Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12

Рената

Домашняя и беззащитная. Эти слова преследовали меня несколько дней своей чужеродностью. Андрей так и не дождался, чтобы его воинствующая амазонка стала хоть чуточку причастна к определению типичной женщины.

Какие они – одомашненные? Кухня, плита, уют, занавески, плюшевый плед на диване. Помню, как на уроках труда девочек учили кашеварить простые блюда типа борща, винегрета и квашенной капусты. Я с таким энтузиастом приступила к нарезке овощей, что готовку закончила в медицинском кабинете, вся обклеенная пластырем.

Позже, искусно овладев холодным оружием, кухня для меня так и осталась непокорённой вершиной. Элементарные блюда, которые невозможно было испортить, я умудрялась превратить в отвратительное нечто. Сносно получалась только глазунья, да и то с подгоревшими краями.

Что до других женских обязанностей, то с ними справлялась умная техника. Дрон оснастил квартиру всем необходимым и, чаще всего, сам заправлял и нажимал кнопку «пуск». Андрей, в принципе, оградил меня от бытовухи. С моей нагрузкой на уровне мужчин, с нашими частыми командировками и с систематическими учениями муж делал всё, чтобы я хоть немного больше него отдыхала и набиралась сил к очередному заданию.

Почему-то на следующий день я зависла в магазине у стеллажа с текстилем. Сочные расцветки полотенец, кричащие против наших серых и тёмно-зелёных, флисовые и вязанные покрывала с яркими ромбами, круглые и квадратные сидушки для стульев и табуреток, окантованные атласными лентами. Сделает ли покупка этого барахла из меня реально домашнюю девочку?

На транспортную ленту рядом с водой и вкусностями я положила плюшевый моток любимого серого цвета, представляя, как уютно завернусь в него пока буду пить горячий чай с шоколадкой.

Вряд ли плед как-то способен повлияет на мою беззащитность, что нельзя было сказать о ребёнке. Малыш стал активнее толкаться, тянуться, напоминать о себе, включая во мне повышенный режим самосохранения. Он делал меня слабее, неувереннее, а в массовом скопление народа провоцировал паническую атаку.

Странно, но со всей неловкостью и некомфортностью возле Давида, в его присутствии мне было спокойнее переживать свою развивающуюся беспомощность. За прошедшую неделю я лишь раз самостоятельно вышла в супермаркет, а всё остальное время пользовалась отсутствием работы у Анжиева.

Как и сейчас. С кухни доносится треск перемола машиной зёрен, потому что должен прийти командир, а он утром предпочитает крепкий кофе. Я пытаюсь засунуть жопу с животом в комбинезон, купленный совсем недавно, но почему-то ставший тесноватым. То ли на сдобе и доставке отожралась пятая точка, то ли малыш растёт не по дням, а по часам.

– Ренат! Твоих булок не было, так что я принёс весь доступный ассортимент, – кричит Дав, пустив в квартиру поток прохладного воздуха и принеся на себе морозность ноябрьского утра.

Я дала ему запасной ключ, чтобы у него был свободный доступ в квартиру. Так проецируется доверие к мужчине, взявшему ответственность за меня, не смотря на его раздражающие комплименты и плоские шутки, касающиеся моей худобы. Иду к нему продемонстрировать две пуговицы комбинезона, отказавшиеся застёгиваться в области талии.

– Тебе чай, какао или сок? – довольно щерится Давид, вдыхая горькие пары кофе. – Взял ещё сырники и запеканку. Парня нужно откармливать. Будущий солдат как-никак.

Наверное, Дав видит тень, проскользнувшую по моему лицу, потому что сразу затыкается и, не отрывая обеспокоенного взгляда от меня, вываливает из большого, бумажного пакета груду булок, пластиковых контейнеров и порционных пакетиков с различным джемом и сгущённым молоком.

– А не отдать ли нам пацана на танцы? – восторженно произносит он, показывает в улыбке всё, чем можно жевать и протягивает бутылку с соком, стоящую на рабочем столе.

