Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

Рената

– Ты на всю жизнь запомнишь меня, русская сука, – ненавистный ублюдок хрипит надо мной, брызжа слюной и упиваясь моим унижением.

За несколько дней насилия у меня до такой степени всё повреждено, что я уже не понимаю, куда он в данный момент трахает. Сплошное мясо и нестерпимая вонь гниющей от грязи плоти. Газали тянет меня за волосы, пытаясь снять скальп, вбивается своим обрубком, поскуливая от удовольствия, и водит по спине холодным лезвием, надеясь выдавить мой крик.

Но кричать мне нечем. Свои связки я сорвала две или три ночи назад, когда выла на луну в очередной раз закапывая Дрона. Сейчас лишь безмолвно открываю рот и выпускаю немой вопль боли. Только по перекошенному лицу можно понять насколько сильно я страдаю, но тварь берёт меня сзади и не может зрительно удовлетворить своё садистское нутро.

Газали злится, что не слышит моих звуков, наматывает волосы на кулак, выгибая в немыслимой дуге шею, бьёт по рёбрам рукояткой ножа, а потом я чувствую, как расходится моя кожа под остриём резака, вспарывающего спину. Другая боль, нестерпимая, разрывающая, проникающая в кровь и пульсирующая по всему телу.

Бахрут замирает от получаемого кайфа и старательно выводит каждую линию, часто и шумно дыша. Я знаю, что он чертит там, уничтожая последнее, до чего не добрался ранее. Своё имя. Бахрут. Которое останется со мной навсегда. Если, конечно, парни успеют меня спасти…

Кажется, я теряю сознание и, зависнув на краю, ощущая лишь тепло крови, стекающей по бокам. Слышу, как она капает на пол и медленно смешивается с утоптанной почвой.

– Я закончил! – довольно кричит Газали, выпуская из хватки мои волосы, отталкивая и позволяя соскользнуть в лужу крови и, надеюсь, в чёрную дыру. – Можете развлекаться!

Меня подхватывают несколько пар рук, тянут в разные стороны, отвешивают оплеухи и удары посильнее, пока моё тело не начинает содрогаться в конвульсиях, а изо рта не пузырится пена.

– В неё вселился Иблис…

– Грязная…

– Больная…

– Дочь Шайтана…

– Нечестивая…

– Её нужно зарезать…

– Забить камнями…

– Отрубить ей голову…

Задушенный шёпот, наполненный суеверным страхом, проникает в кокон сплошной боли, и меня начинают охаживать ногами. Их цель переусердствовать с избиением, уничтожить, избавиться от заложницы, способной принести кучу проблем. Они догадываются, к какому подразделению я принадлежу, и не понимают решение Бахрута отказаться от денег и тащить меня за собой.

– Я отдал вам бабу развлекаться, а не убивать, – издалека каркает голос Газали и доносится единичный выстрел в воздух. – Бросьте её в яму и оставьте ведро воды.

Приземление на дно уже не чувствую. Я, наконец, проваливаюсь в темноту, где нет ни осязаемости, ни слышимости, ни течения времени. Там лишь благословенная пустота и краткосрочное спокойствие. Микроскопический кредит тишины, за который придётся заплатить огромные проценты.

Мои всплытия нетрезвые, затуманенные и постоянно тянет вниз. Жутко холодно, трясёт, но почему-то горит огнём спина. Её печёт, но этот жар совсем не приносит тепла. Пытаюсь двинуться с места, нащупать какую-нибудь тряпку, но даже мысли о шевеление приносят повсеместную боль. Ощущаю себя куском оголённого нерва, изрезанного и расщеплённого на волокна.

Наверное, так приходит долгожданный конец, и мне бы отпустить реальность, перестать бороться, цепляться за жизнь, взлететь в прозрачное небо и присоединиться к Андрею в общей свободе… Но кто тогда будет его хоронить? Эта мысль раз за разом накидывает на меня лассо и возвращает из невесомости обратно, где засасывает болотная жижа, терзает нескончаемая боль и больше нет сил терпеть.

– Держись, Блошка. Возвращаемся домой, – обволакивает теплом, и в влажное чавканье прорывается механический писк.

Открываю глаза и встречаюсь с потускневшей чернотой Давида. Он крепко сжимает мои пальцы своими и с паникой во взгляде смотрит на меня. «Что со мной? Где я?» – кричит весь его беспомощный вид, а на заднем фоне надрываются аппараты.

