Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 24

Давид

Проснувшись утром, я встречаюсь взглядом через стекло с Мухой. Он поднимает сжатый кулак в приветствие и криво ухмыляется. Замечаю, что его куртка топорщится от подвешенной кобуры, в плечах знакомое напряжение, в глазах восточная темнота, будто Ким на задание, и объектом являюсь я.

О том, что случилось пока я болтался в пустоте, нам удаётся поговорить только после моего перевода на один этаж с Ренатой. Картина выстраивается, прямо сказать, не очень. Мне врачи грозят долгим и болезненным восстановление, не обнадёживая, что поставят на ноги, и я понимаю, как неудачно я слёг. Блошке с ребёнком нужна защита, а я лежу как бесполезное говно.

– Нехорошая игра началась, – задумчиво произносит Медведь, облокачиваясь на подоконник. – Было бы проще, если бы мразота действовал открыто, а не устраивал психологическое давление на Ренату.

Медведь был отказником и не знал другой жизни. Дом малютки, первый детский дом до четырёх лет, следом уже к нам в звериное царство. Помню, Мишаня поступил розовощёким пухлячком, отчего пришлось быстро избавиться. Каша на воде, склеенные макароны с непонятной субстанцией под названием «мясо», капуста с картошкой и переваренная гречка три раза в неделю не способствовали набору веса.

Миша похудел, но благодаря росту и здоровым лапам, суровой лени и грозному молчанию, он занял нишу психопатов, которых никто не задевал. В той же касте торчал Боров, ставший лучшим другом Медведю. За спиной их называли «Саша-Маша», но в глаза боялись повторить.

– Номер пробили? – спрашиваю, хотя знаю, что безрезультатно.

– Тут самое интересное, – крутит в руке нож Ким, качественно контролируя волнение. Его эмоции выдаёт только беспорядочная занятость пальцев, от чего он не смог избавиться с прошлой жизни. – Телефон в резерве у провайдера и не использовался на протяжение четырёх лет. Тут либо программа, генерирующая цифры наобум, либо номером попользовались и профессионально подчистили.

– Что по стрельбе в торговом центре? – смотрю на Муху, так как по информационному обеспечению он спец, как и по медицинской части.

Ким в принципе универсал, схватывающий всё с полслова. Самородок, попавший в детский дом после рейда по наркотическим притонам. Тощий, грязный, дикий, до крови защищающий своё право на неприкасаемость. Я с ним познакомился в туалете, где его добивали ногами трое придурков, возомнивших себя силой. После очереди ударов Ким поднимался, огрызался и бросался вперёд, не собираясь сдаваться и прогибаться.

Тогда он зацепил меня, заставив уважать, и я встал на его сторону, применив то, чему учил дядя Саша. После разборок нас наказали, поручив разбор подвала от столетнего хлама. Пока мы вытаскивали поржавевшие кровати и прогнившие шкафы, в раскосых глазах Кима горела непримиримая злость.

Как попал ребёнок степей к цыганам Муха не знал. Наверное, его украли или продали ещё в младенчестве, потому что своих биологических родителей Ким не помнил. Он всегда жил в кочующем таборе, выполняя как раб грязную работу.

Можно было сказать, что с попаданием в детский дом Ким вытащил счастливый билет, но его кровь брала своё. Ему не хватало свободы, ветра и слияния неба с землёй на горизонте. Многие ныкали еду в столовке, чтобы потом втихаря сожрать, Муха же готовился к побегу и собирал запасы из хлеба, печенья и сухарей. Не срослось. Мыши были счастливы, найдя его заначку.

– По камерам ничего не удалось установить. Номерные знаки скручены с доисторической развалюхи, принадлежащей вологодскому пенсионеру, тонировка настолько плотная, что невозможно разглядеть даже водителя. Открытое окно в обзор не попало. То ли ублюдки знали расположение камер, в чём я сомневаюсь, то ли им просто повезло.

Ким делает паузу, когда заходит медсестра поменять мне баллон на капельнице. Три с половиной крепких мужика с военной выправкой не оставили равнодушными местный персонал, потому что девчонки заскакивают с ерундой, отвлекая нас от беседы. Не удивлюсь, если два последних захода с таблетками были лишними, как и пилюли, проглоченные мной.