– Только если вместе с тобой, – подыгрываю ему, проглатывая тоску.

Давид пытается подбирать слова, лишь бы не напоминать и не травмировать меня, а я в ответ стараюсь не показывать ему боль от случайно вылетевших фраз. Топор со мной ломает себя, проявляя неприсущую ему мягкость, за что моей благодарности нет предела. Скорее всего, будь у него беременная жена, Дав превратился бы в пушистую и уступчивую няшку.

– Думаешь, мне пойдут лосины? – с облегчением выдыхает он и отпивает свою чёрную гадость. – Примерить что ли?

– Можем зайти в мужской отдел, – не отстаю и смеюсь, представив этого быка в обтягивающих рейтузах и в майке с глубокой проймой. – Давай мою запеканку. Если до конца не застёгивать, то в живот поместится пара порций.

Мы завтракаем, продолжая развивать тему кружков и нарядов, а после едем в торговый центр, где неплохой выбор одежды и аксессуаров для беременных. Насмотревшись разных роликов о товарах, облегчающих пузырям жизнь, делаю вывод, что со своей службой ничего не знаю о новинках потребительского рынка.

Пока идём по гудящему ТЦ, Давид придерживает меня за талию, регулируя темп передвижения и раздвигая собой пространство вокруг. Он исподлобья так кроет всех ненавистью, что нас обходят по дуге. Не хорошо дезориентировать и пугать людей, но я совсем не чувствую от их неудобства неловкость. Главное, меня никто случайно не ткнёт в живот и не толкнёт в спешке в спину.

– Что у нас по плану, Блошка? – интересуется Дав, контрастируя заботливыми нотками в голосе с колючим и жёстким взглядом, расстреливающим толпу.

– Магазин для будущих мамочек, фуд-корт и кино с ведром карамельного попкорна, – перечисляю, закатив глаза и вспоминая вечерние хотелки. Кажется, пора записывать желания в блокнот и следовать по пунктам.

– Кино? – Давид останавливается и с удивлением смотрит на меня.

– Ну да, – киваю, прищуриваюсь и выпячиваю губу, изображая обиженного ребёнка. – Я там не была больше года, а сейчас вышел в прокат новый сопливый фильм про любовь.

– Сопли, слёзы и любовь, – морщится Анжиев, растерянно подняв руку и почесав затылок. – Только если на последний ряд.

– Места для поцелуев, – машинально заканчиваю знаменитую фразу, а потом спохватываюсь и краснею.

Глава 13

Давид

– Места́, где никто не увидит, как мне стыдно, – помогаю ей, видя, как осыпается её невозмутимость.

Я часто вижу, как Рената смущается, реагируя на мои неоднозначные высказывания. От меня не укрываются её попытки подбить комплименты под дружескую поддержку, отметая любые намёки на что-то большее. Не спешу, жду, пока Блошка ослабит контроль и отпустит бдительность. Отслеживаю эмоции и состояние, чтобы не перегнуть и не спугнуть.

Каждый вечер луплю по груше и убеждаю себя, что время есть. Успею, приучу к себе, сделаюсь необходимым и захлопну ловушку. Благо, у меня вынужденный отпуск, так что могу проводить целые дни с ней. Доступа к парням нет, и Савицкому я лишний раз на глаза не попадаюсь.

– Стыдно, что пойдёшь на мелодраму? – картинно удивляется Рената, расширяя глаза и подпирая ладошками щёки. – Или стесняешься сидеть рядом с бегемотом?

Болошова может сколько угодно строить из себя терминатора, но женщина в ней всё равно прорывается. Что это только что было? Флирт? Напрашивание на комплимент? Подсознательная потребность нравиться и получать дозу восхищения?