– Кто разрешил вам войти?! Выведите постороннего!

Палата наполняется суетой, криками, топотом, звяканьем приборов и грохотом отброшенного в сторону стула. Меня же заполняет надеждой и облегчением. Давид очнулся, осознанно посмотрел на меня и касанием к руке вытащил из кошмара.

– Не паникуйте. Сейчас я освобожу вам горло, и вы сможете самостоятельно дышать, – монотонно объясняет Даву женщина, склонившаяся над ним.

Следом до двери, где я прилипла к косяку не в состоянии пошевелиться, доносятся булькающие звуки, натяжный вдох, словно Аджиев с трудом наполняет лёгкие и глотает первую порцию кислорода. Хочется ему помочь, вкачать недостающее, сделать это за него, лишь бы он так не мучился.

– Вас прооперировали, вытащили девять пуль. В позвоночнике пришлось заменить два отдела на протезы. Отёчность ещё остаётся, поэтому какие-либо прогнозы пока я дать не могу, – тем же спокойным тоном перечисляет доктор. – Вам повезло. В нашем госпитале работают лучшие врачи, прошедшие практику в горячих точках. Они буквально вытащили вас с того света, так что, надеюсь, вы будете чётко следовать рекомендациям и не обесцените их старания.

Давид невнятно мычит, аппарат отслеживает учащённую пульсацию, доктор командует вколоть какой-то препарат, и Анжиев обмякает, погружаясь в крепкий сон.

«Зачем?» – рвётся из меня, но я затыкаю вопрос обратно, боясь привлечь к себе внимание. Мы ещё не поговорили. Давид ещё не знает, что нам всем грозит опасность.

– А вы, девушка, кто? – окидывает меня любопытством женщина, что осматривала Давида. – С какого отделения?

– Хирургия, – шепчу, впиваясь ногтями в стену, чтобы никто не отодрал. – Нас вместе подстрелили. Я… я его жена.

Глава 21

Давид

Последнее, что отпечаталось на подкорке моего мозга, это алые цветы, распускающиеся на груди Блошки, струйка крови, стекающая изо рта по бледной коже подбородка, и огромные глаза, в которых злость и обида сменяются растерянностью и страхом. Потом сплошной провал в памяти, в реальности, в ощущениях. Как будто жизнь кончилась, а я застрял где-то между адом и раем. Этакая прослойка для заблудших душ, неприкаянно болтающихся в пространстве.

Беспросветная темень, состояние невесомости и отсутствие какого-либо выхода. Сколько я уже здесь? День? Месяц? Год? Вечность? Осязание времени напрочь стёрто, как и территориальные координаты. Пустота, плотный вакуум, и лишь изредка мимо проплывают бестелесные тени, испуганно касаясь и отшатываясь от меня, словно столкнулись с чужеродной и ядовитой материей.

Человек та ещё тварь, со временем привыкающая ко всему – как любил говорить дядя Саша, обливая меня холодной водой первый раз. И я действительно привык. Не сразу, но спустя пару лет ледяной душ стал необходимой процедурой, чтобы организм проснулся и функционировал на полную мощность.

Привык и к состоянию бесполезного болтания в черноте, чувствуя себя как говно в проруби, которое плавает и мотается от стены к стене пока не осядет на дно. Моё дно подкрадывается неожиданно, будто я попадаю безмолвным зрителем в кошмарный фильм.

Перед моими глазами Рената, путающаяся в грязный балахон и истекающая кровью. В таком одеяние мы нашли и забрали её, и мне оставалось только догадываться, что она перенесла. Сейчас же я вижу всё и вместе с ней истекаю кровью.

С нечувствительностью всё это время меня враз прошивает насквозь её болью, её страхом и её желанием умереть. Последнее настолько сильное и давящее, что и мне самому хочется сдохнуть, причём немедленно. Наверное, именно эта мысль становится той самой нитью, что позволяет ухватить за конец и потянуться к еле бликующей во мраке точке.

Её пульсирующее сияние становится ярче, явственнее и обрастает более чёткими границами, распирающими призрачные стены темноты. Приближаясь к светлой субстанции, я начинаю улавливать слабые звуки и невесомую вибрацию пространства. Чем она ближе ко мне, или я к ней, тем болезненнее бестелесность обретает плоть, пинком выкидывая меня в реальность.