– Бахрута сегодня ночью спрятали, – продолжает Ким, проводив виляющую попу медсестрички похотливым взглядом. – Работал кто-то из наших. Подъехали, загрузили под прикрытием и вывезли. Куда неизвестно. Парни хорошо отработали. Моего топтуна обезвредили на подходе. Хорошо, что не свернули шею.

– Проще, конечно, списать на него, – включается в мозговой штурм Скрипач, рисуя любимые ромбы в блокноте. – Но нельзя исключать неизвестное лицо, обиженное на Блошку. Одно не понятно. Кому и чем она насолила? Боров расспрашивал её. У неё нет предположений. Ни с кем не пересекалась, никого не убивала вне операции.

С Валерой у нас была другая история. К нам он попал уже оперившимся и успевшим оборзеть. Вот кому оказалось сложнее всего смириться с реальность. Мать профессионально занималась смешанными боями, к чему с ползунков приобщила сына, отец входил в команду действующих разработчиков ракетных установок, живя где-то за Уралом и навещая семью четыре раза в год.

Трагедия развернулась на шестнадцатый день рождения Лерки. Отец сообщил, что у него давно вторая семья и он хочет развестись, а мать не рассчитала силу удара, убив предателя махом ноги. Суд дал ей двенадцать лет, чего не вынесла бабушка, свалившаяся от сердечного приступа прямо в зале и оставившая подростка сиротой.

Два года Скрипач учился жить с ограничениями во всём. Скудная еда, дешёвая одежда, отсутствие крутых гаджетов и клубных вечеринок. Казённая тюрьма, в которую он попал по вине темперамента родителей. Один не смог подобрать правильные слова, другая отказалась воспринять новость с пониманием и достоинством.

Поначалу Лерик пиздил всех, кто косо на него смотрел, потом стал выбирать гнильё и учить их жизни, а в семнадцать собрал команду и по ночам натаскивал пацанов по смешанным единоборствам. Тогда же он стал рисовать на всём свои ромбы, храня в секрете почему именно их.

Честно говоря, все мы думали, что Скрипач вернётся к своей привычной жизни. Квартира и деньги на расчётных счетах остались за ним. Но он пошёл следом за мной, решив стать солдатом удачи. Странный выбор для человека, имеющего стартовый капитал.

– То есть, мотивы у нас отсутствует, – заключаю я, протягивая руку за стаканом воды и морщась от прострела в спине. – Предположения тоже.

Меня перебивает трель входящего сообщения, и Ким откладывает нож, вытаскивая из кармана телефон. Он несколько секунд смотрит на экран и чертыхается на языке цыган.

– Мотивов нет, а новые угрозы есть, – прищуривается и дёргает верхней губой, демонстрируя клыки.

«Видел твоего ублюдка. Жалкий, беспомощный, дистрофичный. Таких в реальной жизни топят в ведре. Думаешь, охрана остановит меня?» – чёрным шрифтом отпечатано на белом фоне.

Глава 25

Рената

Как засыпала, так и просыпаюсь я от скучной информации, выдаваемой Боровом. Ощущение, что он читал всю ночь, увлёкшись теорией. Не уверена, что Саня вообще спал, охраняя моё спокойствие.

– Где ты взял эту дрянь, – сонно бурчу, откидывая одеяло.

– Спёр на складе, где нам выдавали личные вещи, выпустив из карцера, – лыбится Боров, бережно захлопывая книгу.

– Обои на обложку там же взял? – морщусь, всем видом показывая своё отношение к его пёстрому вкусу.

– Не, у Любки в столовой. Она как раз хвалилась бабам покупкой для спальни, а я попросил поглядеть и оторвал кусок.

– Фу, для спальни? – плечи передёргивает, стоит представить эту гадость на стенах. – Страшно предположить, какое постельное бельё у Любаши. О шторах лучше не думать.

