и пойти в комнату за пледом, что достался мне от бабушки.

Кровь – первое, что бросилось в глаза. Много крови. На маме, лежащей на полу в изодранной одежде, на ноже, торчащем из её живота, на дяде Рубене, скулящем рядом в замызганной майке. Я подумал, что Рубен был вампиром, сожравшим маму, потому что его лицо, шея, грудь и руки тоже были в крови. Мама часто пугала меня ими, грозясь, что они придут за мной, если я буду плохо вести себя.

Знаете, после мне часто снился дядя Рубен с окровавленными клыками и горящими глазами. Каждый раз я просыпался в поту и на описанных простынях. Детдомовские смеялись надо мной и обзывали зассанцем, а нянечка бубнила, что я дегенерат, меняя постельное бельё.

Я был слабым, четырёхлетним малышом, заброшенным в казённые стены, и совсем не мог дать другим детям отпор. Моим убежищем стала подсобка, где хранился уборочный инвентарь и не работал выключатель. Странно, я ненавидел темноту в ванной коммуналки, боялся её в общей спальни детского дома, но здесь она стала ассоциироваться с покоем и безопасностью.

Я забивался в угол, поджимал ноги, обнимал их, утыкался лбом в колени и плакал, пока слёзы сами не переставали литься. Позже к измывательствам добавились кулаки, и к моим слезам прибавились синяки. Тогда я часто просил бабушку забрать меня к себе, но она была глуха к мольбам забитого ребёнка.

Спустя три года я окончательно пробил эмоциональное дно и готов был наложить на себя руки. Мне удалось подготовиться и спереть с кухни маленький ножик. Оставалось дождаться отбоя, убедиться, что весь этаж спит, прошмыгнуть в кладовку и полоснуть по запястьям.

У меня почти всё получилось, но новый сторож решил провести обход. Он толкнул дверь коморки как раз в тот момент, когда я приложил лезвие к вене.

– Это ты зря, парень, – сурово посмотрел на меня мужчина, заходя и отбирая нож. – Уверен, что хочешь сделать себе больно?

– Наоборот, – пискляво крикнул я, пряча руки за спину. – Я хочу прекратить побои и унижения.

– Знаешь, трусом быть легко, – покачал он головой, присаживаясь передо мной на корточки. – А ты попробуй стать смелым.

– Как? Я слишком слаб, – признался шёпотом.

– Приходи ко мне после ужина. Будем делать тебя сильным.

С тех пор я каждый вечер бежал к нему в служебное помещение, а он открывал мне дорогу к спорту. Дядя Саша стал отцом, которого у меня никогда не было, и я любил его как должно любить хорошего отца.

Он заставлял меня закаляться, учил самообороне, позже боевым искусствам, объяснял свою философию жизни и избавлял от кошмаров. Пока никто не видел, дядя Саша подкидывал мне новые вещи и хорошие витамины, подкармливал домашней едой, приготовленной его женой, тётей Соней.

Мне было двенадцать, и я давно мог постоять за себя, когда Саша с Соней решили заняться моим усыновлением. Они собрали необходимые документы, прошли кучу тестов и собеседований, приготовили в квартире комнату для меня. В своих мечтах я уже жил с ними, но им не суждено было сбыться.

В маршрутку, в которой Саша с Соней ехали со свидания со мной, на полной скорости влетел грузовик, превратив микроавтобус в покорёженную груду железа. Не выжил никто, погибнув в той мясорубке мгновенно.

Глава 9

Рената

– У вас будет мальчик. Смотрите, вот его пипирочка, – восторженным голосом вещает узист, тыкая курсором в серо-чёрные пятна на мониторе. То ли у неё такая манера подачи информации, чтобы быть причастной к чуду, то ли не все дома. – Двадцать две недели, развитие в норме, патологии не выявлено...

Моё первое УЗИ, где я могу различить ручки, ножки, голову и тельце в общем месиве тёмных красок. Рассмотреть наличие мужских признаков не получается, но для меня пол совсем неважен. Главное, в моём животе частица Андрея. По крайней мере, я запрещаю себе и кому-либо думать по-другому.

– Дрон всегда хотел сына, – Давид накрывает мою кисть своей и слегка сжимает пальцами. В его голосе проскальзывают хриплые нотки, говорящие о волнение. – И полную семью для него.

Старательно пропуская мимо последнее дополнение, чтобы не разрыдаться при посторонних. Жёсткая кушетка в медицинском кабинете не самое лучшее место для нескончаемых слёз и соплей.