Я слышу противный писк, от которого после тишины сводит зубы, вижу Ренату, использующую мою руку вместо подушки, ощущаю её смятение и удушающие эмоции. Блошка снова и снова переживает во сне весь тот ужас в плену, от которого мы не смогли её уберечь. Мне нужно позвать её, потрясти за плечо, чтобы разбудить, но слова, как и дыхание, застряли в глотке, а поднять руку нет сил.

Всё, на что меня хватает, это проползти ладонью по простыне, пошевелить своими пальцами в поиске её, найти и сжать, послав молчаливую команду проснуться. На удивление помогает. Дыхание Ренаты замирает, между бровей застывает глубокая морщинка, под веками пробегает судорога и ресницы делают первый, ленивый взмах.

Она видит волнение в моих глазах, открывает рот, чтобы успокоить, но не успевает ничего сказать. Палата взрывается от гула, шума и суеты, отрывая Болошову от меня и оттесняя её к выходу. Женщина в голубой шапочке склоняется надо мной, говорит не паниковать и вытаскивает из гортани трубку, позволяя сделать вдох. Он даётся тяжело, как будто моё тело разучилось выполнять простейшую функцию, заложенную генетически с рождения.

– Вас прооперировали, вытащили девять пуль. В позвоночнике пришлось заменить два отдела на протезы. Отёчность ещё остаётся, поэтому какие-либо прогнозы пока я дать не могу. Вам повезло. В нашем госпитале работают лучшие врачи, прошедшие практику в горячих точках. Они буквально вытащили вас с того света, так что, надеюсь, вы будете чётко следовать рекомендациям и не обесцените их старания.

Врач произносит длинный монолог, описывая моё состояние, но самое главное не говорит. Буду ли я ходить и смогу ли вернуться на службу? Хочу спросить её об этом, но буквы не складываются в слова, а слова в фразы. Вместо связной речи изо рта вылетает только неразборчивое мычание, и меня накрывает паникой из-за чего моё давление прёт вверх.

Наверное, что-то вводят в раствор капельницы, потому что по моим венам расползается тепло, приятная слабость и сладкая сонливость, будто вместо крови течёт медовая патока. Веки сами закрываются, а сознание плавно погружается в серость, но не в бестелесную, как прежде. Где-то на границе ещё активного присутствия до меня доносятся голоса.

– А вы, девушка, кто? С какого отделения? – строго спрашивает доктор, что общалась со мной.

– Хирургия. Нас вместе подстрелили, – очень тихо, словно шелест ветра, отвечает Рената. – Я… я его жена.

Жена… Перекатываю это обозначение на языке, медленно покачиваясь на наркотических волнах. Ощущаю себя амфетаминщиком, принявшим дозу и взлетевшим в высь. Надо было всего лишь словить несколько пуль, чтобы Блошка назвала себя моей женой.

В лёгкое состояние тающего на солнце мороженого проникает тень гнетущей недосказанности. Что если я не смогу ходить и навсегда останусь прикованным к инвалидной коляске? Или моё положение может оказаться ещё хуже. Полная неподвижность, пролежни, опорожнение под себя и пожизненная зависимость от сиделок.

Глава 22

Рената

– Вы понимаете, что это реанимационное отделение. Здесь нельзя находиться посторонним, – втирает мне врач, перекрыв собой вход в палату и незаметно отодвигая меня собой. – Если состояние больного будет стабильно, то завтра переведём его в хирургию, и можете хоть круглые сутки сидеть у постели.

– Я жена, а не посторонняя, – уверенно вру, стараясь держаться прямо, а не сползать от боли в креветочной позе по стене. Мне бы послушать доктора, вернуться в свою постельку и отдохнуть, но Канарейка дал чёткий приказ не отходить от Давида. – Послушайте, если вы не позволите мне быть рядом с мужем, я лягу прямо здесь на пол и никуда не уйду.

– Ну что за детский сад? – дёргает руками женщина, морща нос. – Вы сами еле на ногах стоите, а ещё собираетесь дежурить у палаты.

– Тогда пустите меня в неё в виде исключения, – умоляюще касаюсь пальцами её запястья. – Вы же видите, Давид пришёл в себя, как только я стала с ним говорить.

