Текст книги "Искра прошлого (СИ)"
Автор книги: Людмила Закалюжная
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Глава 21
Лилия стояла перед зеркалом в своем будуаре, разглядывая отражение без особой радости. Бал у княгини Орловой был дней десять назад, а в ушах до сих пор стоял навязчивый шепот светских сплетниц: «Видали, князь Воронцов опять с Алисой Горской? Кажется, он серьезно увлечен… Какая пара!» Каждая фраза вонзалась в сердце Лилии тонкой, отравленной иглой, оставляя после себя едва уловимый, но жгучий след обиды.
Горничная, робко кашлянув, внесла в комнату очередную коробку. Белые розы от Степанова. Лилия брезгливо поморщилась, словно запах цветов пробуждал в ней не приятные воспоминания, а лишь раздражение и досаду.
– Куда прикажете поставить, барышня? – тихо спросила служанка, едва осмеливаясь поднять глаза на свою госпожу.
– Выбрось. Или отдай кухаркиной дочери. Мне душно от этого запаха.
Простота и настойчивость наследника владельца пароходства раздражали до глубины души. Искренность Ивана казалась глупостью, его преданность – унижением.
Но хуже роз был едкий, тлеющий уголек в душе – зависть к Алисе Горской. Не к ее платьям или драгоценностям, а к тому вниманию, что уделял ей князь Воронцов. На балу у Орловой он танцевал с ней трижды. Второй танец, мазурку, все обсуждали шепотом. И Лилия видела, как взгляд князя, обычно холодный и отстраненный, смягчался, когда он говорил с Горской. Эта картина – он, склонившийся к ней, и она, взволнованная, – жгла изнутри.
В памяти Лилии всплыла неожиданная беседа с отцом. Константин Борисович несколько дней назад вызвал дочь в кабинет и сказал с непривычной для него мрачностью:
– На тебя обратили внимание… Одна важная организация, в которой я состою. Считай это… возможностью для себя, для нашей семьи. Граф Чернышов – твоя цель. Если у тебя все получится, то откроются двери, о которых мы с тобой и не мечтали.
Отец не смотрел Лилии в глаза. И в его голосе не было гордости или восторга. Наоборот, папенька словно нехотя говорил о деле: поговорить с Чернышовым, заинтересовать, а от результата зависит и благосклонность Ордена в виде жениха-аристократа. Недоверие отца злило Лилию. «Неужели он не верит, что я справлюсь? – яростно думала она.
– А ведь для меня это шанс – стать больше, чем просто дочерью удачливого купца». Девушка мечтала стать вхожей в дворянские круги, беседовать с представителями родовитых семей. Это был совсем другой уровень. Порой Лилия смотрела на мать, полную хваткую женщину, которая любого могла поставить на место дерзким словцом. Говорила она громко и резко. И вспоминала княгиню Орлову, от которой веяло властью. Одного холодного взгляда Марины Алексеевны хватало, чтобы усмирить любого. «Мой дом напоминает торговую лавку», – с грустью думала девушка, слушая, как мать отчитывает служанок за нерасторопность.
Папенька велел держать язык за зубами насчет приема у Белолипецких, но поддеть подружку очень хотелось. Поэтому Лилия намеренно проболталась Алисе. Горских к Белолипецким не пригласили. Фроловых бы тоже, но тут похлопотал ОрденОрден. Воронцова, кстати, тоже не оказалось, а они были с Чернышовым друзьями. Лилия, как бы между прочим, задала вопрос графу на балу и получила размытый ответ: «Максим Сергеевич отбыл из столицы по делам». Глупой она не была, поняла, что расспрашивать не стоит.
И все же не удержалась сегодня, когда папенька позвал девушку в кабинет, она спросила, стараясь придать голосу легкость и непринужденность:
– А князь… Воронцов, почему не присутствовал у Белолипецких? Чернышов сказал, что князь уехал по делам?
Отец нахмурился, и в его взгляде промелькнуло нечто неуловимое – то ли раздражение, то ли тревога.
– С каких это пор тебя интересует его сиятельство? – Жесткость в голосе папеньки заставила Лилию покраснеть, и, не опустив взгляд, она соврала:
– Это для Алисы Горской. Она спрашивала о нем.