Давид рядом, как и обещал Андрею. Сидит на стуле со слишком прямой спиной и боится пошевелиться. По напряжённому выражению лица можно заподозрить в нём обеспокоенного отца, ожидающего первенца, но и я, и он знаем, что Анжиев просто выполняет клятву, данную Дрону. Подозреваю, все парни в отряде повесят на батю свои долги.

Вчера, после его признания, у меня не было сил пояснять вложенный им в произнесённое смысл, а сегодня я просто боюсь затрагивать такую отвратительную тему. Никогда не любила обстоятельств с двойным дном, предпочитая уточнять глубину перед подготовкой к прыжку.

– Не всегда сбывается желаемое, – выдёргиваю руку и тянусь к бумажным салфеткам, чтобы вытереть мерзкий гель с живота.

Мне неприятно приводить себя в порядок при Анжиеве. Неприятно делить с ним интимный момент знакомства с ребёнком. Неприятно видеть, что узист считает его отцом малыша. Я осознаю силы, вложенные Давидом в мою свободу и в моё пребывание здесь, подозреваю, что ему пришлось поставить на кон свою карьеру и целостность отряда, лишь бы вытащить меня из песков и вернуть домой невредимой, но сократившаяся между нами дистанция пугает и напрягает.

– Иногда желания приходится пересматривать и изменять, – ровно и спокойно кроет мой выпад Давид, терпеливо ожидая, пока я подтяну и упакуюсь в брюки. – Только от нас зависит конечная точка возможного. Нужно просто брать в расчёт обстоятельства.

– Сейчас от меня зависит лишь память. Сколько ещё вот здесь, – похлопываю себя ладонью по груди в области сердца, – я буду хранить наши с Андреем воспоминания.

Анжиев привычно морщится, кивает врачу и открывает дверь, пропуская меня в, кажется, бесконечный коридор. Мы проводим чуть больше часа в стенах клиники – анализы, приём по обходному листу.

Удивительно, но там, где у кабинетов обнаруживается народ, Давид договаривается, и я прохожу без очереди. Никогда не замечала за ним коммуникабельных навыков, основанных на мирном решение вопроса. Топор всегда шёл напролом, используя силу и давление, за что получил свой позывной.

– От тебя должно зависеть здоровье малыша, – возвращается к нашему разговору Анжиев, пристегнув ремень безопасности и заведя движок. Мне казалось, мы закрыли эту тему, когда вышли за дверь кабинета. – Обо всём остальном позабочусь я. Если буду плохо справляться, в твоём доступе ещё пять членов стаи, готовых порвать за свою семью.

Да, детдомовские такие. Мы сбиваемся в стаи и стои́м друг за друга стеной. Одиночество и ненужность пропитывают нас с детства, и они же становятся крепким связующим веществом, объединяющим идентичных особей. Давид прав, мой сын будет расти в слишком полной семье, состоящей из шести отцов, переполненных нерастраченной заботой.

– Спасибо, – провожу рукой по животу и отворачиваюсь к окну. – Я всегда знала, что на вас можно положиться.

Нет, не всегда! Вру прямо ему в глаза! Вру себе, чтобы затоптать муки совести! Роя песок и ища тело Андрея, я обвиняла их всех в предательстве, проклинала за малодушие и трусость. Господи, тогда я планировала отомстить и им, брызжа своими обидами и ненавистью.

Глаза снова жжёт от дурацких гормонов. Серость ноября размывается под накрапывающим дождём, безмолвные здания проносятся грязными мазками, спешащие люди скрываются в норах подземки, пока небеса не разорвало мощными потоками ка́ры.

– Могу я увидеть парней? – спрашиваю, проглотив солёный ком и выровняв сбитое дыхание.

– Тебя запрещено пускать на базу, а их выпускать с неё, – Дав размашисто крутит руль, разворачиваясь по стрелке, и посматривает в зеркало заднего вида, хмуря брови. – Можно организовать видеозвонок, если в казарме не заглушили интернет.

– Сколько их ещё будут там держать?

– Скорее всего, пока не завершится операция, – криво ухмыляется Давид, бросив на меня нечитаемый взгляд. – Нас держат под присмотром.

– Зачем? Какой смысл держать квалифицированных бойцов, когда их и так не хватает? – возмущаюсь, отвлекаясь от гормональных скачков.

