Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 32

Рената

Не пошла, хотя разницы между снайперами различных подразделений на тот момент не видела. Я побежала в армию только ради Андрея, лишив себя шмоток, салонов красоты, кружевного белья и всего того, чем пользуются нормальные девушки в мирной жизни.

– Ты же знаешь, почему я вообще оказалась в твоём отряде, Топор, – выдавливаю из себя и зажмуриваюсь, сдерживая слёзы. Стоит подумать о Дроне, и тоска снова рвёт душу. – Если бы Андрей служил у чёрта, я была бы там с ним. Только всё оказалось напрасно.

– Прости, Ренат, – голос Давида теряет свою властность и наполняется сожалением. – Я не хотел бередить.

– Не надо, Дав, – останавливаю его. – У меня есть сын. Я справлюсь.

– У нас есть, – поправляет он меня. – И справимся мы вместе.

Я не отвечаю, но его обещание крутится в голове и от него рассасывается узел в груди. Мы, детдомовские, как уличные собаки. Огрызаемся, скалимся, но всё равно тянемся к заботе и ласке. Вот и я не исключение. Мне тоже хочется чувствовать крепкое плечо, за которое можно уверенно держаться.

Андрей был тем самым плечом. Был… Отвратительно слово, означающее прошедшее время. Странно, я ведь всё ещё люблю Дрона, но рядом с Давидом мне легче переносить боль утраты. Словно Анжиев растворяет интенсивность, смягчает и накачивает анальгетиками. С ним проще дышать и не так страшно шагнуть в новую жизнь с малышом на руках.

Да, мне страшно, как и любой женщине, родившей первенца. Я боюсь не справиться, боюсь услышать плач ребёнка, боюсь сделать что-нибудь не так. Мне позволили менять Андрюше памперсы, протирать его, держать во время кормления, но каждый раз у меня замирает сердце от осознания, что я могу уронить или не рассчитать силу.

– Блошь, не раскисай, – гладит по плечу Канарейка, подмигивая. – Молоко испортится, а богатырь любит сладенькое.

– Совсем забыла. Мне Андрюшку кормить пора, – подскакиваю и несусь в санузел, благодаря возможность закончить неловкую тему.

Сидя в боксе и покачивая кроху, пока он пытается присосаться к соску, я прокручиваю, и прокручиваю все намёки и слова в отношение нас Давидом. Может поддаться соблазну и позволить себе семью, гарантирующую комфорт и спокойствие? Ведь не у каждых супругов искрит от чувств. Не зря же раньше говорили девкам, что стерпится и слюбится. И любилось, если мужик попадался нормальный, даже если страсти не было.

Малыш засыпает, зарывшись носом в грудь, и я откидываюсь на спинку стула, укладывая его столбиком, как показывала медсестра. Детский врач дал хороший прогноз и порекомендовал короткие, но частые контакты. «Кожа к коже» – уточнил, проверяя показатели. Поэтому я срастаюсь с Андрюшей на двадцать минут, укрыв его байковым одеяльцем. Мой релакс от больничной суеты и шума.

Понежась, перекладываю кроху в кувез, киваю Михе, который дежурит у бокса, и возвращаюсь с Митяем на свой этаж. Несмотря на отсутствие ублюдочных сообщений, Дав не снижает охранный режим. Мы до сих пор так и не смогли выйти на след стрелка, преследующего меня. Ни одной зацепки, с какой бы стороны мы не начинали копать.

Савицкий пробил даже Тополева и Коваля, сменившего его, но и там не нашлось связи с Дроном или со мной. Пустота, куда не ткни. Лишь Бахрут, но сейчас ему не до меня. Операция в разгаре, и Газали залёг на дно. Можно, конечно, тишину в эфире связать с ним, только парни уверены, что это не он.

В палате застаю очередное собрание. Ким отчитывается о проделанной работе, Дав черкает и рисует схемы в блокноте, Боров млеет, глядя в телефон. Скорее всего переписывается с Любашей, обсуждая обои «вырви глаз» в спальне.

– Что-нибудь интересное нашли? – задаёт вопрос Канарейка, скользя взглядом по мужикам.

– Нет, – буркает Давид, откладывая бумаги.

– Тогда оставляю Блошку на вас, а сам отлучусь на часик, – взмахивает рукой Митяй и исчезает за дверью.

