Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 44

Рената

Медленно опускаю револьвер, разглядывая мужчину. В его глазах нет того отеческого тепла, которое я представляла в детстве. Холодность и суровая расчётливость, так сильно диссонирующая с мягкостью в голосе. Даже странно слышать извинение и нежное упоминание мамы из уст гранитной плиты.

– Вы же не знали, – тихо оправдываю его, несмотря на желание крикнуть, подбежать, ударить в грудь и обвинить во всех неприятностях.

Наверное, правильнее обращаться к нему на «ты», но у меня не поворачивается язык по-свойски, фамильярно, по-родственному держаться с ним. Может эта твёрдость, которую он гордо несёт в каждой клетке себя, или мудрость во взгляде, обретённая с годами, держат напряжённую дистанцию.

– Мне нужно было лучше беречь жену, тщательнее проверять детали твоего рождения, а не убиваться и скорбеть о потере, – рубит он жёстко, но эта жёсткость направлена не на меня. Уверена, только трезвая самооценка, самодисциплина, неприемлемость слабости в себе выгравировали ту скалу, что стоит передо мной. – Алина и ты были моей слабостью, и враги знали куда бить, чтобы сломать.

Отец делает шаг, второй, неуверенно тянет руку и проводит ей по моим волосам, еле дотрагиваясь. На его лице не дёргается ни один мускул, и лишь неровное дыхание выдаёт волнение. Я волнуюсь вместе с ним, и сдерживаю себя от противоречивых потребностей. То ли отпрянуть и не дать к себе прикасаться, то ли потянуться за ладонью и прильнуть к ней головой.

– Отойди от неё, – в нашу тишину врывается рык Давида и щелчок взводимого курка. – Руки над головой. Без резких движений.

– Это Безруков, Дав, – отклоняюсь вбок, демонстрируя своё спокойствие. – Он пришёл с миром.

– Когда идут с миром, охрану мордой в пол не кладут, – не сбавляя агрессии, добавляет Анжиев.

– Они отказались пускать меня к дочери, – абсолютно спокойно заявляет отец. – Бойцам был дан приказ сильно не мять. Всего лишь небольшое принуждение.

– Я такого приказа не отдавал, генерал, – оскаливается Давид, отслеживая малейшее движение Безрукова. – Боюсь, небольшим принуждением твои люди не обошлись.

– Ничего страшного, – пожимает плечами отец. – Мои люди привыкли к недружелюбным встречам. Пара сломанных костей им не повредят.

Слушая их переброску достижениями, до меня не сразу доходит смысл. Поняв его, я вылетаю в коридор, не по-детски ругаясь. У стены стоят два помятых солдата, присланных Савицким, а на полу лежат отцовские люди, скрученные и осёдланные нашими парнями.

Скрипач выкручивает своему оппоненту руку, беря болевым приёмом, и одновременно тычет дулом в затылок, Канарейка вдавливает лезвие ножа над кадыком сопернику, а Медведь просто сидит на третьем, вырубив того кулаком в висок.

– Твою мать, – вплескиваю руками, подыскивая цензурные выражения, которые враз забылись. – Вы совсем озверели? Отпустите их. Они ничего не сделали.

– Ты у солдатиков спроси про «ничего не сделали», – медленно выдыхает Миха, медитируя на потерявшем сознание мужчине. – У этого лося столько сил, что я его еле вырубил.

– Когда лось придёт в себя, он обязательно принесёт свои извинения, – материализуется в коридоре отец, невозмутимо улыбаясь. – Я хочу провести время с дочерью наедине. Где мы можем разместиться, чтобы нам никто не мешал.

Он, вроде, спрашивает, но ощущение, что привычно приказывает. Это чувствуют все, но если охрана вытягивается по стойке смирно, то в моих парнях растёт бунт против несанкционированных команд. Для них Безруков какой-то залётный хрен, спровоцировавший охоту на меня.

– Мы поговорим в палате, – опережаю очередной виток конфликта и предотвращаю кровавые разборки в стенах госпиталя. И так весь персонал умудрился утрамбоваться в процедурную, а местная охрана выглядывает из-за угла.