– Что же мне с вами делать? – качает головой доктор и осматривает коридор. – Ладно. В восемь утра главврач проводит обход. К этому времени вас не должно быть в отделение. Не подведите меня.

– Спасибо, – прикладываю ладонь к груди в благодарственном знаке. – Не подведу.

Как только весь персонал выходит от Анжиева, я занимаю своё место рядом с кроватью. Его перевернули на спину, вытащили изо рта трубку, оставив тонкий переходник подачи кислорода в носу. Сейчас хорошо видно, что он вышел из комы и просто спит, плавая в обычных снах. Все его тревожные морщинки на лице разгладились, а на скулах появилось подобие слабого румянца.

Успокоившись за самочувствие Дава, я делаю последний рывок прежде чем расслабиться и позволить себе отдаться боли. Онемевшими пальцами набираю Канарейку и хочу услышать хорошие новости. Кажется, мои последние силы были отданы уговорам врача и поднятием стула, чтобы поставить его у койки.

– Блошь? – из динамика раздаётся голос Митяя, и тревогой там не пахнет.

– Как Андрюша? – шепчу в трубку.

– Позвонил Савицкому, объяснил ситуацию и поделился подозрениями. Он обещал прислать круглосуточную охрану для всех вас и договориться о ней с руководством госпиталя. Пока подкрепление не прибудет, я присмотрю за нашим богатырём.

– Мне разрешили до утра побыть с Давидом, так что заходи как освободишься.

– Буду, – коротко обещает Митяй и сбрасывает вызов.

Я запуская программу для просмотра инкубаторов и любуюсь умиротворённым течением времени в боксе. На некачественной трансляции всё равно видно, как Андрейка мирно посапывает, сося большой пальчик и иногда подёргивая ножками. Позволяю себе отпустить напряжение и растекаюсь по неудобной поверхности стула.

Швы ноют и пульсируют, но это не та боль, что приносит страдание. Все живы, находятся под наблюдением профессиональных врачей и с каждым днём становятся сильнее и выносливее. Проходит часа два, монотонно озвученные датчиком сердцебиения, и я проваливаюсь в какое-то гипнотическое состояние. Вхожу в ровный ритм, закрываю глаза, отрешаясь от нудного дискомфорта.

Стук в аквариумное окно заставляет встрепенуться и подсобраться, чтобы повернуться и посмотреть туда. Боров, Муха, Скрипач и Медведь корчат рожи по ту сторону палаты и машут руками, как дикари. Подскакиваю, спотыкаюсь и заваливаюсь на Давида, испускаемого сдавленный стон.

– Твою мать, – шиплю, сдирая себя с него и параллельно осматривая возможные повреждения. – Прости неуклюжую клячу, Дав. Надеюсь, я не сделала тебе хуже.

Он лишь слегка морщится и продолжает ровно дышать, как будто только что я не придавила его к кровати всем своим весом. Поправив простыню, пячусь на цыпочках назад, чтобы не потревожить его сон. В коридоре попадаю в бурные приветствия и получаю поздравления.

– Мы только что от нашего пацана, – гудит Боров, осторожно обхватывая меня здоровыми лапищами за плечи. – Чур я буду его крёстным.

– Почему это ты? – отодвигает его Медведь и треплет мою макушку. – Блошка выберет меня, потому что я симпатичнее и добрее.

– Успокойтесь, парни, – разрезает их собой Ким, освобождая подход ко мне. Он ниже и субтильнее по сравнению со всеми, но силище в нём не меньше. – Единственный кандидат лежит за стеной, а нам довольствоваться ролью дополнительный отцов. Как Топор?

– Вышел из комы, но поговорить мы не успели, – отвечаю, позволяя себя аккуратно обнять и чмокнуть в лоб. – Ему вкололи снотворное, так что Дав проспит скорее всего до утра.

– А сама? – с волнение интересуется Ким, незаметно ощупывая целостность костей. – Сильно потрепали?

– Было и хуже, – пожимаю плечами и прикусываю изнутри щёку, стараясь не раскисать от простреливающей боли перед мужиками. – А вы здесь каким проведением?

– Старик вытащил из пансионата и прислал сюда, – весело улыбается Скрипач и отвешивает клоунский поклон. – Свободных людей не нашлось, а мы совсем зачахли от затянувшегося отпуска. Будем заботиться о вашей безопасности. Ни одна тварь не посмеет подобраться к вам.