– Опять побежал зажимать сестричку из реанимации, – гудит Боров, отвлекаясь от экрана. – Придёт довольный, словно сметаны нажрался. Его надо было назвать Котом, а не Канарейкой.

Собрание плавно переходит в дружескую беседу, следом в совместный ужин, принесённый Митяем из ближайшей кафешки. За окном мягко осыпается снег, мерцая золотом под желтизной фонарей, вдалеке змеёй вьётся проспект с потоком из белых фар и красных стопарей, тихий смех парней и неспешный разговор убаюкивают, я зеваю и сдаюсь.

Меня утягивает в лето. Лёгкий ветерок шуршит в зелени деревьев, танцует в траве и путается в волосах. Я иду по лугу, утопая голыми ступнями в душистых цветах. Переливчатое щебетание птиц, жужжание насекомых, пронзительный крик ястреба в облаках. Умиротворение, которое покинуло меня давно, а сейчас пронизывает каждую по́ру. Оно ласково обволакивает, журчит в крови, дурманит и пьянит мозг.

Я кружусь, придерживая юбку, раздувающуюся от порывов воздуха, смеюсь и задираю голову к небесной синеве. Хочется закричать, запеть, разогнаться и разлететься на части от переизбытка тёплых эмоций. И я собираюсь оторваться от земли, но в мой безграничный рай врывается детский плач.

Бегу на него, падаю, сдираю колени в кровь, поднимаюсь и снова бегу. Кажется, вся природа сходит с ума, вторя разрывающемуся крику. Небо чернеет на глазах, ветер гнёт и ломает вековые деревья, земля идёт трещинами и засасывает всё в себя. Мгновение, и цветущий луг превращается в безжизненную пустыню, а вместо ястреба надо мной кружится вороньё.

Меня выталкивает из кошмара вибрирующий телефон. Не понимающе смотрю на него несколько секунд, стираю с лица и шеи липкий пот, трясущимися пальцами активирую экран и чувствую, как почва уходит из-под ног.

Фотография пустого инкубатора и приписка внизу:

«Не выйдешь одна со стороны чёрного входа, сверну твоему ублюдку хилую шейку»

Глава 33

Рената

Вру себе, что это фотошоп, пока вывожу приложение из бокса, и с ужасом убеждаюсь в пустоте инкубатора. В соседнем кувезе тихо спит малыш, а в Андрюшином лишь смятая пелёнка, да беззвучно мигает красная кнопка, предупреждающая об открытой крышке и понижение температуры.

Наверное, мне нужно разбудить Давида, отправить в общий чат сообщение парням, но разве можно ждать разумного поведения от свихнувшейся матери, чей ребёнок в руках ублюдочного убийцы? Я накидываю халат и никак не могу справиться с пуговицами. Руки ходят ходуном, сердце пробивает грудную клетку, сущность вся стремится к нему.

– Ты куда, Блошка? – сонно хрипит Давид, приподнимая голову.

– Андрюшу пойду покормлю, – прилагаю неимоверных усилий, чтобы мой голос звучал ровно.

– Ты же не ходила по ночам, – недоверчиво констатирует он, шурша по стене в поиске кнопки светильника.

– Врач посоветовала чаще к груди прикладывать. И ночью тоже, – спешу убраться из палаты, пока по мне не полоснул свет. Если говорить спокойно я ещё могу, то держать маску безмятежности на лице, когда перекашивает от страха, сложно.

– Толкни Борова. Не ходи одна, – напутствует в спину Давид, и я дёргаю ручку.

Саня кемарит на скамейке возле палаты, облокотившись на стену и откинув голову назад. Услышав щелчок, он моментально собирается и тянется под куртку рукой. Выработанная годами привычка не расслабляться даже во сне и держать оружие в прямом доступе. С такими как мы сложно ужиться нормальному человеку. Наша война не заканчивается за порогом дома.

– Саш, – выглядываю в полумрак коридора и плотно прикрываю за собой дверь. – Что-то программа в боксах заглючила, и до Митяя не могу дозвониться. Тревожно мне. Сходи, посмотри, как они там.

– Ты не переживай. Канарейка напрыгался по девкам и уснул, наверное, – шепчет Боров, но встаёт, хрустит шейными позвонками и идёт к центральной лестнице. – А с программой… интернет скорее всего барахлит.