– Они боятся, что парни сорвутся и поедут мстить. Медведя и Муху уже снимали с рейса. С тобой допустили оплошность, решив, что беременность остановит тебя. Савицкий чуть генеральских погон не лишился. В операции задействованы серьёзные структуры. Тем более, впереди выборы. Когда политика лезет в систему вооружённых сил, земля горит не только на полигоне. Ценность кадров становится скудной, а происшествия со смертельным исходом увеличиваются в разы.

Глава 10

Давид

Только проболтавшись о реальных делах отряда, я спохватываюсь и резко перестраиваюсь в левый ряд, испытывая раздражение. Кто тянул меня за язык, выуживая слова? Блошке нужно восстанавливать истощённый организм, хорошо есть, много гулять и отдыхать, а не волноваться за парней.

Хорошо, что я вовремя затыкаюсь. За кадром остаются камеры, где уже больше двух месяцев сидят Медведь и Муха, нарушившие приказ и пытавшиеся пересечь границу, полная изоляция Борова и Скрипача, прикрывших побег парней, чудовищное давление на Канарейку с требованием дать обвинительные показания против меня и остальных.

Нас просто топят, надеясь уничтожить и вынудить Савицкого подать в отставку. Его заму не терпится занять кресло, отправив начальника на пенсию. Что ждёт подразделение после ухода Савицкого? Реформация, ведущая к коммерциализации отделов, а вместо обезвреживания террористов наём для охраны золотых задниц. Не удивлюсь, если под прикрытием спецопераций мы начнём выступать в роли наёмных убийц, по-прежнему считая, что служим на благо стране.

Генерал ещё год назад говорил о поступающих ему предложениях ввести в штат ненужного маркетолога. Зачем, спрашивается, специальному подразделению антитеррористического внедрения специалист по рекламе и продвижению? Что он собирался продвигать и рекламировать? Способы борьбы с террористами? Масштаб повреждения головы после залёта в неё разрывной пули? Марку мешков, в которые упаковывают трупы?

Я запрещаю себе углубляться в размышления, но у меня неприятно свербит от подозрения, что последняя операция была ловушкой. Нас хотели загнать в неё и обвинить генерала в провале. Но Савицкий что-то почуял и отправил группу на несколько часов раньше, чем планировалось.

Когда Боров размещал взрывчатку, он заметил подготовленные кладки. Прилети мы позже, весь отряд остался бы там вместе с похищенными врачами. Именно поэтому за Дрона с Блошкой не потребовали выкуп. Бахрут выместил на них злость за нарушенные планы. Андрей отмучился быстро. Ренату же протащили через все круги ада. Удивительно, что её не прикончили или не забрали с собой, покинув стойбище.

Я поделился своими мыслями с Савицким, но он отмахнулся и посоветовал не думать. От меня не скрылась его секундная реакция, моментально скрытая восковой невозмутимостью. Генерал и сам догадывался о подковёрных играх в министерстве, только ещё не знал, как остановить надвигающийся шторм.

Наша отправка за Дроном и Блошкой шла в разрез со взглядами кабинетов, как и моё участие в предотвращение нападения на Газали. Если бы я не уговорил Савицкого прикрепить меня к группе ликвидаторов, Ренату сняло бы пулей в первую же секунду обнаружения. Мужикам был отдан приказ стрелять без попытки выйти на контакт с целью.

Для меня немыслимо было потерять Ренату. Раньше я довольствовался её близостью на расстояние, убеждая себя в том, что она моя сестра, что мы одна семья, как и парни из отряда. Мне достаточно было видеть Блошку каждый день, наблюдать за её улыбкой, слышать её смех, отмечать её усталость после тренировок.

Правда, за скудной близостью неотъемлемо следовала ревность, когда Дрон утверждал своё право на неё. Не часто, чтобы не провоцировать внимание ребят и не смущать Ренату, но иногда проскальзывали мимолётные поцелуи и нескромные касания.

Тогда я заставлял себя стискивать челюсть и сжимать кулаки, чтобы не сломать Андрею руки и не выбить пару зубов. Все последние шесть лет, с того момента как Рената вошла в нашу группу, я пристрастился долбить по вечерам боксёрскую грушу.

Блошку из головы не могло выдрать ничто. Ни адреналин, зашкаливающий на заданиях, ни профессиональные бляди, выделывающие в процессе умопомрачительные финты, ни приличные девушки, готовые отдать душу, сердце и тело. С каждой я материализовал фантом Ренаты и драл их с остервенением, представляя её.