Не дожидаясь ответа Анжиева, смотрю на него с укором и возвращаюсь к себе, нервно массирую виски от внезапно обрушившейся боли. Защитнички, орудующие кулаками прежде чем договориться человеческим языком.

– Молодцы парни, – заходит за мной Безруков и прикрывает дверь. – Тихо и без ущерба обезвредили моих ребят. Сложная задача…

– Расскажи мне свою версию, – перебиваю его. – Человек, устроивший на меня охоту, сказал, что ты позарился на жену конкурента, уничтожил всю его семью и угрозами принудил мою мать выйти за тебя замуж.

– Всё не так, – качнул головой отец и сел на стул, уставившись задумчиво в окно. – Не было никакого конкурента. Был друг, однокурсник, сослуживец, некровный брат. Так я думал…

И он мне рассказывает. Коротко о дружбе, начавшейся ещё в младшей школе, о совместном решение не бегать от армии и после срочной службы выбрать профессию военного. Мимолётно о развале огромной и сильной страны, о том, как семьям офицеров жрать было нечего – зарплату не платили по несколько месяцев, а частичное покрытие производили штампованными одеялами и кирзовыми сапогами со складов.

На фоне нищеты и нестабильности как грибы росли ночные клубы, игровые дома, порнушники с номерами, ломбарды, обменники. Профессия «сторож» переквалифицировалась в «охранник» и позволила многим служивым брать суточные подработки, чтобы не протянуть с голода ноги.

Наверное, всё так же и продолжалось бы – попытки пристроить постельное бельё и ненужную обувь, – но Безрукову подписали рапорт и отправили в Чечню. Там появились первые контакты на поставку оружия, положившие начало прибыльного бизнеса.

Вернувшись, отец предложил другу объединиться и открыть небольшую компанию, оказывающую посреднические услуги. Маленькая фирма, сотрудничающая с правительством и снабжающая оружием дружественные организации из других стран, быстро разрослась, наладила свои контакты и всё больше выходила из-под контроля государства.

А потом появилась Алина. Она была чистым светом в тёмной грязи окружающего мира. Невинная, наивная, жертвенная. Глядя на неё, генерал поверил в схождение ангела. Его тянуло к ней, но он держался, боясь испачкать собой. Держался до тех пор, пока девушка не призналась ему в любви. Безруков сдался без боя, и они подали заявление в ЗАГС.

За неделю до свадьбы произошло происшествие. Отряд, сопровождающий груз в африканскую страну, попал в засаду и был уничтожен. Все тридцать семь человек обезглавили и развесили как гирлянды на дереве. Генералу пришлось улететь, а вернувшись, он узнал о состоявшейся церемонии бракосочетания между Алиной и его другом.

– Я приехал за своей женщиной, – не отрываясь от серости неба, монотонно делится прошлым отец. – В доме Алмаза меня встретила кровавая жатва. Вырезаны были все, кроме него. Женщины, дети, старики, мужчины. Он же сидел посреди остывающих тел и скулил от страха.

– Что случилось? – шепчу, сглатывая тошноту.

– Жадность. Алмаз влез туда, куда не стоило. Связался с людьми, нечестно ведущими дела. Наркотики, контрабанда, снабжение и обучение террористических группировок. То нападение на моих бойцов произошло с его подачи. Но даже это не подвигло меня на убийство. Я собирался сдать его службе внутренней безопасности, пока не нашёл Алину.

Отец замолкает, берёт паузу, как будто переживает тот день заново. Первый раз я вижу на его лице проявление эмоций. Брови сходятся над переносицей, глубокие складки очерчивают плотно сжатые губы, в глазах проскальзывают грусть и боль.

– Он посадил её в подвал. На цепь. Как животное. В целях перевоспитания, – сипло выдавливает из себя генерал. Видно, что каждое слово даётся ему с трудом. – Изнасилованная, избитая, в рваном, грязном тряпье, не скрывающим побои и засохшую кровь. На руках и ногах синяки от грубых верёвок, на шее воспалённая ссадина от металлического ошейника... И абсолютно пустой взгляд сломанной игрушки.