– До бегемота тебе далеко. Я знаю. Видел с расстояния в пять метров, – подхватываю Блошку под талию и веду дальше, жадно вдыхая ванильную сладость. С тех пор, как на завтрак у нас свежая выпечка, Рената постоянно пахнет сдобой, вызывая у меня сумасшедшее слюноотделение. – Зубы и попа у тебя явно красивее.

– Фу, Дав. Ощущаю себя лошадью на базаре, – смеётся Блошка и в порыве мимолётного веселья кладёт голову мне на плечо, слегка прижимаясь к боку.

Задерживаю дыхание и впитываю в себя близость. Кровь с гулом несётся по венам и взрывается в каждой клеточке мозга. Примерно так я себя чувствовал в момент контузии. Шум в ушах, вязкое онемение языка, рой мошкары в глазах. Почти как тогда, только плюсом идёт наполнение медовой сладостью и карамельным послевкусием от ошалелого головокружения.

– Очень привлекательная лошадка, – качаю головой и делаю полноценный вдох. – Вон магазин для беременных. Пойдём подберём на твой круп попону.

Нехотя отпускаю Ренату бродить между стеллажами и, сев на диванчик, наблюдаю, как она исчезает за дверью примерочной. Несколько раз она выходит и демонстрирует мешковатые балахоны и широкие штаны, но в результате останавливается на трикотажном платье, сексуально обтягивающим живот.

– Останься в нём, – прошу её, пока Блошка крутится перед большим зеркалом, рассматривая со всех сторон себя. – Оно подчёркивает твою хрупкость и утончённость.

Знаю, что несу какой-то радужный бред, но он сам материализуется в черепной коробке и слетает с языка. По щекам Ренаты ползёт румянец, ресницы смущённо опускаются вниз, уголки губ дёргаются в еле заметном подобие улыбки. Красивая. Она всегда была такой – яркая, неземная, как будто из другого мира. Большие глаза цвета тёмного шоколада и золотые лучи в них, когда лицо светлеет от счастья.

– Уговорил, – соглашается Рената и осторожно снимает бирку с ценником. – Возьму ещё брюки и свитер на вырост.

Расплатившись, относим покупки в машину, занимаем столик в кафе, и я иду заполнять подносы вредной едой. Странное дело, вроде приятно проводим время, шутим, смеёмся, собираемся в кино, но у меня почему-то покалывает затылок и на хребте встаёт дыбом шерсть. Ощущение, что меня кто-то держит на прицеле с момента, как мы пересекли фуд-корт.

Оглядываюсь, машу рукой Ренате, а сам сканирую пространство и покупателей. Вычленить из толпы подозрительный объект практически невозможно. Среди гуляющих попадаются такие фрики, что их сразу хочется пристрелить. Не зацепившись за что-либо значимое, беру калорийный перекус и возвращаюсь к Блошке, на всякий случай садясь так, чтобы прикрыть её от людей.

– Всё откармливаешь меня, – с ужасом смотрит она на поднос, хватает картошку фри, суёт её в рот и растекается от удовольствия. – Сладенького чего-нибудь взял?

– Взял, – переставляю коробочки и откапываю кусок шоколадного торта в прозрачном контейнере. – Там ещё пончики в сахарной пудре.

– А чесночный соус? – разгорается жадность в глазах Ренаты.

– А как же места для поцелуев? – дразню её, отыскивая запрашиваемый блистер.

Потом мы берём большое ведро попкорна на двоих, и, как подростки, покупаем билеты на последний ряд. Кассир провожает нас прищуренным взглядом, не догадываясь, что для своей спутницы я пока всего лишь старший брат. Подмигиваю ей, обнимаю за плечи Блошку и играю роль до конца.

Если меня кто-нибудь спросит о чём фильм, я не смогу описать ни одной сцены. Всё моё внимание принадлежит Ренате, хрустящей карамельными шариками и напряжённо следящей за экраном. В процессе она шмыгает носом и стряхивает слезу, а на финальных кадрах кладёт голову мне на плечо и улыбается.