– Значит, будет ей приятный сюрприз. Князь намедни в усадьбу Горских отправился… по делам, – ответил отец.
Лилия замерла. Ее охватила уже знакомая злость.
– Надеюсь, им будет весело, – холодно сказала она.
Дела! Какие могут быть дела в заброшенной усадьбе, кроме одних? Лилия опустила глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую в них ярость. Алиса ничего не сказала. Ни слова на прощание, ни намека. Скрыла. Дерзкая, высокомерная… Она всегда такой была. И при этом такая тихая с виду… А сама ловко опутала князя, раз он за ней в дождь поехал.
Девушка всегда невольно сравнивала себя с подружкой. У нее, Лилии, были прекрасные светлые локоны, белая кожа, правильные черты лица. Но у Алисы – эти голубые, как ясное небо, глаза, казавшиеся бездонными, и темные, тяжелые волосы, оттенявшие их еще сильнее. В подружке была какая-то загадка, и мужчины, как мотыльки, летели на этот холодный, странный огонек. Вот даже князь поддался.
«Ничего, – судорожно подумала Лилия. – У меня будет титул. У меня будет положение. А она так и останется дочерью мастера-купца. Князь Воронцов? Он разорен, ему нужны деньги, а не любовь. Он поиграет и бросит Алису. А я… стану графиней Чернышовой».
– Как прошел прием у графини Белолипецкой? Орден удовлетворен? Я постаралась быть убедительной с Александром Дмитриевичем, – Лилия увидела, как отец сжал челюсти. Ему не нравилось, что дочь вовлечена в это дело, и он этого не скрывал. Тогда… почему велел провести беседу с Чернышовым? Разве он не мог отказать Ордену? В это мало верилось, отец мог решить все.
– Ты молодец, – коротко бросил отец. – Просили передать, что твое знакомство с Чернышовым будет продолжено. Сейчас подготавливают вам вторую встречу.
– Прекрасно! – Зависть к Алисе исчезла, и первым порывом было желание броситься к отцу, обнять его, чтобы порадоваться вместе. Но хмурый взгляд папеньки остановил, и, сжав кулаки, Лилия сдержала свой порыв.
– Папенька, чем же вы недовольны? – спросила она, склонив голову набок, и в ее голосе прозвучали нотки искреннего недоумения.
– Потому что все намного запутаннее и опаснее, чем ты себе представляешь, Лили, – предостерег отец. Его голос звучал серьезно, почти строго. Он посмотрел на дочь долгим, внимательным взглядом. – К сожалению, я не могу повлиять, чтобы тебя больше не привлекали… Будь осторожна, дочка. Мир высшего общества коварен, и ты можешь столкнуться с опасностями, о которых сейчас даже не подозреваешь.
Лилия подняла голову. Она снова была у себя в комнате и встретила в зеркале собственный взгляд – жесткий, решительный, без тени сомнения. В нем горел огонь амбиции, затмевавший все остальное: и досаду на Степанова, и жгучую зависть к Алисе, и даже смутную тревогу от отцовских слов. Главное – цель. А до всего остального ей не было дела. Папенька в обиду не даст.
Все мысли вертелись вокруг одного: Александр Дмитриевич Чернышов. Граф, пусть и без большого состояния, но с безупречной родословной и… красивый. Получить его фамилию, титул, место в высшем свете… Ради этого Лилия была готова на все. На лесть, на интриги, на холодный расчет там, где другие глупо вздыхали о любви.
Невольно перед глазами возник вчерашний прием у Белолипецкой, и Лилия погрузилась в воспоминания, анализируя свои слова, действия, беседу с Чернышовым.
Бал у графини Белолипецкой был тем самым событием сезона, ради которого стоило вытерпеть все: утомительные визиты к портнихе, строгие наставления маменьки о поведении и даже докучливые ухаживания Степанова. Дворец графини, освещенный тысячами свечей в хрустальных люстрах и канделябрах, сиял как огромный драгоценный камень. Воздух был густ от ароматов дорогих духов, пудры, воска и тепла, исходящего от нарядной толпы. Звуки оркестра тонули в гуле голосов, смехе, шелесте шелков и тафты.
