Текст книги "Красавица в Эдинбурге"

Автор книги: Люсилла Эндрюс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Робби покраснел.

– Ты необычная девушка! – И вдруг рассмеялся: – Я не собираюсь становиться специалистом. Как только закончу с акушерством, перееду на север и буду работать терапевтом. Ты знаешь Кейтнесс?

– Только по карте. – Я не была уверена, нравится мне Робби или нет. Но мне пришлось по душе, как он воспринял мои слова. Джон дулся бы еще несколько часов. – Ботинки и охотники на оленей? – Он кивнул. – Надеюсь, ты получишь то, чего хочешь.

– Я тоже надеюсь. Хотя и не рассчитываю, что это свалится на меня с неба. Я верю, надо не сидеть сложа руки, а добиваться желаемого. Поэтому я здесь... как ты уже, конечно, догадалась. Я работаю с полудня сегодня. Но следующие выходные у меня свободны. Так как у меня есть слабость к миловидным блондинкам из Англии, то я спрошу: что ты делаешь в следующую субботу или в воскресенье, а еще лучше – в оба дня?

– На будущее, – заявила миссис Дункан, – запомните: садиться надо только на жесткие стулья. Вы много утопили в своем маленьком тазике?

– Штук шесть. – Я почесала шею.

– Примите ванну и вымойте голову сразу, как придете домой. – Она перестроилась в крайний ряд. – Вылезайте быстрее, здесь нельзя останавливаться. Надеюсь, ваш автобус подойдет быстро. Похоже, собирается дождь.

– Еще несколько блох утонут. Спасибо, что подбросили. Увидимся утром.

Начался дождь, и я нырнула в проход между продавцами газет. К тому времени, когда я свернула на Северный мост и укрылась в здании почты, вода уже ручьями стекала с моей медицинской шапочки.

Сквозь стену дождя высокие, плотно примыкающие друг к другу серые ряды старого города казались не построенными, а высеченными на длинном хребте высокого холма. Величественным апогеем этой огромной резьбы был замок, полуприседающий на своей черной горе, полупарящий над нею. Все вместе производило впечатление работы одного мастера – Бетховена от архитектуры, решила я, которому хватило вдохновения и храбрости на создание грандиозного творения и гениальности на то, чтобы довести его до совершенства.

Однако вид мне загораживал не только дождь. Я раздраженно заморгала и обнаружила, что стою на кромке тротуара. Рядом со мной притормозила голубая машина, к смиренному отчаянию водителя грузовика, ехавшего за ней следом.

Чарльз Линси открыл дверцу:

– Если хотите, чтобы я вас подбросил, залезайте. Я не могу здесь стоять.

Я запрыгнула в машину:

– Спасибо. Простите за лужу на полу. Я немного промокла.

– Ничего, высохнет.

Он посмотрел на меня, пока мы стояли на светофоре.

– Почему вы не спрятались под козырек автобусной остановки?

– Забыла.

– При таком-то ливне?

Свет переменился. Я разглядывала его профиль, пока мы ехали, и пыталась понять, почему, несмотря на буквально сочившееся из него неодобрение, Чарльз тем не менее подобрал меня. Его неодобрение меня не волновало. Как я осознала впервые на примере Робби Росса, одним из неожиданных плюсов истории с Джоном явилось то, что я начисто лишилась своей инстинктивной потребности покорять сердца всех более или менее привлекательных мужчин. Наплевательское отношение в значительной мере облегчало жизнь. Не нужно было притворяться. Я поделилась с Чарльзом своими мыслями.

– Бетховен? – спросил Чарльз, хмурясь. – Скорее Вагнер.

– Упаси боже! Вагнер покрыл бы замок позолотой и переделал бы Королевскую Милю, используя черный мрамор и лебедей.

– Вы так считаете? А Моцарт?

– Только не эту часть города. Противоположную – да. Обворожительные улочки, хранящие дух эпохи короля Георга, и площади – Моцарт в чистом виде. Но от Холируда до замка – Бетховен. Помните концовку его Седьмой симфонии? Как она поднимает вас все выше, и выше, и выше?

– Да, – кивнул доктор Линси, – да. Понимаю, что вы имеете в виду. Согласен. Бетховен. – Он снова посмотрел на меня. – Ремень безопасности жмет?