Сейчас я готов взять билеты на все последующие мелодрамы, лишь бы сегодняшний день был бесконечен. Позволяю себе помечтать и представить, что это свидание, перехватываю её руку, подношу к губам и, забывшись, впечатываюсь губами в тыльную сторону ладони. Идиот!

– Ты чего?! – громко возмущается Рената, дёргает рукой и окидывает меня отрезвляющей злостью. – Охренел, командир?! Был бы Дрон жив, начистил бы тебе морду!

Она бросает мне в грудь пустое ведро, срывается с места и растворяется в галдящей толпе, движущейся к выходу. Несусь за ней, отслеживая траекторию побега. Торможу перед многодетной мамашей с выводком, пропускаю их и теряю из вида Блошку.

Действую, исходя из женской логики. Ближайший выход, стоянка такси, мокрый асфальт, тонированный автомобиль. Снова шерсть встаёт дыбом, нервный тик дёргает глаз, грудь печёт от плохого предчувствия, пальцы скребут по отсутствующей кобуре. На каком-то интуитивном чутье поворачиваю голову и вижу её. Бежит вдоль дороги, а ей наперерез выворачивает тонированный автомобиль.

– Блошка! Ложись! – кричу, срывая голосовые связки.

Перепрыгиваю жёлтый капот, краем глаза фиксируя происходящее, словно меня поместили в кадр ужасного кино. Визг тормозов, стекло, медленно ползущее вниз, чёрное дуло автомата, направленное на Ренату, растерянность на лице.

Мне не хватает каких-то пары секунд, чтобы убрать её с линии огня. Я успеваю только закрыть собой и принимаю очередь на себя. Боли нет. Есть лишь страх, прошивающий пулями как решето. Блошка дёргается, прижимается ко мне, а на её груди расцветают алые цветы.

– Дав, – шевелятся её губы, а из уголка рта стекает красная слюна, – прости, – и меня накрывает темнота.

Глава 14

Рената

Всё-таки странная штука жизнь. На протяжение долгих месяцев я училась существовать без Андрея, пыталась отпустить его, а он сейчас передо мной такой же, как в последний наш день. Хотя нет, не такой. В нём отсутствуют напряжение, раздражение, готовность к прыжку. Полное умиротворение, будто Дрон лишён элементарных человеческих эмоций – злости, недоверия, жадности, ненависти.

Он сидит в густой и сочной траве, хотя за окном почти зима, крутит в пальцах полевую ромашку и придерживает рукой удочку, с интересом наблюдая за поплавком. Тот лениво плавает по поверхности прозрачного озера с зеркальным отражением облаков.

– Рад, что тебя спасли, Рената, – ровно произносит Андрей, а мне от его безэмоциональности становится не по себе. И это его «Рената». Он никогда не называл меня по имени наедине. Только малыш. С пяти лет, как мы встретились.

– И я рада видеть тебя, – кривлю губы в улыбке, но выходит какая-то жалкая гримаса. – Как ты?

– Хорошо, – пожимает плечами Дрон и кивает на озеро. – Оказывается, рыбалка очень захватывающее занятие. Можно спокойно посидеть, без суеты подумать о бренности, помечтать о недостижимом.

– И о чём же ты мечтаешь, Андрей? – всматриваюсь в него, выискивая чего-нибудь настоящее, и ничего не нахожу.

– Поймать большую рыбу, – закатывает к небу глаза Дрон, поигрывая ромашкой. – Сколько здесь сижу, а попадается только мелочь.

– И что ты с ней делаешь? – на автомате интересуюсь, хотя хочется упасть на землю, свернуться и ослабить острую боль в груди от стянувшегося узла.

– Отпускаю обратно.

Андрей улыбается и переводит взгляд на поплавок, который начинает дёргаться, светиться и издавать писк, усиливающий тональность с каждой секундой. Зелень и прозрачность озера идёт рябью, размывается в сгустках тумана, набирающего темноту.

