Текст книги "Беги, если сможешь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 28

Рената

– Ну что, Рената Артуровна, идём на выписку? – удовлетворённо улыбается Пётр Ефимович, подписывая бумажки. – Швы чистые, затягиваются хорошо, анализы отличные. Пора домой.

Две недели я жила между детским отделением, палатой Давида и выполнением рекомендаций врачей. По совету детской медсестры, пускающей меня иногда в бокс и позволяющей менять Андрюше памперс, пока не видит начальство, я стала сцеживаться и пить чай для лактации.

«Твой малыш окрепнет, научится сам сосать, а тут полезное молочко», – твердила она, показывая, как разминать грудь.

И я ответственно старалась, по часам наполняя бутылочки и до синяков натирая вымя, цедя противное пойло и пропивая витамины. Кажется, с заботой о будущей пользе, Андрюша чувствует моё участие и активно борется за существование. А тут меня выписывают, и он остаётся бороться один.

– Пётр Ефимович, а как же мой ребёнок? Как я оставлю его? – вцепляюсь себе в запястье, царапая кожу.

– Чего ж вы так разволновались, Ренаточка. Будете навещать в часы посещения, а через месяц-полтора при благоприятных прогнозах заберёте малыша домой.

– Может оставите меня ещё на чуть-чуть? – умоляюще взираю на него, надеясь задержаться здесь как можно больше.

– Не получится, Рената Артуровна, – качает головой и берёт меня за руку доктор. – Из реанимации спускают пациента. Ждут лишь отмашки, что койка свободна.

– И чего мне делать? – опускаюсь на кровать и борюсь с головокружением, накрывшим от бессилия.

Парни всё время были на страже, охраняя и меня, и Андрюшу, но выпустить контроль и спокойно спать дома я не могла. В моей голове истерично бьются мысли в поиске решения, но ни одна из них не складывается во что-то приемлемое.

– Прежде всего успокоиться, собрать вещи и не забыть зайти к мужу, – шутливо произносит он и спешит ретироваться прежде, чем я снова начну канючить.

Врач сбегает, но его последние слова продолжают звенеть в ушах. Муж. Вся надежда на него, и я несусь в уборную за полотенцем и предметами личной гигиены, на ходу кидая в сумку скудные пожитки. С лёгкой руки реаниматолога нас считают здесь супругами, что даёт мне неограниченный допуск в палату к Давиду.

Мы не опровергаем, а наоборот поддерживаем версию, позволяя сотрудникам больницы романтизировать нашу историю. Между нами такая сильная любовь, что Дав закрыл меня своим телом, не раздумывая пожертвовав собой.

– Давид, – влетаю к нему в палату, практически сбивая с ног Канарейку, топчущегося рядом в коридоре и льющего мёд в телефонный динамик. Скорее всего, договаривается о быстром перепихоне в перерыве между дежурством у Андрюши вместо того, чтобы отдохнуть. – Меня только что выписали и попросили на выход. Свободных мест нет, а койку нужно срочно освободить.

Я падаю на стул, хватаюсь за предплечье и трясу его в порыве безумства. Почему-то у меня ощущение, что Анжиев является последней инстанцией, способной принять правильное решение. Несмотря на физические ограничения, он всё равно являет собой силу и монументальную стену, с глубоко врытым фундаментом в почву.

– И хорошо, – накрывает сверху своей ладонью мою, слегка похлопывая. – Выспишься, подготовишь с парнями комнату для сына, выберешь коляску, кроватку и остальные приблуды, необходимые пацану.

– Ты дурак?! – взрываюсь, вскакиваю, выдёргивая руку. Палата не особо большая, но я умудряюсь накрутить несколько кругов прежде чем погасить истерию. – Мне страшно уйти отсюда и оставить Андрюшу. И не говори, что за ним присмотрят. Он мой сын! Я должна быть рядом! Вдруг эта тварь снова начнёт угрожать малышу?!

– Тихо, тихо, Блошка, – Давид подтягивается выше и занимает сидячее положение. – Не хочешь с парнями готовить комнату и покупать детские вещи, сделаем это вместе, когда выпишут меня и Андрея. А тебя разместим здесь. Сейчас напряжём Кима или Митяя, чтобы организовали вторую кровать и всё необходимое.