Я осознала, что ерзаю.

– Простите. – Я все ему объяснила. – Постельное белье старичка выглядело довольно чистым, но кровать располагалась в стенной нише. Они все время лезли оттуда. Вам знаком такой тип кроватей?

– О да, – бесстрастно произнес Чарльз, – очень хорошо знаком.

– Сегодня было еще ничего, так как я смогла пересадить пациента, пока перестилала его кровать. Курирующая меня медсестра сказала, что если нет такой возможности, то единственный способ нормально застелить кровать – это снять обувь и встать на нее.

– Так и есть. – Мы вновь остановились на красный свет. – Вам, наверное, все кажется странным после работы в больнице.

– Многое – да. В «Марте» я сталкивалась с вещами похуже блох. Букашки. Брр!

Чарльз потирал шею сзади.

– Уже укусили? Мне ужасно жаль! Не надо было садиться к вам в машину.

Он очень мило улыбнулся:

– Это всего лишь сочувственный зуд. Но даже если нет, вас едва ли можно обвинить в том, что вы предоставили временное убежище блохам с сильными националистическими тенденциями.

У Сандры был выходной. Когда я поднялась на ее этаж, она вышла из квартиры в расстегнутом коротеньком халатике.

– Что ты делала в машине Чарли? Предложил подвезти тебя? Ха! Если собираешься придерживаться этой версии, то зря теряешь время. Его подружка сегодня вечером демонстрировала матушке Кинлоч обручальное кольцо. Я чуть не ослепла! Что ты на это скажешь?

– Любовь – прекрасная штука, а мне надо принять ванну. Поднимешься?

– Не могу. Одеваюсь. У меня свидание. Как считаешь, нужно надевать пояс вместе с колготками?

По лестнице поднималась Джемми:

– Колготки, пояс и панталоны, дорогая. Срази парня наповал.

– Тебе легко быть вульгарной, – пробурчала Сандра. – Девушке лучше перестраховаться. Знаю я мужчин.

Джемми с серьезным видом кивнула:

– Эти шотландские парни такие распутники.

Сандра выглядела раздраженной. Оказалось, у нее свидание с валлийцем.

Джемми и я поднялись наверх. Я не удержалась от вопроса:

– Ты считаешь их распутниками?

– Не больше, чем парней из моего родного города. А ты?

– Согласна.

Сегодня очередь Катрионы готовить, и она вовсю трудилась на кухне, когда я присоединилась к Джемми, сев перед камином в гостиной, чтобы просушить волосы. Джемми читала национальный закон о здравоохранении и вязала свитер Уилфу. Так как мы всегда делились друг с другом новостями, я рассказала ей о том, кто меня подвез, и о кольце Джозефины Эстли. А она сообщила, что Катрионе в следующий четверг исполняется двадцать четыре.

– Но когда мисс Брюс спросила, не хочет ли она взять выходной в этот день, та сказала «нет». Заявила, что ничего не планировала. Представляешь? С таким-то личиком?

Катриона стала нашей любимой загадкой. Ее смело можно было назвать самой красивой девушкой на курсах. Только она одна с самого начала обладала определенными преимуществами: поблизости жила ее тетя, а до больницы, где Катриона проходила подготовку ранее, не составляло труда доехать на машине или на поезде. И несмотря на это, у нее до сих пор не было ни одного свидания, а единственным человеком, кто звонил ей, была миссис Фергюсон – ее тетя.

Мы решили устроить для Катрионы вечеринку. Когда она пришла сообщить нам, что макароны с сыром готовы, мы уже обсуждали фаршированные оливки.

Катриона застыла на месте.

– Это очень мило с вашей стороны, девочки, но я не могу... То есть я имею в виду, мисс Брюс может не одобрить... В любом случае, кто бы пришел?

– Уилф, если сможет приехать. Басси постелет ему на полу. Брат приведет большее количество мужчин, чем мы способны выдержать. Девочки снизу, их ухажеры. Робби Росс. Любой, кого позовешь.

– Я... мне ничего не приходит в голову.

Джемми прекратила вязание.

– Давай начистоту. Тебе просто не нравится затея, да?

– Дело не в этом, но...

– Значит, нравится? Прекрасно! Решено! Так где у нас макароны с сыром?

