Текст книги "Искра прошлого (СИ)"

Автор книги: Людмила Закалюжная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Благодарю, ваше сиятельство, – Колчин перевел взгляд с Воронцова на меня, и его губы растянулись в улыбке. – А вам, Алиса Арсеньевна, желаю поправляться. Выглядите вы… утомленной. Осенняя погода – самая коварная. Кажется, всего лишь легкий озноб, а к вечеру – горячка и бред.

– Спасибо за вашу заботу, – выдавила я, и мой голос прозвучал хрипловато. – Я крепкого здоровья. Просто не выспалась. Дом… навевает воспоминания.

Колчин кивнул, еще раз скользнул по мне тем самым проницательным взглядом, поклонился и, развернувшись, зашагал прочь по гравийной дорожке, ведущей к дому. Его фигура в темном плаще быстро растворилась среди огненных красок осеннего сада.

Когда он скрылся из виду, я невольно выдохнула: напряжение немного спало. Но тревога, глухая и настойчивая, осталась. Он мог спокойно уехать, и не прощаясь со мной… и Воронцовым. Ветер, до того игравший листвой, на мгновение стих, и воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким карканьем вороны и мерным плеском воды у берега.

– Он что-то искал, – тихо произнес Воронцов, не глядя на меня. Князь смотрел вслед удаляющемуся Колчину. – И, кажется, нашел. Что ему от вас нужно, Алиса Арсеньевна?

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Ложь вертелась на языке, готовая сорваться: «Ничего, просто неприятный человек». Но глаза Воронцова остановили меня. В них не было привычной насмешливой искорки, не было и подозрительности следователя, а лишь… усталость.

– Не знаю, – я пожала плечами; жест вышел беспомощным. Не могла же я выложить ему все: что этот «оценщик» – пешка «Черного Феникса», что они хотят поджечь папину мастерскую и, возможно, причастны к смерти брата Максима. Что у меня на шее висит артефакт, пробуждающий во мне нечто такое, от чего самой становится страшно. Какая была бы реакция у князя? Он счел бы меня сумасшедшей?

В глазах Максима не было ни насмешки, ни недоверия.

– Такие, как он, не появляются просто так. Они приходят за чем-то конкретным. И уходят, только когда получают ответ или… когда ответ им больше не нужен.

Князь сделал паузу, давая мне время обдумать его слова. Но я и так все понимала. Ветер снова зашевелился, принеся с озера запах сырой водоросли и прелых листьев.

– Вы сказали, что подумаете о моем предложении, – продолжал Воронцов. – Я считаю, что у вас теперь есть более веская причина дать мне положительный ответ. Вы в центре чьей-то игры, Алиса Арсеньевна.

Ха, я и так это знала. И Воронцов – один из игроков. Враги были везде: в рясах, в дорогих сюртуках, в тени аллей. Я, со своим знанием будущего и тайной, которую сама до конца не понимала, металась между ними, как мышь в лабиринте.

– Что вы предлагаете? Конкретно, – спросила я, отбросив колебания. Голос прозвучал жестче, чем я планировала. Интересно, насколько далеко он готов зайти в своем желании «помочь». И какую цену назначит.

Воронцов, казалось, ждал этого вопроса.

– Во-первых, информацию, – начал перечислять он. – Я узнаю, кто такой Колчин на самом деле. Есть ли такая фамилия в реестрах оценщиков, откуда он родом, с кем связан. Куда и к кому он отправится после усадьбы. Во-вторых, защиту. Пока – символическую, но в Мирограде у меня есть несколько проверенных людей. Они могут ненавязчиво присмотреть за вашим отцом, когда он поедет искать новых поставщиков.

Он помолчал, глядя на меня, оценивая эффект.

– Взамен я прошу вас быть моими глазами и ушами в Веретьево. Рассказывать о странных визитерах, о давлении на отца, о любых мелочах, которые покажутся вам подозрительными. И об этом… Ордене. Если вы или ваши знакомые столкнетесь с ним снова. Любая деталь может быть важна.

Зачем ему моя помощь? После утреннего происшествия голова еще шла кругом. … Князь вовсе не добряк, он преследует свою цель… Месть за брата? Я могу его понять… Но если я соглашусь, то выдвину свое требование.

– Ладно, – тихо сказала я. – Но мне нужен… доступ. К столичным архивам, к древним фолиантам, которые не хранятся в городских библиотеках.

«Сердце Феникса» на груди слабо теплилось, будто одобряя мое решение.