Как только Саня скрывается за углом, я несусь в другую сторону к боковому выходу, которым пользуются в основном санитары и уборщицы. Практически кубарем скатываюсь со ступеней, боясь не успеть, и одновременно быть пойманной кем-то из парней.

Паника – страшная вещь. Она завладевает всеми умственными и разумными функциями, парализуя и дестабилизируя их. Остаётся лишь животный инстинкт, и его хватает только на краткосрочный рывок. Мой рывок заканчивается с порывом ветра, пронизывающего до костей, и с вспышкой фар, ослепляющих до ярких пятен в темноте.

Я вижу силуэт, стоящий перед мордой автомобиля и держащий ящик, похожий на медицинский саквояж, из которого еле-еле доносится кряхтение моего малыша. Кажется, меня затапливает стадией невменяемости. Я готова рухнуть на колени, ползать и умолять оставить жизнь Андрюше.

Детский дом, месяцы муштры в учебке, шесть лет дисциплины и вбивания навыков выживания улетели коту под хвост. Дай мне сейчас оружие, и я не сориентируюсь куда нажать, чтобы воспроизвести выстрел. Меня рвёт на части от чувства безысходности и глупости, допущенной мной. Ну что я могу сделать, стоя здесь в одном халате? Как я могу спасти сына в одиночку и без револьвера?

– Отпусти его. Делай со мной что хочешь, но оставь ребёнка в больнице. Он не выживет без специального ухода. Не лишай его жизни. В чём бы я не была виновата, Андрюша здесь не при чём.

Я скулю, цепляясь пальцами за шею и оттягивая удушающую горловину. Лёгкие горят и ощущение, что они слиплись и не пропускают кислород, глотку распирает ком, и вот-вот вырвет, по венам течёт и шипит кислота, сжигая всё в труху, а ноги отказываются держать, немеют и подгибаются.

– В машину сама сядешь или помочь? – глухой, искажённый тряпкой голос режет слух, а садистское безразличие кромсает на куски сердце.

– Сама, – шепчу, с трудом делая шаг вперёд. – Только оставь малыша. Умоляю.

Я опускаюсь на колени и ползу к стоящему, в глубине души ещё надеясь на его сострадание. Не чувствую ни раскисшего от соли снега, ни неровностей отколотой плитки, ни промозглости почвы. Тяну руку, царапаю брючину и молю, молю, молю…

– Куда же делся солдат, переживший плен и в одиночку выследивший и убивший насильников? – злорадствует он, брезгливо стряхивая ногой мои корявые ладони.

– Я мать, – вою, обливаясь колючими слезами. – Просто слабая баба, смертельно боящаяся за своего малыша. Отпусти его.

– В машину, – бьёт своей злостью он, отступая от меня. – От тебя зависит умрёт твой ублюдок быстро или от болевого шока, когда я буду кромсать ему палец за пальцем маникюрными ножницами.

Во мне медленно умирает надежда на спасение, как и само стремление к жизни. Я ничего не смогла сделать, чтобы спасти свою кроху. Сейчас я обдумываю возможность выхватить ящик и свернуть Андрюше шейку самостоятельно, чтобы эта тварь его не мучила.

Я медленно поднимаюсь, напрягаю атрофированные мышцы и выгибаю позвоночник, готовясь к последнему прыжку. За спиной раздаётся хлопок металлической двери и дальше я вижу происходящее мелькающее короткими кадрами затянутой съёмки.

Раз – Саня спрыгивает с крыльца, выкидывая перед собой руку с револьвером…

Два – кричит: «Блошка, ложись»…

Три – два выстрела сливаются в один…

Четыре – багровое пятно расползается по груди Борова…

Пять – моё лицо обжигает брызгами крови…

Шесть – ящик с малышом с грохотом падает на плитку и переворачивается на бок…

Семь – меня прошивает острая боль от удара по голове…

Восемь – я проваливаюсь в кровавую темноту…

Глава 34

Рената

Моё пробуждение больше похоже на подъём с большой глубины. Уши заложило, из носа идёт кровь, в глазах хаотично бесятся мошки, а голова по ощущениям с огромный арбуз, готовый вот-вот треснуть. Я не сразу понимаю где нахожусь и почему мне так плохо.