В выходные я встретилась с Робби. Он очень удивился, услышав мое приглашение.

– Четверг? День рождения Катрионы Фергюсон? Вряд ли мне удастся выбраться, Аликс.

– Не беда. Я предупредила, что ты, наверное, будешь в этот день работать.

– И что она сказала?

– «Как жаль». Значит, не сможешь?

Он слегка покраснел и помусолил пальцами галстук.

– Ты хочешь, чтобы я пришел?

– Не глупи. Почему еще, по-твоему, я позвала тебя?

– Не рассчитывай, что бедный акушер способен постигнуть механизм работы женского ума. – Его раскатистые буквы «р» вылетали, словно пули. – Разве девушки когда-нибудь говорят о том, что у них на уме?

Я взглянула на Робби с любопытством. До сих пор наше свидание шло отлично.

– Эта чепуха означает, что тебе не нравятся вечеринки? Что, у тебя ноги слишком устали от прогулок по городу? Или ты хочешь услышать от меня, что приглашение включает в себя постель?

Робби остановился с возмущенным видом:

– А ты собираешься именно это сказать?

– Прости, нет. Только веселую вечеринку, которая, как мы обещали мисс Брюс, закончится в одиннадцать тридцать, не потревожит соседей и обойдется без непристойностей на лестничной клетке. Детский праздник.

– Приду, если смогу. – И Робби меня поцеловал, так как для этого настал подходящий момент.

Целовался он хорошо, хотя его мысли и были частично заняты другим. Как, впрочем, и мои, отметила я.

У меня были водительские права, и все чаще я работала в одиночку, пользуясь служебной машиной. Вот и сегодня я отправилась на участок без сопровождения миссис Дункан.

Ряд высоких узких домов, построенных в девятнадцатом веке, располагался в конце длинной, жалкого вида улицы. Пыль, появившаяся из-за сноса зданий по соседству, делала ее еще более жалкой. Несколько маленьких детишек наблюдали за мной с лестницы, из-за железных перил. Мое «привет!» вызвало у них дикий смех.

Из дома вышла молодая женщина в бигуди и фартуке в цветочек.

– Старый мистер Маккензи? Да, я слышала, к нему приходил доктор после того, как он упал. Это с другой стороны. Через арку, вверх по лестнице, третья дверь слева на втором этаже.

Миссис Маккензи ждала у двери. Она была замужем уже сорок семь лет, и ее муж, ослепнув во время Первой мировой войны, никогда не видел лица супруги. Когда-то красивая женщина постарела и сейчас выглядела уставшей и взволнованной. Но она была опрятной и держала себя с достоинством.

– Муж выходит на прогулку в любую погоду, а вчера земля была очень скользкой после дождя...

Мистер Маккензи, обладатель потрясающей шапки белых волос и мужественного спокойного лица, обрадовался, узнав, что я из Лондона. По его признанию, он очень любил Лондон. Мистер Маккензи прекрасно помнил, как замечательно провел время в Лондоне.

– Я тогда еще не женился, сестра, и был парень не промах...

– Ш-ш, Дейви! Медсестра совсем еще девочка!..

В четверг, когда мы утром уходили на работу, работник службы доставки цветов принес роскошный букет роз для Катрионы.

– Да они стоят целое состояние! – Джемми торопливо наполнила водой самый большой из имеющихся у нас кувшинов. – От кого они?

Катриона стала пунцовой:

– От... э-э... просто от старого приятеля.

Джемми и я переглянулись, но промолчали. Мы еле дождались нашей встречи за обедом.

– Приятель, заявляющий о своем отношении утренним букетом жутко дорогих роз, объясняет, почему ни одному местному парню не удалось завоевать ее сердце, а, Аликс?

– Но почему только розы? Почему он не встречается с ней?

– Будто он женат? – пробормотала Джемми.

Тут к нам присоединилась Катриона, и мы замолчали.

Моим последним пациентом в тот день была мисс Лиис. Бывшая директриса школы, она жила в собственном доме в южном конце очень длинной улицы, которая находилась на границе между моим участком и участком миссис Дункан. У миссис Дункан в тот день был выходной. У мисс Лиис имелся телефон. Я находилась у нее, когда позвонила мисс Брюс.