– Условия приняты, – Воронцов слегка склонил голову. В его голосе не было удивления, лишь… уважение? Он увидел во мне не просто испуганную барышню, а человека со своей, серьезной целью. – Доступ к архивам… это сложнее. Но возможно. У меня есть знакомства среди старых семей, некоторых чиновников от науки. Я узнаю.

Внезапно ветер подул сильнее. Он закрутил опавшие листья в вихрь, завыл в голых ветвях ив, нависших над водой, и принес с собой пронизывающую влажную прохладу, от которой я невольно вздрогнула и, ежась, втянула голову в плечи.

– А теперь, Алиса Арсеньевна, ступайте лучше в дом, вы действительно бледны. – Воронцов говорил тоном, не терпящим возражений. – А я пройдусь еще.

Я кивнула. Спорить не было ни сил, ни желания. В голове гудело, тело ломило от напряжения и бессонной ночи. А главное, появилась отличная возможность побеседовать с папой наедине, и, подобрав полы платья, я заторопилась по дорожке обратно.

Прежде чем скрыться за поворотом, ведущим к саду, я оглянулась. Воронцов стоял на берегу озера: высокая, одинокая фигура на фоне свинцовой воды. Ветер яростно трепал полы его длинного дорожного плаща и темные пряди волос, выбившиеся из-под цилиндра. Взгляд князя был прикован к дальнему берегу. А я невольно подумала, что игра стала сложнее в сотню раз.

Глава 20

Отец сидел в кабинете. Он смотрел в окно на сад, освещенный солнечными лучами, которые упрямо пробивались сквозь серые тучи; его взгляд был пустым и далеким. Прямо перед ним на столе лежал раскрытый семейный альбом. Когда я вошла, папа вздрогнул и обернулся. Увидев меня, он с грустью улыбнулся.

– Как погуляла, Алиса?

– Хорошо, папенька. Воздух такой свежий… Голова прошла, – я подошла к камину, инстинктивно пряча правую руку в складках платья. Ладонь не болела, но странное, смущающее тепло все еще жило под кожей. «Сердце Феникса» молчало, притихшее, умиротворенное.

– А князь? Вернулся с тобой? – спросил папа, и в его голосе прозвучало отцовское беспокойство.

– Максим Сергеевич остался еще прогуляться. Он… оказался интересным собеседником, – я выбрала слово осторожно, садясь в кресло напротив. Мне нужно было заговорить. Сейчас. Пока мы одни. – Папа, я хотела спросить кое-что… о маме.

Отец тяжело вздохнул; этот разговор его не радовал.

– Ты стремилась приехать в усадьбу не просто так. Верно? – Теперь он внимательно наблюдал за мной. Что отец мог знать о маминой семье?

– Да, – тихо сказала я. Мне нужны были его ответы, чтобы разобраться во всем, наконец-то понять… – Что ты знаешь о роде Каравелла и о том, кем была мама?

Отец внезапно поднялся, подошел к закрытому окну и, чуть помедлив, повернулся. Он сжал челюсти с такой силой, что губы превратились в тонкую нить, а желваки ходили ходуном. Он долго смотрел на меня, и в его взгляде видна была борьба. Наконец, будто приняв решение, от которого зависит вся его жизнь, он тяжело вздохнул.

– Елена была… прекрасной, умной… – отец замолчал, ему было тяжело говорить о маме даже спустя столько лет. – И да. Я знал, что ее семья – не простые ювелиры. Что у них были… старые секреты. Древние ритуалы. Елена называла их «памятью крови». Тогда я думал, это просто красивые слова для семейных преданий. Когда пропал Марк… твой дядя Марк, Елена очень страдала, и я… не видел ничего опасного в том, что она водила тебя в подвал, где находился, как она говорила, храм их семьи. В тот день, когда случился пожар, я был в столице, и ты… со мной. До сих пор мне страшно представить, что я мог потерять вас обеих, если бы оставил тебя дома…

– Папа, – я поспешила к нему, чтобы обнять. Поддержать. – Тот пожар. Взрыв. Разве это был несчастный случай?

Напряженная тишина застыла в кабинете. Даже артефакты в стенах, казалось, притихли. Отец смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не отцовскую любовь, а смятение взрослого мужчины.

– Нет, – выдохнул он наконец. – Было проведено расследование, и виновных никто не обнаружил. Но Елена столько раз спускалась в подвал… и уверяла меня, что там безопасно. К тому же… огонь, он не мог… просто не мог причинить ей… вред.