Лилия в платье из воздушного газа цвета морской волны, расшитого серебряными нитями, чувствовала себя драгоценностью в золотой оправе. Наряд был сшит так, чтобы подчеркнуть стать девушки, а в волосах сверкала диадема с сапфирами, привезенная из-за границы. Лилия ловила на себе восхищенные и завистливые взгляды, ловко управляя веером и улыбаясь знакомым. «Как хорошо, что рядом нет Алисы, она бы все внимание перетянула на себя», – думала девушка. Она взволнованно искала в толпе одного человека – графа Александра Дмитриевича Чернышова, чувствуя напряжение и легкий страх.
Она заметила его у одной из колонн, отделяющих танцевальный зал от галереи. Чернышов стоял, слегка прислонившись к мрамору, и наблюдал за гостями. На нем был темно-синий фрак безупречного покроя, а глаза таинственно блестели в свете хрустальных люстр.
Сердце Лилии забилось чаще. Внешность, манеры, титул – все в графе казалось ей безупречным. Он представлял собой тот самый мир, куда девушка стремилась попасть любой ценой.
Лилия сделала глубокий вдох, поправила невидимую складочку на перчатке и направилась к графу, выбирая путь так, чтобы ее приближение было для него естественным, будто случайным.
– Граф, какая неожиданная радость встретить вас здесь, – произнесла Лилия, опускаясь в легком реверансе. Голос ее звучал мелодично и непринужденно, словно они были старыми знакомыми.
В серых глазах Чернышова мелькнуло легкое удивление, быстро сменившееся учтивой вежливостью. Граф поприветствовал девушку, а она, легко коснувшись его руки, с улыбкой сказала:
– Вы, кажется, предпочитаете роль наблюдателя. Или я ошибаюсь? —«Он, скорее всего, не помнит даже моего имени», – подумала Лилия.
Девушка посмотрела на графа снизу вверх и как бы ненароком достала из ридикюля танцевальную книжечку. Впервые Лилия готова была сама попросить мужчину записаться, если он не поймет ее намека. Слава Творцу, граф понял, и ей не пришлось краснеть.
– Вы весьма проницательны, – Чернышов усмехнулся, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки.
Граф взял танцевальную книжечку, вписал свое имя и тихо произнес, возвращая Лилии ее вещь:
– Порой со стороны видится больше, чем из самого сердца бала. Хотя, глядя на вас, сложно поверить, что вы предпочитаете роль наблюдательницы. Вы, кажется, созданы для того, чтобы быть в самом центре внимания.
Комплимент был произнесен легко, почти механически, но Лилии все равно было приятно.
– Я не заметила сегодня вашего друга, князя Воронцова. – Лилии так хотелось взглянуть, на какой танец записался граф, но она подавила любопытство и убрала книжечку в ридикюль.
– Максим Сергеевич отбыл из столицы. По делам императорской службы. Он человек обязательный, – ответил Чернышов уклончиво.
Лилия склонила голову; дальше задерживаться одной возле мужчины не стоило, и она пошла дальше, не совсем понимая, зачем и куда. Сердце в груди тревожно билось. Вся эта секретность – таинственный ОрденОрден, разговор с графом – казались маленьким приключением.
Девушка внимательно разглядывала разодетых дам и мужчин в элегантных фраках. В ее голове кружилась мысль: «Среди них наверняка есть кто-то из Ордена – и сейчас он наблюдает за мной».
От этой мысли по спине пробегали мурашки. Все вокруг казалось одновременно пугающим и завораживающим. Сердце от волнения билось чаще.
Позже, уже стоя рядом с отцом и слушая, как маменька и одна высокая дама восхищаются нарядом графини Белолипецкой, Лилия раскрыла танцевальную книжечку и… задержала дыхание. Вальс. Александр Дмитриевич выбрал вальс. Лилия обожала этот танец. Плавный, романтичный. И танцевать его с графом… Девушка вспомнила Алису и князя. Как они кружились по залу, окруженные шепотком сплетниц. «Теперь мне даже жаль, что ее нет на приеме, – думала Лилия. —Ничего, я прослежу, чтобы Алиса узнала».