– Вы кажетесь взволнованной, мисс Херст. Срочный вызов?

– Именно, мисс Лиис. Боюсь, я должна идти.

– Но вы ведь выпьете сначала чашечку чая? Нет? О боже! Вам далеко ехать?

– Всего лишь на другой конец улицы.

– В те квартиры? – Она поджала бледные губы. – Вы не поверите, но, когда мой отец покупал этот дом тридцать лет назад, здесь был очень хороший жилой район. – Она пригладила свои волнистые седые волосы, убранные в старомодную прическу. – Гниение началось с тех квартир. Не то чтобы я позволила себе тревожиться из-за подобных вещей. Как я любила повторять моим девочкам, когда что-то тебе неприятно – отвернись.

Из слов мисс Брюс стало ясно, что некая миссис Бейкер никогда не была ученицей мисс Лиис.

Тучная женщина с крашеными черными волосами, красными болтающимися серьгами и колючим взглядом отошла от небольшой группы женщин, собравшихся возле главного входа.

– Что еще может сделать человек, кроме как вызвать доктора, сестра? – Миссис Бейкер, тяжело дыша, поднялась со мной по лестнице. – Я увидела, что она не забрала свое молоко. А такого еще не бывало за все пятнадцать лет, что я живу здесь. А когда мой стук, звонок в дверь и мой крик остались без ответа... Что мне оставалось делать, кроме как войти в квартиру и самой проверить? Обнаружив миссис Томпсон, лежащую на постели, такую белую и неподвижную, я говорю вам, сестра, я решила, что она умерла! Ой, как же я бросилась оттуда! Я была уверена, что она мертва. Доктор сказал, я правильно поступила, позвонив ему! Правда, что миссис Томпсон отказалась ехать в больницу?

Это было правдой, но я увильнула от ответа:

– Я еще не виделась с доктором Макдональдом. Большое спасибо, миссис Бейкер. Вы очень помогли.

Она мрачно кивнула:

– Отсюда я благодарности не дождусь. Я точно знаю, миссис Томпсон ужасно на меня злится. Она всегда была зациклена на уединении. Нет смысла звонить в дверь, сестра. Кроме нее ответить некому.

По информации мисс Брюс, бригада помощников по дому уже должна была приехать.

– Эти люди еще не прибыли?

– Прибыли. Но миссис Томпсон отправила их восвояси. – Миссис Бейкер отступила и, сложив руки на груди, стала ждать.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверь:

– Добрый вечер, миссис Томпсон. Я медсестра Херст. Можно мне войти?

Сначала тишину нарушило только шуршание бумаги. Наконец раздалось:

– Если вы настаиваете. Но вы только потеряете свое время, сестра. – Голос был старым и сдавленным. – Не забудьте закрыть за собой дверь! Мне не нужны любопытные!

Миссис Бейкер невесело улыбнулась:

– Что я вам говорила?

Вечер выдался прохладным, но в малюсенькой квартирке стоял такой сырой холод, словно здесь несколько месяцев не топили. Как и Брауны, миссис Томпсон поддерживала в доме чистоту. Но фланелевые простыни и одеяла так истерлись от возраста и от постоянных стирок, что совершенно не грели. Она вынула газеты, лежащие между одеялами, и они виднелись из-под кровати.

Я вспомнила наставления мисс Брюс. У женщины серьезное недоедание плюс ангина. Она нуждается в немедленной госпитализации. Но поскольку миссис Томпсон отказалась, доктор Макдональд уверен, что в данных обстоятельствах принуждение спровоцирует еще один, возможно с летальным исходом, удар. По его мнению, такое может произойти в любой момент. Доктор Макдональд заказал кислород и все необходимое для ухода в домашних условиях, но сказал, что миссис Томпсон может отказаться и от этого. Она утверждает, что сама всегда благополучно справлялась. Говорит, все, в чем она нуждается, это в отдыхе. Сделайте все, что миссис Томпсон вам позволит, чтобы помочь ей. И если сможете, постарайтесь убедить женщину изменить свое решение насчет госпитализации. Доктор Макдональд скоро вернется. Если миссис Томпсон будет настаивать на том, чтобы остаться дома этой ночью, то ночная дежурная сестра пришлет к ней специальную сиделку.