Я уже не вижу ни Дрона, ни травы, ни грёбанной удочки, а писк увеличивает обороты, мажет по ушам, отбивает ритм в висках. Кажется, от него пульсирует в груди, забивает дыхание и тянет в животе. Концентрируюсь на тянущей боли и чёрная паника накрывает с головой.

Совсем не чувствую привычную тяжесть малыша, активные толчки и его присутствие. Крик рвёт лёгкие, царапает гортань, спотыкается на выходе и выплёвывается бессильным шипением, словно перекачали воздух в баллон и проткнули раскалённой иглой. Он пыхтит, напрягается, а края дырочки запаяны и не рвутся дальше, чтобы освободить лишнее из плена резины.

– Доктор, кажется она приходит в себя, – сознания касается голос Митяя, следом доносятся шарканье шагов и бряцание металла.

– Рената, вы меня слышите? – холодные пальцы оттягивают веки, яркий луч режет по глазам, спиртовая вонь проникает в нос. – Моргните, если не можете говорить.

Рядом женщина передаёт какие-то показатели, но я их не слышу. Вся моя сущность сконцентрировалась лишь на дискомфорте в области живота.

– Что с моим ребёнком? – шепчу настолько тихо, что сама сомневаюсь в издаваемых звуках.

– У вас проникающее ранение грудной клетки. Во время операции началось маточное кровотечение и нам пришлось провести экстренное кесарево сечение, – монотонно информирует врач, одновременно прощупывая края повязки.

Только сейчас замечаю, что у меня туго перетянута грудь и обездвижена правая рука. От левой тянется трубка капельницы и ползут множественные провода. В памяти сразу всплывает крик Давида, дуло автомата, направленное на меня, удар и стрёкот пуль, глухо прошивающих плоть.

– Ваш малыш помещён в инкубатор и находится под наблюдением, – после паузы продолжает доктор. – Он ещё не может самостоятельно дышать, так что его подключили к аппарату вентиляции лёгких.

– Могу я увидеть своего сына? – пытаюсь оторваться от подушки, но падаю назад от простреливающей боли.

– Пару дней, Рената, вам придётся провести в постели, – отрицательно качает головой доктор, кидая говорящий взгляд на Митяя. – Но я попрошу установить на ваш телефон специальную программу, где вы сможете наблюдать за своим малышом в реальном времени.

Закрываю глаза и чувствую, как по вискам стекают горячие слёзы и как внутри лопается натянутая тетива. Я ещё ничего не знаю о недоношенных детишках, но спокойный тон врача вселяет надежду. Он же не стал бы лгать, если с моим сыночком было бы что-нибудь не так?

На всякий случай поворачиваюсь к Митяю и пристально срисовываю его. Канарейка сохраняет невозмутимость в лице, но взгляд обеспокоенно перепрыгивает с меня на дождливую серость за окном.

– Мииить? – тяну, и аппарат учащённо пищит, предательски демонстрируя тахикардию.

– С пацаном действительно всё нормально, – старается улыбнуться Митяй и делает шаг ко мне. – Он настоящий богатырь. Целых девятьсот двадцать граммов и тридцать четыре сантиметра.

Канарейка говорит последнюю фразу с такой гордостью, как будто малыш весит около восьми килограмм, и сам Митяй принимал участие в его зачатие. И если о малыше он не врёт, то о чём-то важном умалчивает. О чём?

Отрываюсь от него и пытаюсь напрячь серое вещество, расплывшееся, кажется, в консистенции желе по черепной коробке. Мы ходили с Давидом по магазинам, поели в кафе, посмотрели фильм в кинозале, а потом…

Анжиев совсем не по-дружески прижался губами к моей руке и посмотрел не так, как смотрит мужчина на сестру. Желание – чёрное, липкое, чисто мужское, похожее на животную похоть. Я побежала от этого взгляда, будто он может испачкать меня и затянуть в болото. Помню, что Давид понёсся за мной. Помню, как он бросился вперёд, вставая на линию огня. Помню…

– Мить, что с Давидом? – спрашиваю, а в ответ Канарейка мотает из стороны в сторону головой и опускает глаза в пол.