– Давидик, – бросаюсь к нему повисаю на шее, завалившись поверх одеяла. – Я знала, что ты поддержишь меня.

– По-другому никак, – Дав обнимает меня в ответ и гладит по спине. – Ты же знаешь, что я готов умереть за тебя. А теперь ещё и за Андрея.

Если раньше Анжиев морщился при упоминании ребёнка, то случившееся что-то перевернуло в нём. У него не только ушли брезгливые нотки, как будто его вот-вот вырвет, но и появилась в голосе какая-то отчаянная нежность, словно Андрюша именно его сын.

Знаю, какой смысл Дав вкладывает в эти слова, но пока не позволяю себе о них думать. Наверное, перестав испытывать чувства к Дрону, мой выбор пал бы на Давида. Лучшего мужа и отца найти невозможно, даже если он никогда не будет ходить. Моя благодарность, возможно, способна перекрыть страсть и любовь, а уважение сравнимо с привязанностью.

– Теперь я смогу больше ухаживать за тобой, – бубню ему в футболку, пропахшую лекарствами и бодрящим гелем для ду́ша. – Покормить из ложечки, сделать массаж.

Дав молчит и только крепче прижимает меня к себе, незаметно нюхая мои волосы. Не уверена, что он хочет показывать при мне физическую слабость и позволять помогать, но я знаю насколько важно работать с мышцами, чтоб увеличить шанс возвращения чувствительности.

– Упс, я не вовремя? – наигранная неловкость вылетает изо рта Кима, при том он игриво дёргает бровями и вытягивает губы уточкой. – Мне тут выслали список родственников и их местонахождение. Надо бы обсудить и наметить дальнейший план.

Глава 29

Рената

– То, что Бахрут собрал вокруг себя все отбросы, меня не удивляет, – протягивает длинный список Муха с подчёркнутыми красным маркером несколькими фамилиями. – Большинство в основном беспризорники, прибившиеся к банде на этапе её организации. Родственников и близких, контактирующих с ними, не нашлось. А те, что выделенные, наоборот, из вполне обеспеченных семей.

Я читаю пронумерованные столбцы с краткой характеристикой каждого из семнадцати и снова проваливаюсь туда, где с кислородом вдыхаешь крупицы раскалённого песка, прожигающего внутренности.

После тех двух, что сами пришли в мои руки и так бездарно были отправлены в ад, я тщательнее занялась планированием. Для меня не существовало имён, только рейтинг по нанесённому мне ущербу.

Номер семнадцать. Ему не посчастливилось стоять всё время на посту, но четыре раза удалось поучаствовать в коллективных оргиях с моим участием. Получив отпуск, он пустился во все тяжкие, тратя деньги, полученные за грязные дела, на наркоту и проституток. Мне хватило несколько часов наблюдения, чтобы составить план и привести его в исполнение.

Никогда не понимала страсть этих тварей справлять нужду на воздухе, мечтательно глядя во вселенскую бесконечность. Вот и семнадцатый выбрался из дымного и шумного помещения, с трудом распутал завязки на штанах и блаженно выдохнул, уставившись на звёздное полотно, затянувшее небо.

На пике удовольствия я и оглушила его, подкравшись сзади. Тяжёлый оказался, сволочь, но мне помогала ненависть и злость. Оттащив бесчувственный мешок подальше, я связала его и впихнула кляп в рот. Знаете, никогда не замечала в себе садистских, извращённых наклонностей, но над семнадцатым я поиздевалась от души.

Кажется, он с радостью принял смерть, лишившись при жизни отростка и заднеприводной невинности, а меня рвало, то ли от отвращения за свои действия, больше похожие на шабаш дикарей, то ли вмешался токсикоз, напоминая о беременности.

Тогда я на сутки забилась в какой-то грязной норе, что использовали для пересидки внедряемые сотрудники нашей разведкой, и пыталась отмыть свою совесть от крови. Сколько бы не оправдывала себя перенёсшим чудовищным обращением, сколько бы не доказывала, что эта мразь поступил со мной ещё хуже, разочарование в себе только разрасталось и пухло, пока не залило меня с ног до головы.