Неожиданно вспомнились последние отцовские наставления перед тем, как они сели в карету:
– С Чернышовым долго не беседуй. Главное —заинтриговать его. Скажешь, что слышала от подруг о благом деле – о возрождении истинной магии, о возвращении связи с Творцом. Поведай, что восхищаешься людьми, которые жертвуют состоянием на такие цели. И спроси, не интересовался ли он сам подобными изысканиями. Все. Больше ничего.
Сердце Лилии сжалось тогда, то ли от страха, то ли от предвкушения встречи с графом. Она не была дурочкой. За красивыми словами об «Ордене» и «высоких целях» сквозило нечто опасное, но думать об этом не хотелось.
Когда заиграли первые ноты вальса, к Фроловым подошел Чернышов. Он вежливо приветствовал родителей девушки и повел сияющую Лилию в центр зала. Ах, она чувствовала взгляды сплетниц, сверлящие спину. Но что теперь значили эти взгляды, когда ее пальцы покоились в руке графа?
Они кружились в вихре вальса. Рука Александра была твердой и уверенной, его шаги – безупречными. Она танцевала с графом Чернышовым, и это видели все. Лилия внутренне торжествовала и уверенно взглянула на Александра, который пристально смотрел на нее. Девушка позволила себе на мгновение забыть обо всех предупреждениях и осторожности, зато представила себя графиней Чернышовой. «Они все… даже Горская, кусали бы себе локти».
Граф был великолепным партнером. Лилия не просто танцевала, она наслаждалась вальсом. И такой же восторг видела в глазах графа. Вот он, шанс начать исполнять задание.
– Александр Дмитриевич, я недавно слышала кое-что… от одной очень набожной особы. Речь шла о людях, которые не забыли о временах истинной веры, о связи с Творцом, утраченной после «Пламени Гордыни». Они, говорят, ищут пути вернуть эту связь. Собирают древние знания, артефакты… Это звучит так… благородно.
Девушка наблюдала за Чернышовым. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только в глубине серых глаз сверкнуло что-то едва уловимое– не интерес, а скорее настороженность.
– И от кого же вы слышали такие… специфические разговоры? – спросил граф.
– О, знаете, в свете сейчас много говорят о духовном возрождении, – уклончиво парировала Лилия, вспоминая отцовские советы. – Но мне показалось, что такой человек, как вы, с вашим положением и… древностью вашего рода, возможно, тоже слышал об этом. Или вы даже… интересовались? Ведь для восстановления былого величия нашей империи, как я слышала, нужны не только солдаты и законы, но и сила более высокая. И те, кто способен ее поддержать,
– Лилия произнесла это почти на одном дыхании, вложив в голос всю возможную убедительность и намек на восхищение. Внутри же все замерло в ожидании ответа.
– Мир древних артефактов и тайных обществ – опасная игра. Особенно для таких прелестных и молодых особ, – тихо, на ушко, произнес Чернышов. – Вы можете привлечь внимание не тех людей.
Лилия почувствовала, как кровь отливает от лица. Он знает. Все знает об Ордене. И знает, что ее вопрос – не праздное любопытство. Страх, острый и леденящий, сковал ее изнутри.
– Я… я просто поделилась услышанным, – пролепетала Лилия, теряя всю уверенность. – Мне показалось это благородным…
– Согласен. Есть и честные люди, и мошенники. Познакомите меня с этой набожной особой? Я верю, что связь с Творцом возможно возобновить, но надо понимать, кто готов этим заняться.
Страх сменился ледяной, но ликующей уверенностью. »Клюнул!»
Музыка закончилась, пары на мгновение замерли, а после мужчины повели спутниц на их места. Чернышов сопроводил Лилию к отцу, которого разглядел рядом с колоннами.
– С радостью, Александр Дмитриевич, – скромно улыбнулась девушка. – Мы пока остаемся в Мирограде…
– Я напишу вам, а вы пока договоритесь о встрече, – шепнул Чернышов и, вручив купцу его дочь, откланялся.