Обсессивно-компульсивное расстройство, навязчиво прилипшее ко мне. Блошка стала моей аксиомой, возведённой в бесконечность, и на пути к ней стоял названный брат. Обрадовался ли я его гибели? Нет. Мне было больно, словно отрезали часть меня, но подсознательно я выдохнул с облегчением и позволил себе посмотреть на приоткрытую дверь.

Рената осталась одна, а у меня появился шанс занять место Андрея и сделать это место своим. Вот только загвоздка оказалась в ребёнке. С одной стороны, малыш может стать проводником к сердцу мамы, с другой – он не мой. И ладно, если бы я точно знал, что он от Дрона. Заставил бы себя полюбить и воспитал бы как своего. Но слишком большая вероятность, что беременность последствие насилия, перенесённого Блошкой в плену.

– Давид, ты проехал поворот, – выдёргивает меня из размышления Рената, осторожно дёргая за рукав куртки.

– Задумался, – концентрируюсь на дороге и кро́ю в уме себя матом. Напряжённый трафик, беременная женщина рядом, а я гружусь дерьмовыми мыслями, подвергая её опасности. – Сейчас исправлю. Хочешь, остановимся у кафе и поедим нормально?

– Да я могу яичницу приготовить, – перебирает пальцами ремень сумки Рената, отводя взгляд. – Или пельмени сварить.

– Врач сказал есть полезную пищу, а не холестерин и непонятно чего в муке. Тем более ты устала. Нечего у плиты стоять, – возражаю, сворачивая на дублёр и втискиваясь между двумя стоящими автомобилями в узкий проезд. – Не хочешь в кафе, тогда закажем доставку.

Не дожидаясь ответа, увеличиваю громкость радио и петляю по дворам, прорываясь к дому Ренаты. Смешно, но я собирался купить квартиру в высотке напротив. Хотел поставить телескоп на треноге и сталкерить ночами по окнам.

– Тебе не надоело со мной нянчиться? – слышу раздражение в голосе Блошки, перекрикивающей музыку.

– Я не нянчусь, – торможу, вырубаю звук и поворачиваюсь к ней. – Ты моя семья, и моя обязанность оберегать и заботиться о тебе.

– Борова или Медведя тоже кормил бы с ложечки? – с вызовом бросает, упрямо выпячивая подбородок.

– Да, – вру, глядя в глаза. – И на УЗИ пошёл бы, и по магазинам проехался бы, и в кроватку уложил бы.

– Псих, – не выдерживает и смеётся Рената, наверное, представив, как я двухметрового Миху укутываю в одеялко, или сурового Санька пичкаю с ложечки.

– Нет, – улыбаюсь и тяну руку к её волосам, собираясь заправить прядь за ушко. – Пожалуй, кроватку пропустим.

Глава 11

Рената

Давид заправляет прядь волос мне за ухо, задевает пальцами скулу и одёргивает руку, отворачиваясь от меня. Он снова втыкает рычаг коробки передач, выруливает на дорогу и полностью отдаёт внимание вождению, а я зависаю в замешательстве.

Вроде, это касание можно списать на случайность после отеческого поглаживания по голове, но его взгляд… Он был далёк от отеческого, братского или дружеского. В нём мелькнуло что-то большее, похожее на влечение, может даже на похоть и желание обладания. Каких-то пара секунд, но они не укрылись от моего восприятия.

Возможно, гормоны опять сыграли со мной злую шутку, и моим глазам привиделось, но почему-то тело коротнуло, а кожа покрылась липким по́том. Именно так смотрел Андрей, перед тем как подмять меня под себя или поставить на колени.

Бред! Давид явно не это вкладывал в дружеский жест, в попытке разрядить ситуацию и оказать поддержку. Мы же знаем друг другу хреналеон лет. Он ставил мне удар, когда я осваивала боксёрскую грушу, помогал нам с переездом в квартиру, взял с Андрея слово, что тот позволит крестить ему первенца, вытащил меня с того света, а потом из самой задницы. Показалось на фоне растерянности.

Успокоив себя, расслабляюсь и растекаюсь по сидению. Апокалипсис не произошёл, и накрапывающий дождь переродился в мелкую перхоть, лениво сыплющуюся с низкой серости неба.

Помню, такая же снежная пыль покрывала черноту газона в последний наш день с мамой. Мы шли из магазина, купив необходимые продукты и шоколадный батончик для меня. Я долго выпрашивала его, не понимая, что у нас мало денег.

Странно, лицо мамы совсем не отпечаталось в памяти, а её грузное тело в синем плаще, лежащее поперёк дорожки и медленно покрывающееся белой крошкой, прочно засело в сознание.