– Да нормальное у неё бельё с занавесками, – тянет Боров и затыкается поняв, что ляпнул не то. – Наверное…

– А ты откуда знаешь? – упираюсь в него взглядом, не упуская феноменального признания, и закатываю глаза. – То-то я не могла понять, что за подмигивания между вами. Думала, у Любаши нервный тик или воспаление лицевого нерва.

– Не говори глупости, – Саня помогает сесть, натягивает на ступни тапки и несёт в туалет, осторожно ставя на пятачок из жёлтой плитки. – Некогда мне по спальням прыгать.

– Кто говорит о спальнях, – дразню его, закрывая дверь и повышая голос. – Любаня знойная и горячая барышня. С ней можно и в подсобке поскакать.

В ответ я слышу рычание и глухой удар в дверь, от которого вибрируют раковина и унитаз. Мне смешно, и я затыкаю ладонью рот, чтобы громким смехом не разозлить Борова ещё сильнее. Кто бы мог подумать, что наш здоровяк имеет влечение к пышным булочкам, покупающим пошлые обои в царство секса и сна.

Приведя себя в порядок, я щёлкаю замком, толкаю полотно и на мужских руках добираюсь обратно до кровати. На завтрак приносят противную кашу, кусочек омлета, хлеб и масло, и весь этот натюрморт размазан по одной тарелке. Саня берёт ложку, черпает без разбора содержимое и молча подносит его к моим губам, требуя съесть всю эту гадость.

– Сань, ты обиделся что ли? – отворачиваюсь, протестуя против отвратительной, полезной еды. – Да Любка замечательная. Только такая будет безропотно ждать мужика с задания и встречать его с поцелуем и с кастрюлей борща. Ну чего ещё надо?

– Правда? – по-детски доверчиво смотрит на меня Боров, и его жёсткие, грубые черты смягчаются, превращая хищника в нечто мягкое и уютное.

– Правда. И я за тебя очень рада, – улыбаюсь, спешно отгоняя тоску, разъедающую сердце. – У кого-то ведь должна быть настоящая семья.

Соглашаюсь на омлет и непонятный кофе, от души разбавленный смесью молока и воды, собираюсь попросить Саню отвезти меня к Андрюше и к Давиду, но мои планы нарушает врач с осмотром. У меня ощущение, что Пётр Ефимович живёт в больнице, находясь круглые сутки при больных.

– Как моя пациентка? Соблюдает постельный режим?

Не обращая внимание на Борова, доктор задирает мой халат, прощупывает кожу вокруг шва на животе, туже манипуляцию проводит с двумя ранениями на груди, довольно хмыкает и оборачивается к Сане.

– Подержите Ренату Артуровну хотя бы пару дней без физической нагрузки. Не позволяйте ей скакать по этажам, пока не начнут подсыхать свежие швы.

– Понял, – вытягивается в струнку Санёк, отдавая честь. – Все передвижения на руках и в кресле.

– Думаю, о поддержание постельного режима бесполезно говорить, – картинно вздыхает врач и порицательно качает головой.

– Спасибо, Пётр Ефимович. Я обязательно поберегу себя и буду осторожна, – обещаю ему, невинно хлопая ресницами.

Доктор выходит, прикрыв за собой дверь, а я сразу избавляюсь от одеяла и нетерпеливо трясу ногами в ожидание тапок. Саня кроет меня тяжёлым взглядом, обувает, поправляет одежду и выносит из палаты на зависть романтичным медсестричкам.

– Скажешь кому-нибудь про Любку, закопаю голой жопой в муравейнике, – шипит Боров, крутя мощной шеей по сторонам. – Поверь, хватит часа, чтобы ты потом не могла сидеть неделю и ещё год с ужасом вспоминала об этом приключение.

– Ну ты и садист, Александр, – прищуриваюсь, цокая. – Придётся ради жопы держать язык за зубами.

Саня пересаживает моё тело в кресло, находящееся у сестринского поста, и стоящая там девушка провожает нас осуждающим взглядом. Наверное, про меня здесь шепчется весь персонал, обвиняя в легкомыслие и разврате. Столько красивых парней, таскающих на руках и кормящих из ложки.

– Топора перевели в противоположное крыло, – делится новостью Боров, двигая в сторону выхода.