Миссис Томпсон не позволила мне перестелить постель, помыть ей лицо и руки, причесать ее длинные, убранные в аккуратную косу, жидкие белые волосы.

– Я всегда предпочитала самостоятельно заботиться о себе, сестра. Я отлично справлюсь. – Ее полузакрытые впалые глаза были так же холодны, как воздух в спальне. – Не сомневаюсь, вас ждут другие пациенты.

– Сегодня – нет. Вы – мой последний вызов. – Я помассировала себе спину, хотя она не болела. – Длинный был день. Можно я присяду?

– Если хотите.

– Спасибо. – Я улыбнулась пожилой женщине. – Хотя я считаю ваш город самым красивым из всех, что мне довелось увидеть, миссис Томпсон, в нем очень уж много ступенек и лестниц. Я не местная, и мои ноги еще не привыкли к ним.

Как я и надеялась, это заставило ее вспомнить о гостеприимстве. Я заметила, что такая реакция характерна для подавляющего большинства моих эдинбургских пациентов.

– Милости прошу, можете отдохнуть. Вы из Англии?

– Из Лондона. Вы там когда-нибудь бывали?

Миссис Томпсон там не бывала, но казалось, ей эта тема интересна. Я говорила о Лондоне около получаса, прежде чем рискнула предложить сделать чай. Я знала, что доктор Макдональд купил некоторые необходимые вещи.

– Могу я воспользоваться вашей кухней и сделать нам по чашечке? Не знаю, как у вас, миссис Томпсон, а у меня в горле пересохло!

Она поколебалась, затем достала из-под подушки кошелек:

– Вам понадобится монетка для счетчика. Если хотите, – женщина вынуждена была остановиться и отдышаться, – немного хлеба и маргарина, берите, не стесняйтесь.

– Только чаю, спасибо.

Я положила ее шиллинг на подоконник и воспользовалась своим. Покупки доктора лежали на столе. Я положила чай, сахар, яйца и молоко в кладовую, при виде которой у меня подступил ком к горлу. Содержимого хватило бы лишь на перекуску, да и то если ты не голоден.

За чаем я продолжала болтать.

Улыбка миссис Томпсон была напряженной.

– Вы ужасная болтушка, но должна сказать, сестра, – очередная пауза для очередного глотка воздуха, – вы делаете замечательный чай.

Привезли медицинскую аппаратуру. Она сразу стала требовать, чтобы ее убрали из квартиры. Я прибегла к козырному приему:

– Пожалуйста, миссис Томпсон, не делайте этого! Ради меня! Я только приступила к работе в Эдинбурге. Это мне лично очень навредит, – соврала я. – Подумают, что я недостаточно хорошо ухаживала за вами. Если не хотите пока кислорода, то как насчет одеял? Да благословит вас Бог! А бутылочку с горячей водой? Что может быть лучше для того, чтобы согреть ноги? А сегодня ведь холодно, да? Или я просто еще не привыкла к вашему прохладному северному климату?

Миссис Томпсон признала, что ее ноги чуточку замерзли:

– Пожалуй, я воспользуюсь этой бутылкой. Не хочу, чтобы у вас были неприятности с начальством. Вы совсем еще девочка, я прекрасно вижу, что вами двигают благие намерения. Но только на некоторое время. Я всегда сама за себя платила и благотворительность не приму.

Я попыталась объяснить, что ни о какой благотворительности речь не идет. Мне не удалось. Однако я сумела убедить миссис Томпсон съесть омлет из двух яиц, взбитых в молоке с сахаром.

На ее плетеном прикроватном столике стояли две фотографии. На них были изображены молодые мужчины в армейской форме.

– Мой муж и мой сын. Две войны забрали их у меня. – Ее покрытое морщинками бледное лицо приняло выражение свирепого достоинства. – У меня нет никого, кто мог бы оплакивать меня. Я никому не была обузой. И не буду.

Вернулся доктор Макдональд, крепкий мужчина пятидесяти с лишним лет. От него веяло спокойствием и уверенностью профессионала, которые всегда усмиряют сопротивление даже самых капризных пациентов.

– Моя дорогая, мы просто хотим помочь вам. Почему бы вам не провести в больнице день или два?