Музыка, смех, блеск – все это превратилось в оглушительный, бессмысленный шум. В ушах гудели слова графа: «Я напишу вам!»
«У меня будет титул», – думала Лилия в тот момент, глядя на прямую спину Чернышова. Вслух же она тихо сказала:
– Все хорошо, папенька. Граф готов послушать представителей Ордена.
Лилия услышала, как отец вздохнул.
– Отлично, – процедил он, и в его голосе не было ни капли торжества.
Глава 22
Мы задержались в усадьбе на несколько дней. Папа предложил, я не возражала, Воронцов… тоже остался. И я вспомнила того, прошлого Максима, к которому пылала чувствами. Все-таки он был обаятельным, знал, когда пошутить, а когда поговорить на серьезные темы.
Отец показывал Воронцову усадьбу, отремонтированное правое крыло. Даже в подвал спустились, и я пошла с ними, испугавшись, что князь заметит следы феникса. Приготовилась отвлекать, уводить в сторону… но, к моему удивлению стена оказалась покрытой черной слизью, словно два дня назад я и не стирала ее. Я побоялась подойти ближе, испугалась пульсации кулона, которая в подвале стала сильнее. Каким-то внутренним чутьем я понимала, что мне нужно туда, за эту стену… Жаль, некому было все мне объяснить. Одна надежда осталась на мамин дневник.
Днем мы прогуливались по усадьбе, вели разные беседы, однажды даже заспорили об артефактах.
– Максим Сергеевич, – начала я, глядя на Воронцова с легким вызовом, – разве это справедливо, что заряженные артефакты недоступны всем жителям нашей страны? Что они лишены тепла и защиты в своих домах?
Воронцов медленно повернулся ко мне, его взгляд был серьезен:
– Алиса Арсеньевна, я поддерживаю идею императора о создании заменителей артефактов, но не все должно быть доступно каждому. Представьте, что случится, если сильные защитные артефакты попадут в руки злонамеренных людей?
Я нахмурилась, не соглашаясь с его словами:
– Но разве простые люди не заслуживают защиты? Разве им не нужны артефакты, способные уберечь от нападения?
Князь покачал головой:
– Вы недооцениваете людскую природу, Алиса Арсеньевна. Среди тысяч достойных найдется один, чьи намерения окажутся пагубными. И последствия могут быть катастрофическими. Мы не можем рисковать благополучием всего общества ради гипотетической пользы для немногих.
Мы прогуливались по аллее, под ногами шелестели сухие листья. Осень словно решила порадовать нас и сменила дождливую погоду на солнечную.
– А что, если разработать строгие правила использования артефактов? Обучить обращаться с ними, дать инструкции и ограничения? – не унималась я.
Воронцов усмехнулся.
– Это звучит разумно, но кто будет следить за соблюдением этих правил? Кто возьмет на себя ответственность за последствия? История знает немало примеров, когда даже самые продуманные планы терпели крах из-за человеческой ошибки или злого умысла.
Я посмотрела князю прямо в глаза и упрямо произнесла:
– Каждый человек имеет право на защиту и тепло в собственном доме.
Я знала, что такое мерзнуть и голодать. Сидеть без горячей воды, потому что у тебя нет возможности оплатить заряд артефактов. И люди… те, кто живут в бедных районах, практически не могут пользоваться артефактами или могут в очень малой степени. Изобретение отца просто было необходимо нашему миру.
Воронцов остановился и слегка прищурился от яркого осеннего солнца.
– И все же я склоняюсь к осторожности, Алиса Арсеньевна. Лучше ограничить доступ к артефактам ради общего блага, чем рисковать всем из-за неоправданной щедрости.
– Значит, вы предлагаете ничего не менять? – спросила я тише. – Оставить все как есть, в надежде, что те, у кого власть, будут всегда мудры и добры?
Горькую усмешку сдержать не вышло. Я была жертвой несовершенной системы суда, а князь ее… орудием. Невольно отступила от князя, чувствуя, как прошлое накрывает с головой.