– Сначала к Андрюше, потом к Давиду. Я слишком долго не видела своего малыша.

Саня закатывает меня в лифт в тот момент, как мой телефон вибрирует от входящего сообщения. Створки закрываются, кабина делает плавный рывок и резко останавливается, погружая нас в полнейшую темноту. Несколько секунд звучит сигнал тревоги, включается аварийный, тусклый свет, но лифт продолжает стоять на месте.

– Без паники, – ровно произносит Саня, нажимая на кнопку с колокольчиком. – Это военный госпиталь. Нас быстро вытащат.

Пока в динамике раздаётся треск, я активирую экран. Моё сердце замирает, делает болезненный кульбит и проваливается вниз, оседая булыжником.

– Саш, – трясущими руками поднимаю аппарат и пихаю ему в ладонь. – Сделай что-нибудь.

– У Андрей Канарейка, так что успокойся и соберись, – строго приказывает он, поднося телефон к двери и отсылая сообщение кому-то из ребят. – Парней я предупредил. Они позаботятся о мальчишке.

Динамик оживает и женский голос объясняет, что отключение произошло во всех корпусах госпиталя и генераторы сейчас работают лишь на подачу электричества в операционные и реанимационное отделение. Нам придётся подождать пока перезапустят всю систему.

– А детские боксы? – кричу, сглатывая жуткий страх.

– Не волнуйтесь. Там встроенные аккумуляторы, позволяющие поддерживать работоспособность до двух часов, – информирует диспетчер, и я снова на грани потери сознания от облегчения.

Глава 26

Рената

– Ким отписался, – сползает на корточки передо мной Санёк, сжимая ледяную ладонь горячими, мозолистыми пальцами. – Инкубаторы гудят, врач и медсестра рядом. Канарейка с них глаз не спускает. Шаг вправо, шаг влево… А теперь ещё и Муха давит морально. Персонал, наверное, делает в штаны от такой компании.

Несколько долгих минут плена, и я готова визжать, когда лифт всё же трогается. Это не клаустрофобия на фоне посттравматического синдрома, а потребность контролировать ситуацию. Створки сдвигаются, и мне не надо просить поторопиться. Боров сам прибавляет шаг, толкая вперёд кресло. Я только отсчитываю щелчки, издаваемые полным оборотом колёс, чтобы сконцентрироваться на чём-то другом, кроме мысли о беззащитности моего ребёнка.

Увиденная картина поражает своей комичностью. Ким стоит перед стеклом, широко расставив ноги и поигрывая ножом, а Митяй грозно ходит за его спиной, держа руку на револьвере. За всем этим следят две женщины по ту сторону аквариума, не скрывая ужаса, прущего через край. Андрюша, как и его сосед, спокойно сопят, будто рядом с ними не зашкаливает сердцебиение в предынфарктной истерии.

– Вы бы хоть оружием не светили, – наезжает на парней Саня, добродушно улыбаясь испуганным дамам. – Детский сад какой-то.

Женщины, увидев адекватного человека в лице Саши, выпархивают из замкнутого помещения и, не оглядываясь, несутся к лестнице.

– Туалет в другой стороне, дамы, – гогочет Митяй, запахивая куртку и пряча ствол. – Умеешь ты ломать кайф, Боров. У них такая богатая мимика была.

Они спорят, а я полностью отключаюсь от перепалки. Всё моё внимание отдано малышу, вновь чмокающему, губками вокруг большого пальчика. Не знаю, кажется мне или нет, но Андрюша вроде бы подрос и выглядит более жизнеспособным.

– Богатырь, – с нотками гордости подбирается сзади Митяй. – Смотри, какие кулаки отъел.

– Вылитый Дрон, – присоединяется к похвалам Ким, прилипая носом к стеклу. – Как под копирку слепили.

Не уверена, можно ли сейчас уловить какое-либо сходство и с точностью сказать, что Андрюша похож на папу, но выводы Мухи почему-то отдают теплом в области груди и подтверждают правильность моего решения рожать несмотря на обстоятельства.

Не хочу обманывать саму себя, но подсознательно я боялась увидеть слишком смуглый цвет кожи, тёмные волоски и черноту в глазах. Сложно сказать, как изменится цвет волос, какой оттенок наберут радужки, но светлая кожа вряд ли приобретёт подкопчённый загар.