– Я признательна вам обоим, доктор. Вы желаете мне добра. Но я предпочитаю заботиться о себе самостоятельно. Как делала всегда. У этой миссис Бейкер не было необходимости совать свой нос в...

Внезапно миссис Томпсон замолчала. Ее глаза оставались открытыми и смотрели в одну точку. Немного погодя я закрыла их.

Спустя какое-то время мисс Брюс сказала, что позаботится о моей машине.

– По крайней мере, когда миссис Томпсон умерла, она была не одна.

Я шла домой очень медленно, выбрав длинный путь вместо привычного короткого. Лишь пройдя полпути, я вспомнила о вечеринке и остановилась.

Глава 3

Я остановилась на площади, почти все пространство которой занимали здания факультетов университета. Большинство из них, судя по всему, уже закрылись, но несколько студентов еще прогуливались, и время от времени мужчина или женщина спускались по парадной лестнице, позвякивая ключами от автомобиля.

– Ждете своего брата, мисс Херст?

Голос раздался сзади. Я без особого любопытства оглянулась через плечо. Из ближайшей двери вышел Чарльз Линси.

– Нет.

Он спустился на несколько ступеней вниз.

– Возвращаетесь с работы? Вы что-то очень задержались...

– Да.

– Разве не сегодня у вас вечеринка по случаю дня рождения? – Его мимолетная улыбка была несколько насмешливой, заметила я, но не стала размышлять о причинах. – Хотите, подвезу вас? Или вы кого-то ждете?

– Я никого не жду. И спасибо, но я не хочу, чтобы меня подвозили. Пока не хочу.

Чарльз посмотрел на меня более внимательно:

– Вы очень бледны. С вами все в порядке?

Я достаточно навралась для одного дня. Мне необходимо было выпустить пар, и доктор Линси оказался под рукой. Ему пришлось выслушать все.

– Конечно, – кивнул он после того, как я замолчала. – Я понимаю и очень сожалею, что миссис Томпсон не попросила о помощи и в результате жила и умерла в таких трагичных обстоятельствах. Однако простите, но, я думаю, вы серьезным образом недооцениваете, до какой степени для нее важна была ее гордость.

Я раздраженно покачала головой:

– Я видела ее кладовую. Миссис Томпсон не первая, кто не в состоянии понять реального назначения социальных служб и кого удерживала от просьбы о помощи такая же трагически идиотская гордость. «Что подумают люди? Что скажут соседи?» Какая, черт побери, разница, если у тебя пустой желудок?

Чарльз незлобно возразил:

– Видимо, гордость значила для миссис Томпсон больше, чем сытый желудок.

– Вы словно одобряете...

– Не последствия. Но я не могу не восхищаться ее гордостью.

– Восхищаться? Вы ведь не всерьез? Подумайте, к чему она привела!

– Я также думаю, что, скорее всего, именно гордость давала ей силы жить так долго.

Внезапно невидимая стена между нами стала такой же широкой, как гора, на которой стоял замок.

– Мы говорим на разных языках, – заявила я.

– Если вас это удивляет, вы, как это нередко бывает с англичанами, не можете припомнить, что Англия заканчивается на Берике и Шропшире.

– Даже если и так, какая разница?

Чарльз пристально смотрел на меня, словно на глупого ребенка, а потом вздохнул:

– Мне нужна сигарета, а с собой ни одной нет. Остались в машине. Давайте сядем и разберемся.

Я пошла за ним только потому, что не хватило сил придумать вескую причину для отказа.

– Вы курите, мисс Херст?

– С тех пор, как получила первое предупреждение о возможности заболевания раком легких, нет.

– Разумная девочка. Мне надо бросать. Но не сейчас. – Чарльз глубоко затянулся. – Есть ли разница? Да, мисс Херст, есть. Это не Англия. Это Шотландия. Другая страна, другие люди, со своей собственной историей, законами, культурой, национальными особенностями. Но ничто из этого не пришло вам в голову, не так ли?

– Нет, но...

– И вы ждете, что миссис Томпсон из Эдинбурга будет вести себя так же, как миссис Смит из Лондона? Или, возможно, миссис Джонс из Суонси? Словно все они части одного целого? У шотландцев и валлийцев есть определенное количество своих диалектов? Но то же относится к местным жителям большинства английских стран. Таким образом, кусок побольше сверху и кусок поменьше сбоку всего-навсего дополнительные части Англии? Я прав?