Глава 15

Рената

У меня в груди моментально всё леденеет и одновременно пульсирует перед разрушающим взрывом. Я не могла потерять ещё и Давида. Почему-то сейчас ощущение, что жизнь вокруг раскалывается как старое, массивное зеркало, и его острые осколки вспарывают кожу и проникают глубоко в плоть. Полная безысходность из-за происходящего и отсутствие какого-либо выхода.

Я захлёбываюсь в безмолвном крике и чувствую, как происходит детонация и сердце рвёт на части. Это моя вина. Мне не стоило так реагировать на поцелуй и его взгляд. Я не должна была бежать и подставлять Давида под пули.

– Он в реанимации, и врачи сильно сомневаются, что Дав выкарабкается, – не глядя на меня, отвечает Митяй, засовывая руки в карманы и покачиваясь с мыска на пятки. Так у него проявляется нервный тик, когда нервная система даёт сбой. – Сильные внутренние повреждения, задеты жизненно важные органы, большая потеря крови.

– Господи! Какой же ты дурак, Канарейка, – шмыгаю носом, смахивая слёзы. – Не мог сразу сказать, что Давид жив? Зачем мотать башкой и держать паузу? Идиот! Я же подумала…

– Блошь, ты не тешь себя надеждами. У него до сих пор две пули вдоль позвоночника сидят, – Митяй сползает на край кровати и тискает уголок одеяла, не зная, куда деть конечности. – Хирург не рискнул убирать всё железо за один заход. Топору и так пришлось запускать сердце до операции и во время неё.

– Давид справится, – убеждаю саму себя, потому что не могу даже представить иное. – Он сильнее нас всех.

– Я тоже хочу так думать, – Митяй сжимает мои пальцы и матерится про себя, шевеля губами. Видно, как он топчется вокруг чего-то и не решается сказать.

– Мить, не тяни, пока у меня осталось немного сил, – подталкиваю его. – Я солдат и не сломаюсь как нежная барышня.

– Тут такое дело, Ренат. К тебе сегодня-завтра придут из службы внутренней безопасности, будут опрашивать и выяснять все обстоятельства. Мне прямым текстом приказали не лезть, но я должен первым узнать, что там произошло. Мне важна каждая мелочь. Напряги мозг, Блошка, и попытайся разложить тот день на молекулы.

Я киваю и закрываю глаза, погружаясь в недра памяти. Нас всех учили на подсознательном уровне фотографировать всё вокруг, а потом вытаскивать незначительные части конструктора и собирать в общий механизм. Выводя в проекцию минуту за минутой, я параллельно анализирую поведение Давида.

– Мне кажется, Дав ещё на фуд-корте что-то почувствовал, – воспроизвожу картину кадрами. – В какой-то момент он напрягся, начал сканировать посетителей и прикрывать меня собой.

– Скорее всего вас вели от дома. Может ты заметила кого-нибудь подозрительного?

– Нет, – окунаюсь в прошлое. – Выходной день. Очень много народа.

– Хорошо. Что произошло потом? – Митяй упорядочено и монотонно задаёт вопросы, и я впадаю в подобие транса. Наверное, моё подвешенное состояние является последствием наркоза и лекарств.

– Мы поспорили. Я побежала на улицу. Давид за мной, – коротко перечисляю, надеясь, что Канарейка не станет углубляться и выяснять о предмете спора. – Я уже подходила к стоянке такси, как дорогу перерезал автомобиль. Чёрный. Старая тайота. Ничего особенного кроме глухой тонировки.

– Номер заметила?

– Замазан грязью, – вспоминаю, что она, в принципе, была вся в грязи, как будто её намеренно таскали по раскисшему от дождей полю.

– Дальше, – подгоняет Митяй, видя, что я потихоньку проваливаюсь в мир Морфея.