Глупая женщина, с превалирующими слабостью и жалостью. В той дыре я на время потеряла солдата специального подразделения, способного уложить на лопатки здорового мужика и без эмоций пустить пулю между глаз. Я впала в бесконтрольный психоз, отметающий связные мысли. Помню только, как меня постоянно рвало, как с подбородка капали слёзы с соплями, как ледяная вода лупила по раскалённой коже, а коленки натирал шершавый поддон.

Отошла. Даже смогла себя обмануть и поверить, что жестокость с моей стороны была необходима. Пусть сразу поймут, когда его найдут, за что с семнадцатым так поступили. Насильник не должен умирать в тёплой постели, окружённый семьёй. Только так – с отрезанным членом во рту и с ржавой трубой в заднице.

Так как шестнадцатый и тринадцатый были убиты мной ранее, я занялась поиском пятнадцатого и четырнадцатого. Тогда они ещё не поняли, что идёт охота. Шестнадцатый так же гулял на другом конце города. Мне достаточно было лишь заглянуть ему в глаза, прежде чем провернут воткнутый нож.

Как орехи я перещёлкала всех до девятого, а потом начались сложности. Предыдущие исполняли мелкие роли шестёрок, а оставшиеся стояли ближе к главарю банды. Советники, командиры отрядов в полях, сваты, родственники, координаторы операций.

Девятый не отходил от Газали, крутясь всё время рядом. Мне пришлось перемещаться за ним по пятам, выискивая удобную точку. Почему-то до этого выстрела моей целью было убить, но, когда объект рухнул мешком к ногам главаря, я первый раз испытала чувство удовлетворения. Мне его принесла не смерть садиста, а заселившийся страх в глазах Бахрута, смотрящего на разнесённую голову соратника.

Он сразу спрятался, его охрана безразборчиво постреляла в воздух, а я спокойно упаковала винтовку и ушла. После такой близкой, местами интимной встречи с главным мучителем меня не по-детски трясло. Кажется, лихорадило и температурило, как будто в кровь впрыснули яд. И тут я справилась, нашла в себе силы отодвинуть воспоминания, выбралась из кошмара, чтобы продолжить мстить.

Что происходит, Бахрут догадался на третьей пуле, срубившей спустя пару дней седьмого. Восьмой уже сутки лежал в песках на подходе к лагерю. По одному в день, лишь бы паника в его глазах нарастала. И она росла с геометрической прогрессией. Газали бросил своих людей и зарылся в щель как крыса.

Шестой, пятый, четвёртый получили подарок в затылок с разницей в две секунды. Они последовали примеру главаря и пытались скрыться. Не вышло. Мои пули оказались быстрее их грузовика.

Третий воспылал любовью к семье и скрывался под крышей родного дома неделю, боясь подойти даже к окну. С ним мне пришлось поселиться на крыше дома напротив и ловить в прицел малейшее движение. Смешно. Его я слила в утиль благодаря той же семье. Скорее всего истеричная жена задушила претензиями свободолюбивого мужчину, и он решил сбежать под покровом безлунной ночи.

Второй оказался умнее всех и нанял профессиональную охрану. Четыре дня он ходил окружённый шкафами и постоянно оглядывался назад. Страх оказался сильнее пули, остановив его сердце во время еды. Охранники? Они ничего не успели предпринять. Лишь вызвали скорую и чесали затылки, наверное, не получив инструкции на такой финал.

– Там есть в чём поковыряться, – возвращает меня голос Кима назад, покрывая прошлое пылью. – У одного брат входит в вооружённую группировку, у второго отец ещё в здравом уме. Этого, думаю, надо вычеркнуть. Он опозорил семью, и от него отказались. Думаю, родственники наоборот рады, что избавились от клейма.

– Айли Харуджи тоже, – присоединяюсь я к обсуждению. – Он умер сам. Сердечный приступ. В оптику видела.

Глава 30

Давид

– Твою мать! – злюсь, подтягивая на брусьях бесполезное тело и пытаясь по движущейся ленте переставлять конечности. – Сколько можно заниматься хернёй?

Вроде как чувствительность постепенно восстанавливается, и я уже в реальном времени ощущаю касание к ногам и могу пошевелить пальцами, но сил подняться на них и простоять хоть секунду совсем нет. Как будто у меня внутри переломился стержень, и мои конечности стали как у гуттаперчевой куклы.