Глава 45

Рената

– Я его задушил вот этими самыми руками, – Безруков поднимает ладони и показывает мне. – Друга, однокурсника, сослуживца, брата… Я продолжал его душить даже когда он перестал дышать. Меня еле отодрали от тела Алмаза, невменяемого засунули в автомобиль и увезли из проклятого дома. Знаешь, тогда мне казалось, что это худший день в моей жизни.

– А мама? – я подхожу к нему, сажусь рядом и перехватываю кисть, поглаживая сухие, мозолистые подушечки пальцев.

– Невинность, наивность, жертвенность… Они помогли ей справиться и вернуться ко мне. Они же спасли тебя и погубили её. Не подумай, – спохватывается он, сжимая мои руки. – Я не жалею, что выжила ты, а не она. В моём возрасте люди много думают и анализируют, прежде чем делать выводы. У вас не было шансов, но Алина выдрала его для тебя. Она позаботилась о моём сокровище, как и обещала. Мне остаётся только жалеть, что я потерял его на двадцать семь лет.

– Пойдём, я познакомлю тебя с ещё одним сокровищем, – поднимаюсь и тяну отца на себя. Конечно, такой монолит хрен сдвинешь, но он сам послушно встаёт и идёт за мной.

Андрюшу уже выселили из инкубатора, и он сопит в прозрачной, пластиковой люльке, укрытый мягким, голубым одеяльцем, которое вместе с шапочкой купил Митяй. Я достаю малыша и потягиваю его Безрукову.

– Познакомься. Это твой внук, папа. Я назвала его Андреем в честь отца.

Папа неумело прижимает его к себе, и скупая слеза стекает по испещрённой морщинами щеке. Наверное, сейчас у Романа Алексеевича снова переворачивается мир и возрождается вера в схождение ангела.

– Он такой красивый, – сбивается и дрожит его голос. – Такой маленький и беззащитный. Я хочу всё-всё узнать о вас.

И я рассказываю. О приёмной маме, воспитывающей меня до пяти лет. Само воспитание я помню плохо, но та последняя шоколадка и снежная пыль навсегда остались в закромах памяти. Делюсь воспоминаниями о детском доме и о Дроне, защищающем меня. О том, как обрела такую необычную семью и потеряла любовь.

Странно, раньше мне было сложно говорить о плене, но не сегодня. Мой рассказ, перемешанный с солью, льётся потоком, очищая и освобождая душу. Пытки, насилие, издевательства – они остались там, в прошлом. Вместе с болью и бессилием.

Отец перекладывает внука в люльку и внимательно слушает, изредка задавая уточняющие вопросы. С гордостью смотрит, когда я дохожу до момента мести и смерти шестнадцать подонков. Вижу, как ему хочется обнять меня и сказать, что это его дочь, но он сдерживается, вцепившись пальцами в колени.

Я дохожу до покушения. Тогда Давид, не сомневаясь, закрыл меня собой и подарил новую жизнь. Тот день стал моим вторым днём рождения, как и первым для Андрюши. С похищением вопросов становится больше. Безруков устраивает настоящий допрос, обдумывает мои слова, что-то печатает на своём телефоне и снова спрашивает, требуя напрячь память и вспоминать каждую мелочь, кажущуюся незначительной.

Мы возвращаемся в палату, но прежде отец ставит у детского бокса двух мужчин в чёрном. Суровые, изрезанные, неподкупные, как их командир. Они вызывают чувство страха и вполне нормальную потребность бежать.

– Лишним не будет, – коротко обрывает мои возражения генерал, знаками давая указания своим людям. – Приглашай Давида. Пора работать.

Конечно же, с Анжиевым приходят все. Куда ж без Миши, не намахавшегося кулаками и без Митяя, играющего с ножиком? Безруков звонит кому-то и просит подняться. Через пару минут к нам присоединяется Николай – правая рука генерала. Мужчина лет пятидесяти, чем-то напоминающий нашего Кима. Такой же верткий, жилистый, шустрый, готовый влезть в любую задницу без смазки, только седина полностью сожрала тёмный цвет волос и глаза затянуты ртутным глянцем.

Мозговой штурм незаметно перетекает в ночное совещание под Любашины пирожки. Пётр Ефимович пару раз заглядывает, недовольно качает головой и, не дождавшись внимания, отмахивается рукой, ругаясь на самых недисциплинированных пациентов.