Повздыхав у бокса, оставляем на посту Митяя и поднимаемся на наш этаж. Я нервничаю, приближаясь к палате Давида. Последний раз мне показалось, что его взгляд наполнен паникой. Я готова видеть в нём злость, ненависть, жажду мести, но не сожаление или безразличие.

Саня вкатывает меня туда, пока Ким придерживает дверь, и я сразу считываю радость, задержав дыхание и боясь спугнуть установившуюся связь. Дав не злится, не винит меня в произошедшем, не выплёскивает негатив. Он растягивает потрескавшиеся губы в однобокой улыбке и пытается подтянуться на встречу ко мне.

– Ты снова меня спас, Давид, – ловлю его руку и в благодарности приникаю щекой к ладони. Нежность щемится внутри, еле сдерживаемая плотью.

– Это входит в привычку, Блошка, – ведёт пальцем по щеке, и за ним ползёт влажная дорожка.

Чёртовы гормоны, провоцирующие моё глупое тело на слезотечение. Как раньше было хорошо, когда эмоции не рвались наружу. Они, конечно, кипели, как у всех нормальных людей, но их удавалось держать в узде, не показывая слабость миру.

– Спасибо, – шепчу, поднимая голову и заглядывая в глаза, позволяя ему увидеть слёзы. – Если бы не ты… не меня… не Андрюши…

Моя речь прерывается всхлипом, и я реву, словно всё случилось только что, и меня накрыло осознанием. Я же всё уже пережила, сотню раз проанализировала последствия. Умудрилась умереть, потерять Андрюшу, воскреснуть, помечтать о беззубой улыбке малыша. Но сейчас переживаю весь эмоциональный винегрет по новой, нуждаясь в выплеске боли. Странно, но мне не стыдно показать эту боль Давиду, видевшему меня раздавленной, испуганной и слабой.

– Я никогда не допущу, чтобы с вами что-нибудь плохое случилось, – хрипло произносит Дав, стирая прорвавшиеся потоки. – Костьми лягу, но моя семья не пострадает.

Мои рыдания переходят в икоту и постепенно сходят на нет. Лишь судорожно дыхание от нехватки кислорода и покрасневшие глаза говорят о произошедшем срыве. Отойдя от взрыва, понимаю, в каком виде себя выставила перед парнями. Ладно Давид, но остальные. Напрягаюсь, выпрямляю спину и медленно кручу головой.

– Все ушли. Сразу, – предупреждает позорный скачок паники Анжиев. – Никто ничего не видел.

– Господи, как стыдно. С этой беременностью совсем раскисла, – жалуюсь Даву, смахивая кулаком остатки влажных дорожек. – И Андрюша…

– С ним всё будет хорошо, – уверенно заявляет Давид, похлопывая по предплечью в поддержке. – Муха прислал мне фотку, которую сделала по его просьбе медсестра. Сразу видно, что мальчишка боец.

– Почему мне фотографию не отправил? – возмущаюсь, сводя к переносице брови, а потом улыбаюсь, вспомнив картину у боксов. – Подозреваю, бедная женщина делала её под дулом пистолета. Эти два дурака напугали медперсонал, демонстрируя дикие повадки.

– Им не хватает экстремального выброса адреналина, – начинает смеяться Дав, но сразу хватается за грудь от боли. – Пусть направят энергию в мирное русло.

– С проблемами по электричеству разобрались, – просовывает голову в дверь Ким, будто почувствовал, что мы говорим о нём. – Техническое отключение на подстанции. Население, как всегда, забыли предупредить.

– А сообщение? – Давид указывает кивком на стул, предлагая парням зайти. – Та же история?

– Провайдера ещё не пробивали, но думаю, что да, – проходит Ким и занимает своё место.

– Ренату я забираю, – следом появляется Боров, хватаясь за ручки кресла. – Её доктор обыскался. Пора ставить капельницу и делать уколы.

Саня вывозит меня из палаты и наезжает каталкой на человека. Я поднимаю голову на матерный звук и наталкиваюсь взглядом на двух снайперов, совсем недавно удерживающих меня в прицеле.