– Полагаю, что да. Это плохо?

– Если бы вы проработали в Париже столько же, сколько здесь, и прекрасно говорили по-французски, думаете, вы бы так же хорошо понимали мадам Дюбуа, как, по вашему мнению, понимаете... понимали... миссис Томпсон?

– Нет. А вы понимаете?

– Естественно. Я шотландец. Я знаю, что условия жизни вносят свои коррективы в черты характера, но в душе мы – непреклонный, недоверчивый и гордый народ. А вы практичная, образованная, современная английская девушка. Ваш здравый смысл настаивает, что сытый желудок важнее гордости. Мы с вами из одного поколения, и мой разум соглашается с вами, но национальные особенности способны оказать куда большее влияние на человека. В результате я прекрасно понимаю, что, если бы мне пришлось выбирать, как это ни абсурдно, я бы предпочел сохранить гордость. И, имея пустой желудок, я бы чувствовал, что не потерял ту единственную вещь, которая действительно имеет значение. – Он ненадолго замолчал. – Поэтому я уверен, сохранив гордость, миссис Томпсон сохранила свое самое главное утешение. И за одно это я благодарен. Видит бог, бедная, храбрая, одинокая старая женщина нуждалась в этом.

– Теперь мне все ясно. Я не понимала. Думала, что понимаю. И все же мне бы хотелось... – Я осеклась. – Какой теперь смысл?

Казалось, он не слушает. Доктор Линси сидел лицом ко мне, но смотрел куда-то мимо меня.

– Думаю, у нее было еще одно утешение в конце пути. Вы были рядом с ней, и вы ей понравились...

Я зарделась.

– Я бы так не сказала...

– Вы – нет, – согласился он тихо. – Я говорю. Думаю, она была бы очень тронута, узнав, как сильно ее жизнь и смерть вас расстроили. Конечно, ничто не заставило бы ее в этом признаться. Будь она сейчас здесь, она бы дала вам знать, что не видит причин взрослой девушке слишком печалиться, столкнувшись с небольшим горем.

Я уставилась на свои руки.

– Вы ее знали.

Чарльз ничего не ответил. Прошло много времени, прежде чем мы снова заговорили.

В затянувшихся северных сумерках уличные фонари казались бледно-янтарными, высокие дома скорее черными, чем серыми, а их верхушки плавно перетекали в темнеющее небо.

Оно стало значительно темнее, пока мы сидели в машине, то разговаривая, то замолкая. В основном говорил Чарльз. Рассказывал о своей работе и о трех годах, что провел в Лондоне ассистентом патолога в больнице Святого Бенедикта. Доктор Линси был интересен, как все люди, увлеченные работой, а я радовалась возможности сидеть и слушать его, время от времени вставляя пару слов. Еще больше радовало нетребовательное отношение ко мне. Я подумала не только о Джоне, но и многих других мужчинах, постоянно требующих проявления эмоций и внимания. Обычно меня это не слишком напрягало, но в тот момент я была выжата как лимон с эмоциональной точки зрения. Мне нечего было отдавать.

На улице стало темно, и Чарльз включил свет внутри салона, чтобы рассмотреть циферблат часов. Стрелки показывали десять тридцать.

– Вы не хотите возвращаться домой до окончания вечеринки, да?

– Ну...

– Да или нет?

– Да. Но я отняла у вас кучу времени.

– Не имеет значения. Я никуда не спешу. Когда вы в последний раз ели? Хотите поесть?

– Упаси боже! – вырвалось у меня. – Ох, простите. Вы наверняка умираете от голода.

– Я поел перед нашей встречей. Останемся здесь или поменяем место? Вы видели ночной город?

– С верхнего яруса автобуса. – Мое мнение о докторе стремительно улучшалось. Мало того что был нетребователен, еще и доброту сумел проявить так, чтобы у меня не сформировался комплекс вины.

– Я покажу вам другой вид. Ехать совсем недалеко. – Чарльз завел двигатель. – Пристегнитесь.

Мы не произнесли больше ни слова до того момента, когда он чуть не задавил молодую женщину на улице Принцев. Она была очень пьяна и даже не повернула головы в нашу сторону, когда доктор, круто свернув, разминулся с ней всего на три дюйма.