Сквозь солнечные лучи проступали обшарпанные стены камеры и кривые буквы надписи: «Творец простит, люди – нет». Я вздрогнула, когда голос Воронцова, спокойный и будто боящийся спугнуть, вернул меня на солнечную аллею:
– Я предлагаю не рушить мост, не построив новый, – Максим сделал шаг вперед, как бы намекая продолжить прогулку. Сухие листья хрустнули под его сапогом. – Императорский проект с заменителями – это и есть попытка построить новый. – Он помолчал, смотря куда-то вдаль. – Медленно, камень к камню, чтобы соединить два берега навсегда. Поверьте, я больше вашего хотел бы раздать всем артефакты или дать возможность свободного доступа зарядки. Но мир устроен сложнее.
Мы дошли до конца аллеи. После разговора между нами повисло молчаливое напряжение. Дальнейшая беседа казалась бесполезной, и князь плавно перешел на другую тему. Той же ночью, в тишине своей комнаты я начала читать мамин дневник. Небольшой, в кожаном переплете. На обложке каллиграфическим почерком выведены инициалы: «Е.К.». Елена Каравелла.
«Сердце Феникса» отозвалось глубоким, мощным пульсом. Мои руки задрожали, когда я открыла первую страницу. Изящный, утонченный почерк, знакомый по редким сохранившимся записям. Я принялась жадно читать, проглатывая строчку за строчкой.
Первые страницы дневника были наполнены светом. Легкие, почти воздушные записи юной Елены о прогулках по саду, уроках музыки, первых пробах мастерства в ювелирном искусстве под присмотром отца, Петра Каравеллы. Я узнавала знакомые места: липовую аллею, озеро, старую беседку – все виделось ее глазами, живыми и восторженными. Мама писала о брате Марке, их шалостях, о том, как он учил ее распознавать породы деревьев по коре, а она – замечать малейшие различия в оттенках драгоценных камней. Словно призрачный свет из того, безвозвратно ушедшего времени, согревал меня через пожелтевшие страницы. «Сердце Феникса» отзывалось на каждую строку приятным теплом.
Среди светлых записей юности, словно вспышки яркого, незабываемого лета, встречались страницы, целиком посвященные Марку.
«Сегодня брат снова спас меня. Не от дракона или разбойников, а от скуки и уныния бесконечных уроков этикета. Под видом прогулки в сад он увел меня в старую кузницу на краю усадьбы, где когда-то работал дед Лука. Взял кусок медной проволоки и за полчаса, ловко орудуя плоскогубцами, слепил мне крошечную птичку с изогнутым хвостом. „Это феникс, Лена, – сказал он, вкладывая ее мне в ладонь. – Только в миниатюре. Настоящий слишком велик, чтобы его удержать. Но его искра – вот она“. Марк щелкнул пальцами, и вспыхнул огонь, который я тут же, испугавшись, потушила под его смех…»
Я осторожно перевернула страницу. Там, на отдельном листке, вложенном между страниц, была зарисовка. Чернила, немного выцветшие. Молодой человек с волнистыми волосами и насмешливым, живым взглядом. Он смотрел с бумаги с такой энергией, что казалось, вот-вот рассмеется.
«Марк не просто мой брат. Он – моя противоположность. Где я осторожничаю, он видит вызов и идет напролом. Брат считает, что мы, Каравеллы, должны не прятаться, а заявить о себе миру. „Сила дана не для того, чтобы хоронить ее в подземельях, Лена! – спорил он сегодня со мной до хрипоты. – Мир забыл о магии, а мы можем все изменить. Вернуть равновесие“. Марк мечтает поехать в Мироград, найти там ученых, историков, потомков других старых родов. Создать что-то вроде… круга. Я боюсь за него. Пламя брата слишком яркое. Оно может ослепить его самого и привлечь тех, кто ненавидит любой свет».
В записях о Марке чувствовалась постепенная смена настроения. Нежная тревога вытеснялась настоящим страхом.