– А что вы хотите, Давид Русланович? – разводит руками Илья, занимающийся моей реабилитацией. Неплохой специалист, особенно когда дело доходит до массажа. Пока он мнёт мои кости, я вою и матерюсь, уткнувшись мордой в дыру стола. – У вас повреждён позвоночник. Нужно работать с мышечным каркасом, чтобы восстановить кровеносное снабжение и встать на ноги. Ещё хорошо бы вам походить к психологу. Основные проблемы у нас в голове.

Возможно, Илья прав, но в моей голове сейчас только нерешаемый ребус, касающийся Блошки. Долбанный писарь пропал и перестал отправлять сообщения, словно залёг на дно и готовится сделать очередной шаг. Всё, за что мы цепляемся, приводит нас к пустоте и ни на миллиметр не приближает к разгадке. Всех, кого мы проверяем, либо мертвы, либо находятся в такой жопе мира, что оттуда им сложно добраться до Ренаты.

Я долго думал, анализировал и пришёл к выводу, что нападение в торговом центре было организованно изнутри, а не дистанционно чёрте откуда. Нас профессионально вели и слишком быстро подсуетились с машиной, оружием и стрелка́ми.

Я почти уверен, что это личная месть, завязанная на ненависти или крови. Только кто? Кому могла так круто насолить детдомовская девчонка, видевшая в своей жизни лишь нищету, казённые, ободранные стены и армейскую муштру. Она даже толком на свободе пожить не успела, тем более нажить врагов, способных так жёстко бить.

– Моей голове никакой психолог не поможет, – отмахиваюсь от предложения Ильи и перехожу на дыхательную гимнастику. – Мне бы встать быстрее и перестать ощущать себя бесполезным дерьмом, не способным самостоятельно до толчка добраться.

– Встанем, – уверенно заявляет Илья, поправляя мне посадку плеч и шлёпая между лопатками, чтоб я вытянул позвоночник и выгнул больше грудь. – Через полгода по стадиону на территории будем бегать.

Я закашливаюсь, подавившись воздухом и озвученными временными рамками. У меня нет шести месяцев, чтобы торчать здесь, пока Блошке с сыном угрожает опасность. Я должен выйти отсюда через три недели, и, желательно, неся Андрюшу на руках.

Лёд тронулся и Рената больше не шарахается от меня. Более того, не выдёргивает руку, когда в процессе спора я сжимаю её в ладонях, чаще улыбается и иногда смеётся над моими шутками. Конечно, это не зарождающаяся любовь, а всего лишь благодарность, но на ней и на уважение можно построить крепче дом, чем на вспыхнувших эмоциях.

– Илюх, нужно ускорить процесс, – смотрю на него строго, восстановив дыхание. – Вернёшь мне ноги за двадцать дней, проси чего хочешь.

Илья чешет в задумчивости затылок, осматривает зал идёт к небольшой двери, скорее всего ведущей в подсобку. Погремев там чем-то, что-то уронив и смачно выматерившись, он издаёт невнятный крик, похожий на ликование, и вытаскивает металлическую конструкцию, похожую на сервировочный стол с оторванной столешницей.

– Ходунок или, как мы его называем между собой, выдавая торопыгам, бегунок. Упираетесь руками в эти перекладины, подтягиваете себя, фиксируетесь в устойчивом положение и переставляете перед собой. Не особо быстро, но зато самостоятельно, – весело замечает. – Завтра начнём.

Мы прогоняем до конца программу сеанса реабилитации, и Скрипач забирает меня, выталкивая ненавистную коляску. Пока мы едем от лифтов по коридору, Лерик делится последними новостями. Как я и предполагал, проверка окружения Багрута ни к чему не привела. Остаётся лично он, либо неизвестное лицо, по каким-то причинам записавшего Блошку в кровные враги.

– Капитан? – отвлекает от мыслей знакомый голос, и я отрываюсь от созерцания обшарпанного напольного покрытия, поднимая глаза.