Осознание приходит с продирающим холодом, с запахом гнили и с онемевшими конечностями, перетянутыми верёвкой. Я сижу в чём выбежала из госпиталя, мои руки связаны за спиной, а ноги примотаны к ножкам металлического стула, который стоит посреди сырого, подвального помещения. Над ржавой дверью мигает красным огоньком камера, а на полу в углу валяется грязный матрас, сравнявшийся по цвету с бетонным полом.

Пока я сканирую пространство, по ту сторону слышатся мужские голоса и скрипит открываемый засов. Моё внимание перетекает на открывающуюся дверь в надежде получить хоть какую-нибудь информацию. Всё, что я помню, это дыра в груди Сани и переворачивающийся ящик, в котором кряхтит мой малыш. Дальше темнота и потеря реальности, но самое страшное – это неизвестность, сковывающая тело ужасом.

Я держу себя из последних сил, чтобы не поддаться панике и не начать биться в припадке. Сначала мне нужно выяснить что с Андрюшей, а после гори оно всё огнём.

В подвал входит сухой, невысокий мужчина в диапазоне пятидесяти-шестидесяти лет. Большой нос с горбинкой, узкие губы, острый подбородок и болезненная желтизна лица. Ничем не примечательный тип, если не смотреть в глаза. Нитевидные зрачки, блёклая, бесцветная радужка, будто глядишь в бестелесную смерть. От его взгляда волосы на хребте встают дыбом, а по коже бегут крупные мурашки.

– Что с моим ребёнком? Где я? И почему вы меня похитили? – сыплю вопросами, дёргаясь на стуле.

– С ребёнком? Уже неважно, – качает он головой, отчего кудрявые, длинные пряди с сединой пружинят как у лохматой собаки. – А ты здесь благодаря твоему отцу.

– Какому отцу? – издаю истеричный смешок, больше похожий на скулёж. – Мой отец был мелким воришкой и повесился в тюрьме ещё до моего рождения.

– Это ничтожество никогда не был твоим отцом, как и та болезненная дура, сдохшая на газоне, не являлась твоей матерью, – проходит в угол, брезгливо тычет мыском в матрас и переводит задумчивый взгляд в противоположную стену, устраняясь от реальности. – А благодаря твоему рождению история затянулась на лишние двадцать шесть лет.

Погрузившись глубоко в воспоминания, мужчина будто ушёл в себя, но продолжает странный рассказ из далёкого и незнакомого мне прошлого.

Безруков Роман Алексеевич. Боевой генерал, прошедший Афган, Чечню, побывавший с военной миссией в Африке, ставший специалистом по востоку и, пользуясь бардаком девяностых, организовавший торговую сеть оружием и создавший частную армию. И это всё о моём настоящем отце, если верить стоящему передо мной.

– Было ощущение, что Роман родился в рубашке, – продолжает мужик, ухмыляясь и потирая острый подбородок. – Пули его не брали, не считая лёгких ранений, на службе уважали, во власти боялись, а бабы-дуры любили. Всех устраивал такой расклад, пока…

Пока Роман Алексеевич не увидел молодую жену своего конкурента в оружейном бизнесе и не потерял голову. Седина в бороду, бес в ребро – отлично подходило к этой ситуации. В штаб сразу поступило донесение на контрабандиста, снабжающего огнестрелом террористические группировки, выработан план и проведена операция.

Уничтожили всех, кроме молодой жены, напуганной до смерти. Правда, про всех Безруков ошибся. У стёртого с лица Земли конкурента остался внебрачный сын, воспитанный дядей по закону кровной мести и вросший в бизнес отца с корнями. Скрытие родственных связей спасло молодого, но перспективного парня и семью двоюродного брата, которые поклялись отомстить генералу.

Не знаю, как Роман уломал Алину, скорее всего угрозой жизни, объявив себя защитником, но спустя три месяца они поженились, а через полгода после свадьбы у женщины стал прорисовываться живот. И всё бы хорошо, только генерал, увлёкшись красавицей, стал допускать ошибки и не заметил заговора.

С одной стороны, власть имущим надоело волноваться под давлением возрастающей силы Безрукова, с другой родственники убитого быстро завязали контакты с картелем и разработали план мести. Кровь за кровь. Убиты должны быть все, вплоть до собирающегося вот-вот родиться ребёнка.

Наверное, Роман Алексеевич что-то почуял и отправил беременную жену в надёжное логово, обещая присоединиться к ней до родов. Оставалось ещё две недели, и генерал думал, что успеет. Не успел.