Давид выкладывает о своих наблюдениях, Ким подкрепляет его разведывательными данными, Митяй даёт характеристику на гуреевскую троицу, с которой он сталкивался чаще всех, Саня прорисовывает из памяти картину похищения.

Николай молча конспектирует услышанное, Безруков хмурится и иногда ругается на арабском себе под нос, а я не могу оторвать от него взгляда, до сих пор не веря, что у меня появился настоящий отец. Да, не в детстве, не когда я чувствовала себя брошенной и ненужной, но от этого в груди бьётся не менее сильно и глаза жжёт не слабее.

– Узнали, кто уничтожил семью Алмаза Рашитова? – интересуется Дав, чертя в блокноте стрелки и рами с приписками.

– Нет. Я передал это дело отделу внутренней безопасности, а сам отстранился от него из-за конфликта интересов. У меня на руках была искалеченная Алина, и мне пришлось взять отпуск и отстраниться от всего. Коля, конечно, ругался, но я не мог поступить по-другому на тот момент.

– А что за внебрачный сын и неизвестный дядя, вырастивший его? – спрашиваю вдогонку.

– Про дядю не знаю. Может быть, какой-нибудь брат по женской линии, – задумчиво трёт висок отец. – Алмаз не упоминал о родственниках бывшей любовницы. А с Касимом я был знаком. Скользкий тип. С душком. Он тогда хвостом бегал за Алмазом. Сопливый совсем, но гонора… Всё просил дать ему ключевое направление, при этом умудряясь обгадиться даже с мелкими поручениями. Не удивлюсь, если Рашитов благодаря первенцу сунулся в ту грязь, что уничтожила весь род. Но после бойни Касима я больше не видел. Думал, что он тоже закончил свой путь там.

– Похоже, что не закончил, – резюмирует Дав. – Более того, он почему-то увлёкся кровной местью, выбрав Блошку своей целью.

– Я разберусь с ним и со всеми остальными. Ресурсов у нас побольше, – обещает Безруков, поднимаясь и обнимая меня. – Мне нужно уехать на несколько дней, но я оставлю своих бойцов для защиты. Если временно пропаду с радаров, не волнуйся. Со мной будет всё в порядке. Давид, отвечаешь за мою дочь и внука головой. Я доверяю тебе.

Генерал и Николай уходят не прощаясь, а мы зависаем в странном состояние. Вроде, помощь пришла с сильной стороны, а неясность продолжает витать в воздухе. Недосказанность? Голод? Сожаление? Так чувствует себя ребёнок, познакомившийся с тётей и дядей, пообещавшими забрать его домой.

Глава 46

Давид

Безруков ушёл, парни тоже освободили палату, а я наблюдаю за Блошкой, мечущейся от окна до тумбочки. Она делает вид, что собирает вещи, но уже четыре раза сбегала за зубной щёткой, а вернулась с пустыми руками. Разволновалась, перевозбудилась и никак не может успокоиться, словно получила чрезмерный заряд энергии и не может его переварить.

– Остановись, – хватаю Ренату за руку и прижимаю к груди. – Он обязательно вернётся. Не для того, чтобы уйти, генерал тебя нашёл.

Её трясёт крупной дрожью, и радует лишь одно – нервное состояние вызвано встречей с отцом, а не очередным нападением. Со временем Блошка привыкнет что не одна, и не будет с недолюбленным голодом следить за Безруковым.

– Не могу понять, что со мной, – жалобно цепляется за футболку и поднимает голову, смотря на меня влажными глазами. – Слишком быстро… Я только узнала о настоящих родителях, и он прилетел. Кажется, я пытаюсь откусить больше, чем могу проглотить. У меня настолько противоречивые чувства, что становится страшно.

– Ты просто переволновалась и немного потерялась, – вытираю её слёзы и веду пальцами по контору скулы, завидуя им. Как же хочется проделать тот же путь губами, но Ренате сейчас не до меня. – Всё навалилось и смешалось. Выписка, переезд, волнение за Андрюшу, страх за нашу жизнь, знакомство с отцом. Потерпи. Завтра вернёмся домой, приготовим комнату для сына, займёмся покупкой всего необходимого, и ты успокоишься, найдёшь равновесие внутри.