Дорогу нам преграждают трое из ларца, занимающиеся ликвидацией по приказу. Их тоже пришлось вычеркнуть из списка, так как никаких зацепок и подозрительных контактов найдено не было. Шамиль и Георгий такие же детдомовские, как и мы, только отбывали срок в другом учреждение. Артёму повезло больше. Отец погиб, дослужившись до майора, когда пацану исполнилось два года, но осталась мать, которая вырастила сына, дав ему внимание, заботу и материнскую любовь.

– Не ожидал тебя увидеть в таком состояние, – теряется Артём, сдвигается вправо и толкает Шамиля, смотрящего хмуро из-под густых бровей. – Слухи доходили о стрельбе, но я не думал, что всё так серьёзно.

– Ерунда, – отмахиваюсь. – А вы какими судьбами?

– За бойцом своим заскочили, – шлёпает блондина по спине Артём. – Гера подлатали. Пора в строй.

Наверное, я предвзято отношусь к этой троице, и вряд ли когда-то смогу простить. Они держали Блошку на прицеле и готовы были пустить в неё пулю, поэтому в моём списке стоят в категории врагов. Конечно, я не собираюсь сворачивать им шеи и перерезать глотки, но к Ренате с сыном не подпущу.

– Сейчас ещё к нашей героической подруге зайдём и на базу, – трясёт пакетом с фруктами он.

– Ренате нельзя яблоки с апельсинами, – поддерживает моё отношение Скрипач. – Да и на пустую болтовню у неё нет времени. Девчонка разрывается между ребёнком и будущим мужем.

На последней фразе я, кажется, раздуваю грудь, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, кто этот будущий муж, Гера удивлённо вскидывает брови, Шамиль на мгновение разевает рот и смотрит на старшего, а у Артёма что-то проносится во взгляде, но он сразу навешивает искусственную доброжелательность на лицо.

– Поздравить надо Ренату со скорой свадьбой, – не сдаётся гуреевский, растягивая губы в широкой улыбке и показывая все тридцать два зуба.

– Молодец. Не растерялась, – вторит ему Шамиль, ухмыляясь.

– Держитесь от неё подальше, – угрожающе цежу, приподнимаясь и выпуская из рук подлокотники. – Не смейте приближаться к моей жене.

Глава 31

Рената

– Эй, эй! Ты чего, командир? – слышу, выруливая из-за угла, и вижу взрывоопасную картину.

Скрипач, набычившись, перегораживает проход. Перед ним в той же рокировке стоит!.. Давид. Правда, его покачивает, и согнутые колени ходят ходуном, но кулаки угрожающе сжаты, а спина агрессивно прямая. И направлена эта агрессия на старых знакомых, мелькающих здесь иногда.

Последний раз я виделась с Артёмом на выходе из лифта с неделю назад. Мы столкнулись, хотя, я уверена, он мог успеть отступить и предотвратить контакт. После вежливое перекидывание фраз.

«Как дела?»

«Хорошо».

«Как малыш?»

«Растёт».

«Не болейте».

«Постараемся».

«Поправляйтесь».

«Спасибо».

Вполне добродушное, уравновешенное общение двух случайно встретившихся не один раз людей, и от этого позиция моих друзей в данной ситуации выглядит неправильно и подозрительно. Что делить членам двух отрядов, никак не пересекающихся в рабочей сфере?

– Повторять не буду, – рычит Давид, приклеившись ступнями к полу. – Не попадайтесь мне на глаза.

Я наблюдаю за Анжиевым и понимаю, что он даже не осознаёт свою маленькую победу. Заглядывала сегодня в зал, когда Топор беспомощно висел на перекладинах и безрезультатно пытался передвинуть ноги. В тот момент я усомнилась в перспективности занятий и уже продумывала план по переоборудованию его квартиры для колясочника, а сейчас у меня зарождается уверенность, что домой Давид вернётся на своих двоих.

– Идём отсюда, командир – встревает блондин, тот, что лежал здесь с ранением, а в самолёте злорадствовал на пару с Шамилем. – Мы и так проштрафились. Ещё больше проблем нам не нужно.

Артём с сарказмом отдаёт Анжиеву честь, обходит его, нарочно задевает плечом Скрипача и идёт в мою сторону. Стиснутая челюсть расслабляется, а на губах появляется улыбка, когда я попадаю в его поле зрения. Напряжение как будто стекает невидимым потоком воды, и походка становится плавной и хищной, словно сытый тигр прогуливается по владениям.