– Как тесен мир, – восклицает тот хам, что предлагал поскакать на своих причиндалах.

– Неуловимая мстительница, – подхватывает его старший, принёсший извинение за всех в самолёте. – Судя по отсутствию живота тебя можно поздравить. Мальчик? Девочка?

– С-сын, – заикаюсь от неожиданности.

– Кто такие? – грубо гудит со спины Боров, угрожающе хрустя шейными позвонками.

– Артём, – протягивает руку для приветствия старший. – Отряд Гуреева.

– Шамиль, – представляется хамло, подмигивая мне. – К вашим услугам, красавица.

– Цель посещения госпиталя? – обрывает его Санёк, отрывает меня вместе с креслом от пола и отставляет к стене, загораживая собой.

– Потише, здоровяк, – Артём примирительно поднимает руки, выставляя их ладонями вперёд. – Змей словил на задание пулю. Навещаем боевого товарища после операции.

Глава 27

Давид

– Мне не нравится появление этой троицы из ларца, – делюсь своим мнением с Боровом и Мухой. – Гур специализируется на удалённой ликвидации, и именно их послали обезопасить Бахрута.

Отвезя Ренату, Санёк сразу написал о встрече в коридоре и, дождавшись смены, вернулся ко мне. За это время Муха пробежался по этажу, расспросил дежурную медсестричку о пациенте в соседней палате и пробил на базе о последнем задание команды Гуреева.

– Я бы их изрисовал ножичком за то, что они имели намерение застрелить Блошку, но к нашему делу троица вряд ли причастна, – цедит сквозь зубы Ким, крутя любимой игрушкой. – Одного из них, действительно, доставили на операционный стол с самолёта после посещение бывшей республики Союза.

– Копни поглубже, – даю задание Мухе. – Пробей, под кем ходит Гуреев и есть ли конфликты интересов внутри отряда.

– Думаешь, у них рыльце в пушку? – напрягается Боров, посматривая на дверь.

– Я бы не взял их в свою команду, – отвечаю честно. – Мы стараемся обойтись без жертв, для этих парней слово «жертва» не существует. Есть цель, сила ветра и расстояние. Чистая механика, абсолютно не затрагивающая сердце.

– Они снайперы, как и я, – бросает Ким, и мне хочется отвесить ему подзатыльник, как нерадивому мальчишке.

– Ты стреляешь, когда есть необходимость. Для защиты членов команды, – рублю, не скрывая злость. – Они делают это по приказу, независимо от обстоятельств. Как роботы с заложенной программой. Если бы я не пригрозил им смертью от ваших рук, Рената навечно осталась бы на том утёсе. Скорее всего, вместе со мной.

– Так может они пытаются закончить операцию? – предполагает Боров, подаваясь вперёд. – Давай я этого раненого прессану немного.

– Не быкуй, Сань, – торможу его. – Савицкий вывел её из-под удара, уволив. У них наверху свои тёрки. Он, наверняка, договорился о неприкосновенности отряда, иначе предупредил бы меня. Но я ему всё равно позвоню. Ерунда какая-то происходит. Надо чтобы старик со своей стороны проконтролировал.

– Я всё же присмотрю за соседом, – угрожающе хрустит кулаками Боров. – Мало ли…

– Знакомая сиделка, – нарушат наше совещание хлюпкий мужичок с козлиной бородкой и с массивными очками на крупном носу, улыбаясь Саньку. – Никак нашлась вторая половинка моей неуловимой Ренаты Артуровны.

Улавливаю только произнесённую принадлежность Блошки к этому сморчку и глаза застилают кровавые шоры. Хочется вскочить, накрутить ворот халата на руку, вмять лбом поглубже в глазницы окуляры и крикнуть, что Рената моя.

Но я сглатываю солоноватый привкус, моргаю несколько раз, смахивая пелену, и запираю внутри садистский порыв раскрошить кости черепа и смешать их с фаршем бывшего лица. Меня хорошо научили держать себя в руках и не выпускать на свет свои эмоции.