– В твоих объятиях так спокойно и хорошо. Ощущение, что я уже дома, – шепчет Рената и тянется ко мне, обвивая шею руками.

Пальчики осторожно поводят по затылку, ероша короткий ёжик, рот приоткрывается в просящей вибрации, и я отпускаю себя, впиваясь в распухшие от слёз губы. Кажется, это мой первый настоящий поцелуй. Всё, что было до, весь опыт, полученный с множеством женщин за долгие годы, рушится и осыпается бетонной крошкой от первозданного удовольствия.

Трепеща, я врываюсь пятернёй в волосы, провожу растопыренной ладонью по спине и углубляюсь, выпивая слабый стон. Она так сладко звучит, что на мгновение я теряю связь с реальностью. Забываю о ещё слабой спине и о не расхоженных ногах, о незаживших ссадинах и синяках Блошки, о том, что мы в госпитале, и войти может кто угодно.

С жадностью сминаю её ягодицы, подхватываю под бёдра, рывком подтаскиваю на себя, отрываю от пола, делаю шаг и качаюсь, не сразу понимая, что не справляюсь с нагрузкой, взятой на себя. Моментально прошибает пот, скатываясь холодными каплями по вискам и вдоль позвоночника, схлопывается дыхание от прострелившей насквозь боли.

– Господи, Дав, отпусти, – испуганно шепчет Блошка, дёргая ногами в воздухе. – Тебе ещё нельзя поднимать тяжести.

Я отпускаю, когда доношу до кровати и сажаю Ренату на неё. Только после этого позволяю себе свалиться рядом и попытаться сделать вдох. Медленно, маленькими порциями глотаю кислород и расслабляюсь, чувствуя, как клыки боли выпускают из захвата плоть.

– Не тяну я на героя-любовника, – усмехаюсь своей глупости. – Прости, что напугал. Не рассчитал силы. Привык считать себя непрошибаемым.

– Ерунда, – издаёт смешок Блошка. – Уверена, ты меня ещё удивишь.

Вот так одной фразой Рената возвращает мне самообладание и веру в себя. Обязательно удивлю. Вот доберёмся до спальни…

Утром Пётр Ефимович крестится, вручая нам выписки. На его веку впервые пациентка попадает с новым нападением, не выписавшись после предыдущего. Он никогда не сталкивался с похищением, с ранениями и стрельбой в стенах госпиталя. Бедный врач каждый раз со страхом шёл на своё дежурство.

– Надеюсь, мы больше не встретимся, – пожимает он руки всей нашей компании и спешит поскорее смыться с глаз, пока кто-нибудь из нас снова не оказался на операционном столе.

Рената со счастливой улыбкой прижимает к себе объёмный кулёк, в котором утонул сын, и только помпон капюшона мелькает на фоне кружевной пелёнки. Митяй за колонной лижется с рыжеволосой сестричкой, обещая ей золотые горы, а Саня напротив тискает Любу, шепча ей на ухо пошлости. Почему пошлости? Потому что красные пятна на коже Любаши стекают в глубокое декольте.

Миха и Лерик мужественно держат многочисленные сумки с вещами, накопившимися за длительное пребывание здесь, а Ким вписался во взаимодействие с людьми Безрукова и контролирует по связи наше перемещение и безопасный выход из больницы, как будто служит в охране президента.

– Выходим, – скрипит наушник, который Муха заставил всех включить.

– Ну слава богу. Я уже думал, что умру с голоду, – гудит Саня, кровожадно окидывая взглядом Любаню.

– Едем домой, малыш, – зарывается носом в кулёк Рената и толкает меня плечом.

Остальные идут, сохраняя молчание. То ли поддались настроению Кима, то ли устали и просто хотят покинуть больничную суету. У порога выстроился кортеж из бронированных автомобилей, организованный людьми Романа Алексеевича. Перестарался мужик. Похоже на маниакальную заботу о безопасности. Хотя, если бы мою найденную, наконец, дочь пытались уничтожить, я ещё пригнал бы вертолёт.