Он выдохнул:

– Думал, я на нее наеду. Она перешла дорогу?

– Да. У машин на другой стороне было время притормозить. Если бы вы ее сбили, вашей вины в том не было бы. Она выскочила на дорогу прямо перед нами.

– Но ведь мои руки держали руль...

Я бросила взгляд на его руки. Раньше я не обращала на них внимания. У Чарльза были очень привлекательные, очень чувственные руки.

– Если бы вы ее убили, по существу, ответственность лежала бы на мне.

– Вы начали Первую и Вторую мировые войны? Даже если и так, почему вы лишаете меня права использовать свою свободу, как я считаю нужным?

– Вы напоминаете мне моего отца. – Света было достаточно, чтобы увидеть жесткость, словно сковавшую черты его лица. – Доктор Линси, это комплимент, а не выпад. Я очень люблю папу. Он мудрый и очень добрый. С ним я тоже не могу спорить. В отличие от него я мыслю недостаточно логично. Он может сплести вокруг меня словесную паутину. Я начинаю, думая, что стою на твердой почве, но к концу первого раунда, как сейчас, уже барахтаюсь в зыбучих песках. Надеюсь, вы ничего не имеете против моего объяснения?

– Напротив. А вы ничего не имеете против зыбучих песков?

– Слишком к ним привыкла.

Чарльз круто свернул с магистрали на темную узкую улочку, ведущую вверх по холму.

– Куда подевался город? Такое чувство, что мы в дикой местности за городом?

– Увидите.

Улочка, как выяснилось, заканчивалась открытым пространством на выровненной вершине холма. Он подъехал к громоздкому неосвещенному зданию.

– Что это?

– Обсерватория. Там, за верхушкой, прячется еще одна. – Чарльз потянулся назад, чтобы достать кожаную куртку. – Набросьте ее поверх вашего пальто, и мы прогуляемся.

К тому времени уже совсем стемнело и воздух стал на удивление холодным. Я узнала одинокую элегантность греческих столпов, подпирающих небо, недалеко от того места, где мы стояли.

– Я хотела прийти сюда.

– Не советую ни вам, ни любой другой женщине подниматься сюда в одиночку, тем более в темноте. Хотя ночью вид гораздо лучше. Там есть тропинка, огибающая вторую обсерваторию. Пойдемте, посмотрим вниз.

Мы шли по грубому голому грунту. На дорожке Чарльз остановился и отступил назад:

– Вот он, город Эдинбург.

Не город, а гигантский ковер, усыпанный как движущимися, так и неподвижными драгоценными камнями, количество которых увеличивалось по мере зажигания новых огней. Неосвещенный собор Святого Эгидия походил на мрачный клочок бархата. Сады улицы Принцев казались куском темно-зеленой замши. А над зеленью и невидимым Касл-Рок освещенные прожекторами Эдинбургский замок и дом губернатора напоминали золотые галеоны, плывущие к двойной нити желтых бриллиантов улицы Принцев.

Понятия не имею, сколько мы простояли там и когда медленно отошли и сели на скамейку. С нее открывался вид на район улицы Лейт – со старыми готическими зданиями, словно из сказки. В них, наверное, жили герои Ганса Христиана Андерсена. Лейт казалась еще одной, меньшей по размеру, светящейся мозаикой. А районы Портобелло и Джоппа – пальцем, указывающим на спокойные темные воды залива Форт. Там был даже лунный серп над темно-синей полоской далекого моря. Под месяцем, словно жемчужная капля, сияла звезда.

Доктор Линси закурил еще одну сигарету. Огонь, словно карикатура, исказил высоту его бровей, длину его ресниц, углы его высоких скул.

– Я подумал, вы захотите посмотреть на это.

Я задумчиво поглядела на мужчину. Ни поведение, ни интонация не указывали на осознание лечебного воздействия красоты спокойствия и доброты или того, что с его стороны очень великодушно разделить с посторонним человеком подобное глубоко личное эстетическое удовольствие. Я недолго поразмышляла над тем, почему доктор Линси делает все это для меня. Ответ меня не слишком интересовал. Было гораздо спокойнее просто сидеть, смотреть и наслаждаться видом в состоянии неведения.