Воды отошли в дороге, и Алину пришлось везти в ближайшую больницу. Глубокой ночью на свет появилась здоровая девочка, и уставшую мамочку вместе с ребёнком перевели в палату. О том, как Безрукова поняла, что её жизнь подходит к концу, осталось загадкой. То ли что-то толкнуло её к окну, и она увидела там внебрачного сына убитого мужа, то ли привиделось во сне, но дальнейшие действия были направлены на спасение малышки.

В тот момент привезли возрастную роженицу, у которой умер ребёнок. Алине как-то удалось либо уговорить, либо подкупить акушерку, и по документам детей подменили. Дальше молодая мама сделала всё сама, лишь бы уберечь дочку от встречи с убийцами. Она вышла в окно седьмого этажа, находящееся над центральным входом.

Её мужу потом втирали, что Алина не перенесла потерю ребёнка и прервала свою жизнь, но он знал почему она ушла. Похоронив жену и малыша, генерал залёг на дно, отравленный жаждой мести.

На этом история и закончилась бы. Опальный генерал гадил бы потихоньку правительству, подпольно вёл бы торговлю оружием, продолжал бы увеличивать отряды наёмников и искал бы убийц своей жены, а противоборствующая сторона всё так же искала бы Безрукова и пыталась бы его выкурить. Только спустя двадцать с лишним лет той акушерке приспичило покаяться.

– Не знаю кому и как, но в обе стороны просочилась информация, что жена генерала родила в ту ночь дочь, а не сына, которого похоронили вместе с ней. Найти тебя оказалось сложно, но возможно. Мы опередили Романа и решили использовать твоё похищение, чтобы выкурить его.

– Мой плен, насилие, побои и издевательства… – шепчу, давясь болью, поселившейся в груди, но меня перебивает монстр, расплывающийся в улыбке.

– Всё подстроено мной и дядей, – напевает этот псих, нависая над моим, теряющим контроль, телом. – Твой папочка получил все хоум-фидео с твоим участием, отправленные мне Бахрутом. Говорят, его свалил инсульт, так что пока он не может ответить.

Глава 35

Рената

Поток ледяной воды бьёт в лицо, заливает волосы, ночную сорочку и халат, стекает по вконец онемевшим рукам и ногам. Отплёвываюсь, часто моргаю, стряхивая с ресниц тяжёлые капли. Кажется, я всё же отключилась от переизбытка информации и от чувства несправедливости.

Жестокое убийство Андрея, многодневное насилие, психологическое издевательство, дьявольское имя на спине, вырезанное ножом, – всё это не по моей вине, а из-за того, что я каким-то боком должна ответить за постороннего, незнакомого мужчины, причастного к моему рождению.

– Очнулась? – тюремщик с грохотом ставит пустое ведро на бетонный пол, с извращённым удовольствием потирая ладони. – Неужели снайпера с позывным Блошка может сломать правда?

– Меня ломает лишь неприятие садизма и неоправданной жестокости со стороны таких как вы, – цежу сквозь зубы, стискивая челюсть до боли. – Я не спрашиваю, что ждёт меня. И так понятно. Но мне важно знать, что с моим сыном.

Расклад в отношение себя я сама знаю. Тут не надо гадать и строить различные версии. Мой конец смотрит мне в глаза, и вряд ли его можно изменить, а судьба Андрюши до сих пор неизвестна. Что случилось с ним после удара меня по голове?

– Я не знаю, что с твоим ублюдком. Сейчас госпиталь охраняется круче дворца президента. Соваться туда бесперспективно, но мы подождём. От кровной мести никто не уйдёт, – безэмоционально выдаёт мне пустую информацию тюремщик. – А ты сыграешь роль примани и разменной монеты. Роману стоит поторопиться с выздоровлением. Уверен, он передаст нам свою империю и сдастся ради своего ребёнка. И тогда я исполню свою мечту. Убью тебя на глазах Безрукова, упиваясь его бессилием и горем. Найти дочь, отдать нажитое за всю жизнь и сразу потерять её, как и жену, не в силах что-либо исправить.

По стенам прокатывается жуткий смех, так подходящий его мёртвым глазам. У меня волосы на промёрзшем теле встают дыбом, и тошнота подступает от очередной волны головокружения. Плевать на последние слова монстра, играющего нашими жизнями. Главное, Андрюша не попал в его руки, и это обстоятельство вселяет надежду. Если малыш пережил нападение, то Давид сделает всё, чтобы его защитить.