– Можно спать спокойно, – в ответку растягиваю губы и поднимаю руку, цепляясь за рукав Кима, стоящего ближе всего. Кружится голова, и, кажется, осталось ещё чуть-чуть до моего виртуозного падения. – Отвези меня домой.

Кабан подаётся вперёд и успевает поймать моё тело до того, как я некрасиво расползусь по полу. У парней веселье резко сменяется беспокойством, а Муха сжимает запястье и отсчитывает пульс, грозно сведя брови над переносицей.

– Этаж, палата, – басом бьёт Санёк, разворачиваясь и направляясь со мной к лестнице.

– Шестой, вторая справа, – выдыхаю, сглатывая тошноту, вызванную вертолётами.

– Дура ты, Блошка, – плавно спускается по ступеням и с укором смотрит на меня. – Когда уже научишься заботиться о себе. Всё скачешь, скачешь, никак не наскачешься.

– Я больше не буду, – откидываюсь на его мощное плечо и падаю в разверзнутую пропасть.

Глава 23

Рената

Я просыпаюсь от басовитого гудения, читающего что-то о характеристиках и техническом оснащение техники, поставляемой в вооружённые силы разных стран. Мощность движков, калибр стрелкового оружия, проходимость и толщина брони не самая лучшая информация для доброго утра.

– Сань, ты издеваешься? – сиплю пересохшим горлом и поворачиваю к нему голову. – Девочки предпочитают сказки. На крайняк любовные романы.

– Ты не девочка, судя по выражению твоего лечащего врача. Он назвал тебя вредителем, не ценящим его работу, – отчитывает меня Боров, откладывая на тумбочку увесистый талмуд, обёрнутый куском обоев в зелёную полоску и с малиновым вьюном по ним. Интересно, где Санёк взял такое весёленькое безобразие, совсем не сочетающееся с серьёзным содержанием. – Так что, как вредоносная единица, слушай и мучайся от головной боли.

– Вижу, моя непослушная пациентка отошла от наркоза, – спешит ко мне доктор, натягивая на ходу перчатки. – Что прикажете делать с вами, Рената Артуровна? Привязать к кровати и кормить из ложки пока окончательно не затянутся швы? Мне пришлось шить вас заново после того, как всё отделение искало вашу персону чуть ли не с собаками.

Только сейчас замечаю, что я под одеялом опять голая, одна рука зафиксирована бинтами к телу, а в другой катетер с подсоединённой капельницей. И, судя по всему, за окном совсем не утро, а поздний вечер или ночь.

– Простите, – покаянно хриплю, виновато подняв глаза. – Можно мне водички?

– Два-три глотка, – позволяет он, осторожно сдвигает перевязку на груди, а после отсоединяя капельницу. – Утром можете позавтракать, а сегодня хорошо бы поспать. Снотворное или сами?

– Сама, – некрасиво зеваю за невозможностью прикрыть ладонью рот. – У меня тут такой нудный чтец, что любого усыпит без медикаментов.

– Хорошо, – с треском стягивает перчатки врач и кивает Борову, о чём-то с ним переговариваясь взглядом. – Надеюсь, на утреннем обходе увижу вас в кровати и с целостной экипировкой.

Он уходит, тихо прикрыв дверь, а я судорожно пытаюсь вспомнить то, что последовало после моей сдачи обстоятельствам. В памяти отпечатался только наш спуск по лестнице и укоризненный бубнёж Сани. Потом провал и во времени, и в голове.

– Что произошло? – интересуюсь у Борова, сделав разрешённые три глотка воды. С раздирающей сухостью не помогло, но голос скрипеть стал чуть меньше.

– Когда я принёс тебя в палату, твой спортивный костюм щедро пропитался кровью. Этот дрыщ в белом халате так рвал голосовые связки, что у меня повредились барабанные перепонки. Представляешь, ни один взрыв в ближайшем диапазоне не принёс столько разрушения, сколько местный узурпатор со скальпелем.

Из нашего здоровяка прёт такой поток обиды, что мне становится смешно. Правда, бурные эмоции даются тяжело, поэтому я хрюкаю в нос, лишь бы не добавить работы заботливому доктору.