– Водителя и количество пассажиров не видела. На стрелявшем была маска. Да, самое главное. Стреляли из сто первого или сто второго АК. Помнишь старую историю, когда списали большую партию автоматов и патронов к ним, которые якобы сгорели в пожаре?

– Позже стали просачиваться слухи, что пламя пожирало пустой склад, а оружие спиздили ранее, – задумчиво трёт подбородок Канарейка, копаясь теперь в своих ячейках памяти. – Тогда начальник тыловой части разбился вместе с семьёй на машине, а все причастные в то время к складу погибли от различных несчастных случаев.

– Представляешь, сколько этих стволов попало к песчанникам?

– Блошка, ты же понимаешь, что сейчас притягиваешь желаемую версию за уши? – с укором смотрит на меня он, качая головой. – Стволы разошлись по всему миру, в том числе и по нашим нелегальным организациям.

– Ты прав, – соглашаюсь, с трудом удерживая себя в сознание. – Мить, я больше не могу. Сил нет. Проследи, пожалуйста, чтобы мне вернули телефон с обещанной программой. Хочу увидеть сына.

– Отдыхай, – поправляет он моё одеяло и гладит по руке. – Я проконтролирую.

Голова разламывается от напряжения и усталости, во рту пересохло, но я не в состояние даже попросить пить, грудная клетка пульсирует при каждом вдохе и выдохе, а реальность стремительно ускользает от меня. Где-то на периферии сознания глухо доносятся шаги, щёлкает дверь, на мгновение пуская в палату гомон голосов.

Я отключаюсь и, кажется, вот-вот сползу в темноту, но вместо черноты проваливаюсь в багровое месиво. Кровь толчками выплёскивается из меня, из Андрея, из Давида, из всех наших парней, из бокса с моим малышом, из стен и с потолка. Она стекает ручьями, сливается в поток и устремляется к выдолбленной в камне купели.

Из неё раздаётся вязкий всплеск, поднимается тело, обмазанное красной жижей, и в нём я чётко узнаю Бахрута, скалящегося кровавыми зубами. Он смеётся, широко раскрыв пасть, и указывает остриём ножа на меня, произнося на повторе всего одну фразу: «Ты моя. Ты моя. Ты моя».

Пячусь назад, соскальзываю на землю, скребу руками и ногами, пытаясь отползти, и кричу, вырываясь из ужасного видения. Вокруг пищат приборы, всё также распространяя противный звук, но он сейчас для меня как якорь, за который я цепляюсь, чтобы вынырнуть наверх.

– Ты стонала во сне, – зевая, произносит Митяй, выпрямляя ноги и потягиваясь на стуле.

– Кошмар, – сиплю и сглатываю сухость. Ощущение, что в рот насыпали песок и размазали по нёбу и языку. – Дай пить.

Канарейка буквально капает воду на дно стакана и протягивает мне, помогая приподнять голову. Хочется огрызнуться и ткнуть его в собственную жадность, но он тут же отвлекает меня от навязчивой жажды.

– Пока ты спала Давиду провели ещё одну операцию. Все пули вытащили, но прогнозы неутешительные. Ждём. Приходили безопасники. Доктор их отправил домой, запретив тебя беспокоить. И ещё вот, – Митяй протягивает мне телефон, где в маленьком окне тускло светится помещение с двумя прозрачными кувезами и малышами в них. – Наш слева. Смотри, какую я ему крутую шапку купил. Еле нашёл подходящего размера. Хоть садись и самостоятельно вяжи.

Я стараюсь рассмотреть свою кроху, но в таком масштабе и в жутком качестве невозможно что-либо различить. Верю, что купленная шапка крута, но пока оценить её не в состояние.

– Спасибо тебе, – глажу пальцем по экрану, и меня вдруг осеняет. Канарейка находится здесь один, разрывается между мной, малышом и Давидом, не отходит от нас, поселившись в больнице. – Мить, где парни? Почему они не приходят?