– А чего это я говорю, да говорю? – переходит на издевательский тон монстр, облокачиваясь на косяк. – Расскажи-ка мне, Рената, что ты чувствовала, когда тебя трахала толпа грязных мужиков? Получила удовольствие? К сожалению, съёмка была не очень качественная, и твоё перекошенное лицо не взяли крупным планом, но мне хотелось бы прощупать твои ощущения, впитать все эмоции. Тебе же понравилось?

Мразь! Извращенец! Садист! От прилива злости и ненависти кожа горит, словно она не соприкасается с мокрыми тряпками. Понравилось?! Получила удовольствие?! У меня огромное желание поместить его на моё место, чтобы эти грязные ублюдки разрывали его задницу в ошмётки, чтобы по его бокам текла кровь от работы ножа на спине. Что бы его заставляли рыть могилу голыми руками, чтобы он каждую ночь хоронил любимого человека.

Хотя, разве может эта тварь кого-то любить? Его сущность пропитана ядом, кровь отравлена чернотой, душа сожрана мраком. Поэтому в глазах отсутствует жизнь, как у нормальных людей.

– Пошёл ты, ублюдок! – плюю, дёргаясь вперёд. – Надеюсь, когда-нибудь ты испытаешь хотя бы десятую часть перенесённого мной! Я не знакома с настоящим отцом, но уверена, что он подвесит тебя на крюке и будет срезать куски плоти лентами! С этой мыслью я умру спокойно.

Усмешка сползает с его лица. Он отталкивается от двери, стремительно подходит ко мне, отводит кулак в сторону и со всей дури бьёт меня по лицу. Моя голова отклоняется назад, в глазах вспыхивают звёзды, по задней стенке горла стекает металлический привкус, и пульсирующая боль концентрируется в носу.

На этом мразина не останавливается и бьёт ногой в живот, от чего стул заваливается, утягивая меня с собой. Затылок впечатывается в бетон, наполняя ощущением, что раскололся череп, и все мои усилия не могут сдержать тошноту, прорывающуюся рвотой.

В последний момент успеваю перенести своё тело на бок, чтобы не захлебнуться блевотиной. Монстр продолжает кружиться над жертвой, нанося пинки, и, так как спина прикрыта стулом, все они приходятся в лицо и в грудь.

Наверное, я теряю сознание, отключаюсь от внешнего мира, погружаюсь в темноту, потому что боль внезапно пропадает, забирая с собой зрение и слух. Состояние невесомости, постепенно переходящее в удушливый кошмар. Кажется, меня пожирает огонь, мешая полноценно вздохнуть. Понимаю, что я лежу, и мои руки свободны, но каждое движение приносит неимоверную боль, будто кости пропустили через мясорубку.

Попытка открыть глаза ни к чему не приводит. То ли веки опухли и затекли, то ли ресницы слиплись от крови. Тело сотрясает лихорадочной дрожью, во рту жуткая сушь, мысли лениво бьются о черепную коробку, долбя острыми клювами по вискам.

Не знаю, сколько я вязну в болоте боли и жара. Иногда сквозь мутный туман до меня доносится скрежет засова, слышатся голоса и шаги, сквозь приоткрытые щёлки просматривается тёмный силуэт, склоняющийся надо мной и касающийся лба. Жалкая забота о приманке, которой ещё рано умирать.

– Ей нужны антибиотики, иначе она не доживёт до встречи с папашей, – звучит знакомый голос, но я никак не могу идентифицировать его. – Бос не обрадуется мёртвой девке, за которую обещано бабло.

– Он сам виноват, – недовольно отвечает ему другой. – Не стоило обливать её холодной водой, а потом избивать до полусмерти. Где я сейчас достану лекарства? Дорогу занесло, а ближайший населённый пункт с круглосуточной аптекой в шестидесяти километрах.

– Принеси хотя бы одеяло, – бурчит первый, сдирая с меня влажный халат. – Она уже синеет от холода. Может согреется до…

Договорить он не успевает. Его прерывает хлопок, следом секундная тишина, взрывающаяся грохотом. Не уверена, мерещится мне или нет, но бетонный пол содрогается, а с потолка осыпается цемент.