– И ничего смешного, – раздувает ноздри Санёк и шумно выпускает раздражение с воздухом. – Ты-то висела в обмороке, как кисейная барышня восемнадцатого века, а я рисковал быть не только облаянным, но и побитым.

– Ты? Побитым? – дёргаю бровями, показывая своё наигранное удивление.

– У меня три пунктика, Блошка, – невозмутимо заявляет он. – Я не бью женщин, детей и убогих.

– Ладно, – закрываю тему с моим провалом. – Дай хоть одежду, рыцарь.

Боров помогает упаковать мою тушку в халат, резво застёгивает толстыми пальцами мелкие пуговицы, укутывает в одеяло и даже сооружает из спутанных волос растрёпанную гульку, делая меня похожую на луковицу. Саня твёрдый, непробиваемый, мощный и местами чрезмерно жёсткий, но сейчас из всех щелей сочится такая нежная забота, что у меня в глазах скапливается влажное умиление.

– Знаю, что Канарейка уже устраивал тебе мозговой штурм, но не могу не спросить, – переходит он с шутливого тона на серьёзный. – Есть идеи, кто мог прислать тебе угрожающее сообщение? Кто или что всплыло в первые секунды? О чём подумала краем сознания?

– Когда прочла, думала только о сыне, – морщу от напряжения лоб, выдёргивая картинки. – Потом, пока я находилась у Дава, мне приснился кошмар. Бахрут снова резал и насиловал меня. Интуитивно чувствую, что это он. Газали мстит за казнь его банды. Ему нужно заставить меня страдать.

– Канарейка пробил у своего человека. Бахрут не покидал страну и не въезжал к нам, – качает головой Саня и трёт приличную щетину, позабывшую про уход.

– Он мог приказать кому-нибудь другому. Уверена, что у него есть здесь люди.

– Согласен, – кивает Боров. – Чисто теоретически да, Бахрут мог организовать нападение на тебя. Мог через защищённые каналы отправить сообщение. Мог приставить к тебе топтуна и контролировать местонахождение.

– Но… – слышу в его рассуждение.

– Но сейчас он слишком занят выторговыванием бо́льшей суммы за свою шкуру.

– То есть мы его списываем со счетов? – с возмущение выдаю и пытаюсь принять сидячее положение.

– Лежать! – рявкает Саня, упираясь ладонью в мой лоб и вдавливая затылок в подушку. – Никто не собирается оставлять Бахрута без внимания. Мы всё проверим. Газали и так не жилец, но если эта тварь причастна к покушению на вас, то он будет умирать очень долго и очень мучительно. Поверь, как только кабинетные с ним закончат, мы сразу возьмём его в оборот. От нас не уйдёт.

Всё же Савицкий хитрый гад. Выпустил парней сразу, как появилась уверенность, что сейчас они будут заняты нашей защитой и расследованием. Конечно, он знает, что Дрон и я будем отомщены, но возможность у команды появится уже после операции по ликвидации картеля.

– Тогда я совсем не понимаю в какую сторону двигаться, – отталкиваю его руку и больше не рыпаюсь. – Личных контактов у меня ни с кем не было. Сам знаешь. Снял из винтовки, упаковал, ноги в руки и бежать. Правда, у меня тут дознаватель, Тополев Семён Аркадьевич, ядом капал, но он появился после стрельбы.

– Вспоминай последние несколько месяцев. С соседкой не ругалась? Ничью собачку не переезжала? Музыку громко не включала? Кассиру в супермаркете не грубила?

– Сань, ты серьёзно?

– Это я обстановку разряжаю, – ухмыляется он, откидывается на спинку стула и тянется к книге. – Давай, закрывай глазки. Буду читать тебе раздел о сравнительной характеристике БМП в армиях разных стран мира.

– Скажи, как Андрюша? – выполняю его приказ и жду информацию.

– Нормально. Спит, ест и гадит, как любой нормальный мужик. Немного подрастёт и будет ещё горлопанить. Засыпай, Блошка. Завтра придумаю как тебя транспортировать к сыну.

Слышу в его голосе улыбку, и сама улыбаюсь в ответ. Хочу спросить о Давиде, но решаю оставить вопрос на утро. Саня шелестит страницами, откашливается и начинает монотонно гудеть, перечисляя различия в обвесах и в снаряжение.