Ким руководит рассадкой, пациенты и персонал, вышедшие погулять, пялятся на нас с любопытством и опаской, а бойцы в чёрной форме и с автоматами наперевес сохраняют ровное спокойствие и невозмутимость, не забывая сканировать территорию и взглядом отгонять осмелившихся приблизиться к входу.

– Поехали скорее, – подталкиваю Блошку к открытой двери, опираясь на костыли, – пока парни генерала не начали обстрел.

– Отец их отлично вымуштровал. Первый раз вижу такую слаженность и дисциплину, – делится со мной Рената, протискиваясь в салон. От помощи подержать Андрюшу она отказалась, боясь выпустить его из рук.

Автомобили трогаются, дыша друг другу в бампера, выруливают на проспект и расходятся в разные стороны, дойдя до кольцевой. С нами остаются две машины сопровождения, обступив и не подпуская других участников движения.

На подъезде к дому у меня истерично пиликает телефон. На экране номер Савицкого. О нём-то я и забыл. Его бойцов нагло отодвинули в сторону люди Безрукова, прямым текстом объяснив, что больше в них не нуждаются.

– Анжиев! – рявкает Савицкий в динамик, отчего со звоном вибрирует барабанная перепонка. – Объясни, что, чёрт возьми, происходит?!

Глава 47

Давид

– Нас выписали, – как ни в чём не бывало, отвечаю ему. – Мне и двум бойцам предписана реабилитация. Завтра переоформим больничные. Остальные готовы прибыть в часть по требованию.

– Ты меня за дурака держишь?! – срывается генерал на рычание. – Что за супермены положили моих ребят и взяли на себя их обязанности?!

– Да так, – по-детски ковыряю пальцем невидимую дырку в штанах. – Заключил контракт с частным охранным агентством. Там парни, по крайней мере, слышали свист пуль, а не только хлюпанье грязи на полигоне.

– Это ты сейчас пытаешься обвинить меня в том, что я тебе кусок говна подсунул, капитан?! – заводится ещё больше старик. – Или вдруг подумал, что я страдаю деменцией?! Немедленно взял свою недоделанную лестницу и ко мне на ковёр! Буду тебе в красках демонстрировать своё слабоумие!

Савицкий сбрасывает вызов, перед этим громко бахнув кулаком по столу. Надеюсь, его чернёный дуб выдержал выброс бешенства. Как бы не хотелось самостоятельно отвести Ренату с сыном в квартиру, помочь разместиться, заказать еду на вынос и провести весь день с ними, мне приходится оставить их с охраной, а самому нестись к старику на порку.

Видно, приказ Безрукова о круглосуточной охране затрагивает и меня. С водителем на переднее сидение садится тот же парень, что сопровождал нас домой. Диктую адрес и в бешенстве откидываю голову на подголовник.

Через полчаса я на костылях ковыляю по длинному коридору ведомства в сопровождение Яна – моей тени. В приёмной сидит раскрасневшаяся секретарша, боясь шевельнуться. Глянув на меня, она втягивает голову в плечи и подбородком указывает на дверь. Захожу туда, как в пещеру к огнедышащему дракону, всё ещё надеясь, что выберусь назад живым.

– Олег Евгеньевич, вызывали… – начинаю, но сразу осекаюсь, встречаясь с расстрельным приговором в его взгляде.

– Ну давай, капитан, повтори ту чушь мне в глаза, – на удивление, спокойно произносит генерал, но в его резких движениях нет никакого спокойствия.

– Это люди отца Болошовой, – выпаливаю на одном дыхание, не видя смысла юлить. С Савицким у меня всегда были доверительные отношения и врать в лицо, значит не уважать себя. – Он нашёл её и предложил помощь.

– Какую помощь можно получить от преступника? – шипит генерал, прищурившись. – Ты понимаешь, что если его поймают, то ты пойдёшь вместе с командой следом? Готов попасть под ликвидацию?

– А вы не думали, Олег Евгеньевич, что у него в верхах есть покровители покруче ваших? – зеркалю его позу и интонации. – Ему дали уйти, сохранили бизнес, уверен, что продолжают сотрудничать. Один лагерь за него, другой против, и нам не дано знать, в каком безопаснее и эффективнее.