«Марк уехал в Мироград неделю назад. Обещал писать. Вестей нет. Мама сегодня не отходила от окна, глядя на дорогу. Она ничего не говорит, но я вижу в ее глазах страх за Марка…»
И последняя, самая горькая запись о брате, сделанная уже после того, как отчаяние сменилось уверенностью:
«Подтвердилось. Из Мирограда пришла весть от одного из немногих доверенных людей. Марк пропал. Он шел на встречу с неким коллекционером древностей, интересовавшимся уральскими артефактами. Больше его никто не видел. Это не случайность. Они убили Марка за то, кем он родился. За нашу кровь. И теперь я знаю – они не остановятся. Мама… слегла».
Я прикрыла глаза, ощущая, как моя ярость передается кулону. Он пылал вместе со мной и был единственным свидетелем моей клятвы: «Обещаю! Я сделаю все, чтобы узнать твою историю. И твоя смерть, дядя Марк, и смерть мамы – не останутся без ответа».
Сквозь пелену новой боли я продолжила читать. Но чем дальше я углублялась, тем мрачнее становились чернила, будто впитывая тревогу автора. Появились упоминания о «семейном совете», о «бремени крови», о наставлениях бабушки Софьи.
«Сегодня мама вновь привела меня в Храм. Не тот, что наверху, в часовне, а настоящий. Она говорит, что Братство Пепла никогда не дремлет. Их агенты повсюду…»
«Что еще за Братство? Мало мне Ордена Черный Феникс, теперь еще это», – подумала я и снова вернулась к дневнику.
«… Мама показала мне старый обсидиановый фрагмент. От одного прикосновения к нему у меня похолодели пальцы. „Это их оружие“, – сказала она…»
Я замерла, перечитав абзац еще раз. «Их оружие». Перед глазами возник кабинет прокурора Воронцова и нож… с гравировкой феникса, который якобы нашли в папиной мастерской. Клинок был… из обсидиана. «Как вовремя появилось предложение князя. Он опасен, но я должна использовать этот шанс, чтоб все выведать…» И все же горькие мысли тоже появились: «Что же они тебе пообещали за предательство? Артефакты? Богатство? Карьеру?» Как же я ненавидела его и… себя. Я была в двух шагах от того, чтобы простить его. Засомневалась – и выходит, зря. Внутренний голос едко напомнил: «Почему же Воронцов не использовал обсидиановый нож? Почему он просто лежал на столе?»
Сомнения. Снова проклятые сомнения! Они раздирали душу. И я зло отмахнулась от них… Далее шли записи о замужестве. Тон стал светлее, появилось имя отца. «Арсений. Он не боится моего прошлого, моей семьи. Говорит, что любит именно меня, всю, со всеми тайнами. Может, с ним мы сумеем…» На этом месте чернила были размазаны, будто на страницу упала слеза.
Потом – мое рождение. Нежные, полные счастья строки, смешанные с тревогой: «Алисочка, моя девочка. В ее глазах я вижу то же мерцание, что и в своих. Мама, уже совсем слабая, взяла ее на руки и прошептала: „Наследница. Последняя искра. Берегите ее. Спрячьте от мира“. Арсений поклялся. Мы решили… мы должны сделать вид, что наследие Каравелла забыто. Ради нее».
И, наконец, последние, самые тяжелые записи. Почерк становился неровным, торопливым. «Сегодня был странный гость, инок Агафон. Взгляд такой… холодный и внимательный. Просил показать семейную библиотеку, ссылаясь на ученые изыскания. Я чувствую, что его прислало „Братство“. Отказала. Инок ушел, но меня не покидает тревожное предчувствие. Такое ощущение, словно они теперь знают, что я здесь».
«… Храм под фамильным домом – наше пристанище. Золотой феникс на стене – не просто символ, это вход в храм, и чтобы его открыть, нужна не только магия… Я боюсь. Но ради Алисы я должна решиться. Как вовремя Арсений уезжает в столицу, попрошу взять с собой Алису…».
Последняя запись была датирована днем перед пожаром.
«Сегодня ночью спущусь. Попробую последний обряд. Если не вернусь… Арсений, прости. Береги нашу девочку. Скажи ей, что мама любила ее больше жизни. Больше огня. Больше вечности…»
Дневник выпал у меня из ослабевших пальцев и мягко шлепнулся на ковер. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я сидела, обхватив голову руками, и не могла сдержать рыданий. Вся боль мамы, ее страх, ее отчаянная любовь – на меня обрушилось все, прожитое за несколько часов чтения.