– Молодая мамочка… – кивает, приветствуя меня Артём, и протягивает пакет с фруктами. – Хорошо выглядишь. Как сын?

– Хорошо. Спасибо, – перехватываю гостинцы и улыбаюсь в ответ. – Чего у вас за стычка?

Не скажу, что тащусь от этих парней и питаю к ним симпатию, но и агрессивностью в отношение них не плююсь. В отличии от Дава я учитываю, что они выполняли приказ. Мы же не выбирали во время операции кого спасать, а в кого стрелять.

– Не поделили коридор, – усмехается Шамиль, подмигивая. – Тебя можно поздравить, красавица?

Меня подбешивают его фамильярность и хамская манера общения, но я проглатываю раздражение и миролюбиво рассматриваю его. Типичная восточная привлекательность и переизбыток самоуверенности. Такие плохиши разбивают женские сердца от шестнадцати и до пятидесяти лет. Моё нет. С детского дома не люблю паясничающих самцов.

– С чем? – интересуюсь, останавливаясь на густом шоколаде, обрамлённом длинными ресницами.

– Говорят, замуж за капитана выходишь. Правильно. У пацана должен быть отец.

Поверх его плеча смотрю на Давида, всё ещё продолжающего стоять, но уже с меньшей уверенностью. Знакомая чернота затягивает его глаза, желваки режут скулы, дыхание раздувает ноздри. Понимаю к чему такой тактический шаг, но не нахожу слов поддержать спектакль.

– Спасибо за яблоки и поздравления, мужики, – приходит на помощь Канарейка, подталкивая меня в спину и обрывая случайную встречу. – Нам на кормление пора. Сейчас пацану требуется молоко.

На кормление только через час, но я с облегчением хватаюсь за предлог вежливо уйти. Тот накал, что прёт от Давида с Лериком, заставляет меня нервничать, а я с недавнего времени кормящая мать. Сил сосать грудь у Андрюши ещё недостаточно, но он всё равно старается получить хоть немного мамкиного молока.

– Спасибо, – шепчу Митяю, передавая ему пакет. – Отнеси потом на пост. Пусть медсёстры кому-нибудь отдадут.

– Хорошо стоишь, капитан, – хвалит Давида Митяй, протягивая руку для приветствия, но вместо этого ловит его и помогает сесть в кресло, когда тот заваливается. – Только перенапрягаться не надо.

Дав не реагирует на Канарейку, на его слова, присутствие и действия. Он прожигает меня взглядом, отдавая безмолвный приказ. Послушно иду в палату, вслушиваясь в раздаваемые за спиной треск колёс и тяжёлые шаги. Анжиев зол и с трудом сдерживает себя. Ему бы боксёрскую грушу, которую он любил лупить каждый день.

– Я запрещаю тебе общаться с этими уродами, Рената, – взрывается Давид, отмахиваясь от Скрипача и одним махом перекидывая своё тело на кровать.

Мне и самой не хочется общаться с ними, но приказной тон, выбранный Анжиевым, вызывает отторжение. Я больше не боец и не нахожусь в его подчинение. Мы прошли стадию капитан – рядовой, когда приказы старшего по званию были мантрой.

– У тебя нет права запрещать или разрешать мне что-либо, Давид, – с вызовом гляжу на него, поджимая губы. Возможно, стоит кивнуть и промолчать, но тогда мы утонем в таком формате общения. – Если ты забыл, то напомню. Я уволена из рядов вооружённых сил без права восстановления и больше не подчиняюсь приказам.

– Пока тебе и Андрею угрожает опасность, я буду запрещать, разрешать и приказывать, – давит Анжиев, зло ударяя кулаком в подушку. – Неужели ты сама не чуешь, что от гуреевских прёт гнильём? Они улыбаются, кланяются, строят глазки, но под маской доброжелательности нет ничего кроме грязи и вони. У них ни один мускул не дрогнул, когда я попытался объяснить кого им приказали устранить. Они не стали меня слушать. Заткнули дыры в головах наушниками и занялись чисткой оружия.

– Это их работа, – медленно цежу, складывая руки на груди.

– Ты тоже снайпер, – перенимает мой тон Дав. – Что же не пошла к ним работать?