– Как бы в неведение не оказаться во вражеском, – Савицкий склоняется над столом и понижает тональность голоса. – Не хотелось бы перед пенсией попасть в жернова.

– Оставайтесь в нашем. Помощь распространяется на весь отряд, – уверенно обещаю, надеясь на то, что правильно прочитал Безрукова. Тот не будет мелко гадить всем вокруг, лишь бы нанести урон побольше.

– Держи меня в курсе и будь осторожен, Давид, – смягчается Савицкий, привычно приглаживая волосы пятернёй. – Свободен.

Если на ковёр к генералу я ковылял, то обратную дорогу до автомобиля пролетаю, орудуя костылями как дополнительными ногами. Ян, конечно, поспевает, но не скрывает удивление от моей прыткости. Меня не отпускают волнения о безопасности Блошки. Я настолько привык видеть её постоянно, что, оставив, не нахожу себе место.

Открыв входную дверь, попадаю в тишину. Если бы не сумки, стоящие в коридоре, можно подумать, что внутри никого нет. Скидываю ботинки, вешаю куртку, оставляю у стены костыли и крадусь по квартире в поиске Ренаты и малыша. Нахожу их в спальне. Блошка обернулась вокруг Андрюши, создав собой уютный кокон, и спит, уткнувшись носом в редкий пушок на макушке.

Хочется лечь рядом с ними, но я теперь глава семьи. Нужно заказать еду, забить шкафчики и холодильник, подобрать мебель в детскую комнату. Куча мелочей, о которых не приходилось думать. Раньше зашёл в магазин, купил пачку пельменей, бросил их в кипящую воду, съел с банкой сметаны и довольный лёг спать. По праздникам плов или мясо, и то если встречались всем отрядом, а сейчас приходится лезть в интернет и составлять корзину с учётом продуктов для девочек.

Курьера жду на лестнице, чтобы тот не разбудил моих звонком. Прошлой ночью нам так и не удалось поспать от эмоций после появления Безрукова. Мы разговаривали, целовались, потом менялись тёплыми воспоминаниями и снова целовались. Как подростки, сидящие на ступенях лестничной площадки.

Забираю пакеты, захожу назад и слышу кряканье Андрюши, смешанное с беспокойным голосом Блошки. Заношу покупки на кухню и спешу к ним, натыкаясь на умилительную картину. Пацан недовольно трясёт кулачками, задирает ножки и пищит, увеличивая громкость по нарастающей, а бедная Рената в панике, впервые столкнувшись с его требованием.

– Дав, я не знаю, что мне делать, – поворачивается ко мне и испуганно поджимает губы. – Памперс поменяла, на руки взяла, покачала, а он всё равно плачет. Господи, я только сейчас поняла, что могу разобрать и собрать винтовку с закрытыми глазами, а с ребёнком не в состояние справиться.

– Может есть хочет? – подхожу к ним и беру Андрюшу.

– Ещё рано, – трясёт головой. – Кормить только через сорок минут. Там всё по часам.

– Вспомни детский дом, Ренат. Тоже по часам, а есть всё равно хотелось. Намешай смесь, а я пока посижу с нашим богатырём.

Рената убегает, снося плечом косяк, а я смотрю на покрасневшее личико малыша. Богатырь… Так его назвал Митяй, а мы из солидарности подхватили. Улыбаюсь. У меня кулак в два раза больше головки и предплечье в половину длиннее щупленького тельца.

Помню, первый раз взял и держал его на вытянутых руках, не чувствуя веса. Страшно и в тоже время гордость брала за пацана. Родиться так несвоевременно и с таким весом, и цепляться беззубым ртом за жизнь. Дроновский. Нет, мой! Весь в меня! Киваю себе для уверенности.

Я оказываюсь прав. Андрюша с жадностью дерёт соску, как будто его не кормили целый день. Рената нежно гладит пальчиком по лобику и с благодарностью смотрит на меня. Губы шепчут «спасибо», мои в ответ «не за что». Оставляю их наедине, иду разобрать сумки и подогреть еду.

Меня прямо плющит от счастья, что они со мной и я могу заботиться о них почти официально. Надо бы оформить отношения и мальчишку сразу записать на себя, поэтому я стараюсь с ужином и достаю из шкафчика давно купленное кольцо.