«Сердце Феникса» на груди пылало, как нестерпимое пламя скорби. Гнев на «Братство Пепла», на инока Агафона, на несправедливость мира, отнявшего у меня мать. И на себя – за то, что ничего не знала, за то, что жила в неведении. Ярость требовала выхода, и я зарычала от бессилия, что невозможно все исправить.
На кончиках пальцев замерцал еле видимый огонь. Внутри росла злость, и пламя становилось сильнее. Оно не обжигало. Оно питало мою ненависть. Как завороженная, я смотрела на пальцы, а перед глазами мелькали картинки воспоминаний: обгоревшая мастерская, похороны отца, тюремная камера, пронзительные глаза Воронцова, обсидиановый нож, палач, поджигающий костер, пламя, хруст горящих веток, золотой феникс в подвале, мрачный взгляд инока, боль обожженной ладони… Пламя на пальцах потухло так же внезапно, как и появилось.
Я подняла дневник и прижала к груди, рядом с кулоном. Теперь это была моя священная реликвия, которую я поклялась сохранить.
–Мама, – прошептала я в тишину. – Они нашли меня. Инок Ираклий, выходит, проверял… «Братство Пепла» и «Черный Феникс» жаждут уничтожить наш род Каравелла. Я, последняя наследница магии огня, не позволю им потушить мое пламя. Клянусь!
«Сердце Феникса» вспыхнуло легким сиянием, на мгновение озарив полумрак в комнате. Пульсация кулона вторила биению моего сердца. Я лежала в кровати, слушая отчаянное завывание ветра за окном, похожее то ли на зов, то ли на предупреждение…
* * *
Прошло несколько дней с того вечера, когда Алиса прочитала дневник мамы. Григорий Львович Сахаров, погруженный в свои мысли, не услышал тихий стук в дверь и как она открылась.
– Хозяин, – позвал громче слуга, и Сахаров вздрогнул. – К вам гость… просит впустить.
– Кто там? – нахмурился Григорий Львович. – В столь поздний час приличные люди сидят дома.
– Он не представился. Сказал, что хочет сделать вам сюрприз, – с почтением в голосе произнес слуга.
Григорий Львович лишь удивленно приподнял брови. В такое время ему еще сюрпризов не хватало. Кто это мог быть?
– Веди, – махнул рукой Сахаров, а сам невольно подумал, что сегодня приехал Арсений и попросил завтра пораньше явиться в мастерскую. Григорий Львович уже собирался спать, когда внезапно появился нежданный гость.
Сахаров подошел к закрытому плотной шторой окну. Отодвинул занавеску, чтобы взглянуть на темную улицу, слабо освещенную уличным фонарем. Артефакт внутри разряжался, поэтому и света было мало. В этом районе городские службы еще следили за освещением, а на окраинах Веретьево погружался в опасную темноту до рассвета.
Еле слышно скрипнула дверь, и Григорий Львович повернулся… Он замер на месте. В комнату вошел высокий широкоплечий мужчина с черной бородой. Голубые глаза незнакомца смотрели так пристально, что у Сахарова засосало под ложечкой то ли от страха, то ли… Он сам не понимал, отчего. Гость усмехнулся и низким голосом произнес:
– Привет, Гриша. А ты ни капли не изменился, постарел только, – и странный гость так знакомо хохотнул.
– Марк, – ошарашенно прошептал Григорий Львович. – Ты же…
– Жив, жив, – раздался низкий с весельем голос. Он не изменился, как и голубые глаза Каравелла. – Пришлось умереть для всех, чтобы выжить.
Сахаров кинулся обнимать товарища. Ему все еще не верилось, что вот, Марк стоит перед ним. Правда, оброс бородой, ну да ничего…
– Неси нам бутылку и закуски… ужин тащи, – с волнением в голосе приказал Григорий Львович слуге. Он похлопал Марка по широким плечам. – Не верю. Я, наверно, сплю.
– Сейчас проснешься, – хитро подмигнул старый друг.