Отрыв тромба и инсульт на фоне сахарного диабета. Странные и непонятные слова для пятилетней девочки, сидящей в коридоре больницы и ждущей, когда отпустят маму. Её не отпустили, потому что из морга дороги назад нет, а меня забрала незнакомая тётка, пообещавшая позаботиться обо мне.

Позже я подслушала разговор сотрудницы опеки и заведующей детского дома. Оказывается, сестра мамы отказалась меня взять из-за моей плохой наследственности. Отец, повесившийся в тюрьме, которого я никогда не знала, и куча хронических заболеваний матери, которые обязательно должны были передаться и мне, по её мнению.

Наверное, из-за этого меня никто не захотел удочерять, хотя возраст и внешность были самыми ходовыми. Кому нужен ребёнок больной женщины, связавшейся от отчаяния с уголовником-суицидником?

Иногда у меня создавалось ощущение, что в наши казармы свозили только бракованных детей, не подлежащих к усыновлению. За мои тринадцать лет, проведённых там, не один подопечный не вытянул счастливый билет. Изредка приходили жаждущие подарить тепло кому-нибудь, но, ознакомившись с личными делами, жажда куда-то пропадала.

Скорее всего, именно поэтому мы сбивались в небольшие стаи, не допуская в их границы кого-либо ещё. Маленькие семьи, состоящие только из сестёр и братьев, как будто у нас никогда не было родителей, и мы были выращены в пробирках.

Странно, что с таким багажом в нашем круге задержалась человечность, по крайней мере по отношению к друг другу. А вместе с ней бонусом шла преданность. С какой бы проблемой не столкнулся член семьи, остальные не задумываясь бросались ему на помощь.

Правда, не во всех стаях зверьки оставались людьми и продолжали следовать по одной дороге. Чаще они разлетались в разные стороны, стараясь забыть проведённые годы в казённых стенах. Не все заканчивали хорошо, но многие вели середнячковый образ жизни, не выделяясь и не хватая звёзд с неба.

– Приехали, – глушит двигатель Давид и выпрыгивает, хлопнув дверью.

Пока он обходит автомобиль, я отстёгиваю ремень и собираю в кучу мысли. Что-то последнее время я часто стала зависать на прошлом и на вопросах этики. Отсутствие солдафонской муштры и физической нагрузки запускают беспорядочный мыслительный процесс, пугающий своими выводами.

– Давай помогу, – подаёт руку Дав и легко стягивает меня с сидения, осторожно ставя на землю. – Совсем ничего не весишь. Пойдём, буду тебя откармливать.

Его непринуждённый тон и кривоватая улыбка возвращают меня во времена, когда я только поступила к нему в отряд. Тогда Дав тоже обозвал меня доходягой и указал Дрону, что мне стоит набрать килограмм пять. Так на завтрак у нас появились сдобные булочки, к которым я пристрастилась и нарастила зад.

– Знаешь, здесь за углом пекарня, – сглатываю вязкую слюну и глажу живот. – Андрей каждое утро покупал улитки с заварным кремом и изюмом, покрытые белым шоколадом. Кажется, меня вырвет, если срочно не съем булку.

– Поднимайся домой, а я организую тебе калории, – щёлкает сигналкой Давид и подталкивает меня к подъезду.

Прислонив таблетку к домофону, оборачиваюсь и провожаю взглядом Анжиева. Он идёт размашистым шагом, параллельно тыча пальцем в экран телефона. Теперь улыбаюсь я, на мгновение тая от его заботы. У моего малыша будет хороший крёстный отец, способный воспитать настоящего мужчину.

С этими лёгкими мыслями я жму на кнопку лифта, погружаясь в предстоящее материнство. Мальчик… Надеюсь, он будет похож на Андрея.

Пока Давид осуществляет набег на пекарню, я успеваю принять душ, поставить чайник и переодеться в длинную майку и лосины. В них я выгляжу ещё тоньше, а мой живот больше. Анжиев застаёт меня крутящейся перед зеркалом и выпячивающей вместилище малыша.

– Нормальную еду доставят через тридцать минут, – ухмыляется Дав и протягивает мне объёмный пакет, пахнущий ванилью.

Я киваю, отворачиваюсь и иду на кухню, ощущая, как щёки заливает яркий румянец, расползающийся по шее и груди. Дура! Докривлялась! Поставила себя в неловкое положение!

– Тебе идёт эта майка, – доносится мне в спину. – В ней ты такая домашняя и беззащитная.