– Давайте знакомиться, – поворачивается ко мне докторишка. – А вы, молодые люди, оставьте нас, пожалуйста.

– Ребят, отдохните пару-тройку часов, – отпускаю парней. – Потом смените остальных.

Мне охрана не нужна. Как только меня перевезли из реанимации и позволили одеться, я потребовал у Скрипача свой кольт и положил его под подушку. Так я ощущаю уверенность, зная, что могу за себя постоять.

– Пётр Ефимович, ваш лечащий врач, – представляется мужичок, пододвигая поближе к кровати стул и садясь на него. – Как себя чувствуете, Давид Русланович? Слабость, зуд, беспокойство, головокружение, другой дискомфорт?

– Хорошо, – киваю, давя его взглядом, но он так увлечён изучением моей карты, что совсем не ведётся на страх. – Есть беспокойство по поводу самостоятельного передвижения. Мне никто не может ответить на один очень важный вопрос. Смогу я ходить?

– Понимаете, – встаёт доктор, откидывает с ног одеяло и проводит по ступням концом ручки. Видно, мне повредили какую-то цепочку в нервном сплетение, потому что он уже сел, а до моего мозга только доходит сигнал щекотки. – Вам сейчас никто не скажет. Моя задача проконтролировать послеоперационное восстановление, чтобы мы избежали развитие сепсисов и других неприятных вещей, а уже после меня вами займутся специалисты неврологии и ортопедии. Поверьте, если есть хоть малейший шанс поставить вас на ноги, они это сделают.

– Я только что почувствовал щекотку, но с опозданием, – с надеждой делюсь своими ощущениями.

– Давайте не будем бежать вперёд паровоза, Давид Русланович, – качает головой врач. – Ампутанты тоже часто чувствуют зуд отсутствующих конечностей. Вы взрослый и умный человек. Не надо зацикливаться на эфемерных ощущениях. Сейчас главное слушать рекомендации врачей и работать, работать, работать. Ждём, пока сойдёт отёчность, сдавливающая позвонки и нервные окончания, а потом смотрим и делаем прогнозы.

Докторишка осматривает швы, с лёгкостью для своей комплекции переворачивая меня на бок, проверяет катетер, меряет давление, вписывает показание в карту, кивает и идёт на выход.

– Да, – останавливается и многозначительно смотрит на меня. – Вы бы сказали своей супруге, чтобы она поберегла себя. Всё бегает, бегает. Вчера пришлось заново шить. Ну куда это годится.

– Я поговорю с женой, – подчёркиваю последнее слово и посылаю сморчку убийственный взгляд, чтобы остерегался называть Ренату своей. – И мои бойцы за ней присмотрят.

– Хорошо. Пришлю к вам медсестру с капельницей. Гемоглобин надо поднимать.

Дверь за ним тихо прикрывается, и я закатываю глаза. Поактивничал совсем ничего, и уже клонит в сон. Ручка двери приходит в движение, заставляя меня напрячься и просунуть ладонь под подушку, обхватывая рукоять револьвера.

– Вернулся, капитан, – прокатывает по стенам командный голос Савицкого. – Пришлось обращаться к старому другу, чтобы он подштопал тебя.

– Генерал, – приветствую его, отпуская рукоять и протягивая ему руку. – Благодарю за беспокойство. Хотел вам звонить.

– Проблемы? – профессионально сканирует палату на возможные жучки и занимает опустевший стул.

– Они не заканчиваются. Вместо этого нарастают как снежный ком, – отвечаю и подтягиваю повыше подушку. – Здесь нарисовался отряд Гуреева, который посылали за Болошовой. Есть идеи?

– Я говорил с Гуреевым, когда пришёл этот приказ. Он клятвенно заверил, что формулировка была «обеспечить безопасность Газали», а не ликвидировать твоего бойца. Ему незачем врать, так что расслабься. Его снайперы не при чём. Их появление в госпитале лишь стечение обстоятельств. Здесь больше похоже на личную месть. Не был ли Бахрут под колпаком спецслужб, я подумал бы на него, а так… Попробуйте пробить родственников убитых, тех что застрелила Болошова. Может, вылезет что-нибудь интересное.