У меня перехватило дыхание. Я взглянула на папу, он пристально смотрел на меня. Если он знал мамину тайну, значит, поймет меня, когда я расскажу ему.

– А почему… почему ты молчал? Почему не рассказал следователям?

– Что я мог сказать? – в голосе отца ощущалась усталость и бессилие. – Что моя жена не могла сгореть? Меня сочли бы сумасшедшим. А тебя… – отец с тревогой взглянул на меня. – Я боялся, да и сейчас… боюсь, что наследие Каравелла перейдет к тебе.

– Папа… я теперь тоже не боюсь… огня, – прошептала я, и тут же отцовские пальцы до боли впились в мои плечи.

– Молчи, – так же шепотом сказал он. – Никому ни слова…

Отец больше не скрывал своего страха. Он ощупывал мои плечи, руки, лицо. Его пальцы дрожали, а мне так хотелось успокоить папу. Сказать, что моя тайна сохранена.

– Никто не знает, – тихо произнесла я. Отец кивнул.

– Хорошо. Если бы Елена была жива… Дочка, не вздумай больше приближаться к огню, – ужас в его глазах был направлен не на меня, а на мою… безопасность. – Каравелла не просто так скрывали эту способность. Твоя мама… думала, что все закончилось, и порой слишком открыто вела себя в усадьбе. Да и Марк… держался вызывающе. Он был неплохим человеком, но вся эта таинственность раздражала его. Марк считал, что миру пора узнать, на что способны Каравелла. Он поехал в столицу и… пропал без вести. Елена затаилась. Мы сыграли свадьбу, и вроде все успокоилось. Родилась ты…, а потом случился пожар. Алиса, ты – все, что у меня осталось.

Голос отца дрогнул, а в глазах блеснули слезы.

– Когда я приехал в усадьбу, когда… узнал, то сторож Василий принес мне обгоревший дневник Елены. Это все, что осталось от нее, и фотографии… Я дневник не читал, помню, как открыл, увидел ее почерк и не… смог. Слишком было больно. Потом, помню, еще ко мне инок подходил… он останавливался в усадьбе… Помогал разгребать завалы после взрыва. Спрашивал, сохранилось ли что-нибудь от Елены – записи, семейные реликвии… комнаты Елены находились в правом крыле, ничего не осталось, а вот дневник… Я ему не отдал. Скрыл от него последнюю память о ней.

Инок? Орден Черного Феникса был здесь. Давно, когда случился взрыв. А может… страшно было подумать… Выходит, и я теперь в опасности.

– Василий поклялся никому не рассказывать о дневнике Елены. Он был верен семье Каравелла, с малолетства у них работал. Я уверен в нем, поэтому о дневнике никто из чужих не знает.

– Что с ним стало? И откуда появился… Никифор? – спросила я.

– Сердечный приступ. Василий был немолод, а Никифора посоветовал Григорий Львович. Нынешний сторож тоже из Казакова. Грише я доверяю как себе.

– И еще… папа, я хочу, чтобы ты знал… об иноке Ираклии, – я раздумывала, рассказывать обо всем или лучше промолчать, но сейчас, поняв, что отец знает тайну Каравелла, решила… открыться. Не во всем.

Возможно, позже я расскажу о кулоне, костре, Воронцове и о том, как перенеслась на три года назад. Как же все-таки хорошо, когда есть человек, которому можно все рассказать. Я столько всего держала внутри… Находясь постоянно в напряжении, всюду видя заговор. Так можно постепенно сойти с ума. Слова полились потоком, который я так долго сдерживала.

Я рассказывала о маме, золотом фениксе. О том, как спустилась ранним утром в подвал, как у меня ничего не вышло, а потом инок Ираклий обжег свечой мою ладонь.

– Ничего, – я показала ее папе. – Когда я вернулась в комнату, то набралась смелости и поднесла руку к огню в камине. Боль была, но не такая острая.

Отец смотрел на меня, и паника в его глазах стала уступать место другому чувству – горькому, страшному пониманию.

– Я до последнего надеялся, что кровь Горских смогла пересилить кровь Каравелла. Инок, значит, – папа нахмурился. – Мне сложно осознать, что служители Церкви несут угрозу.

– Не все, только те…

В дверь кабинета несмело постучали. Дуняша предупредила, что князь вернулся.

– Пригласи его сюда и принеси нам чай, – велел отец, а после тихо спросил. – Воронцов, он тоже… один из них?

Сердце екнуло. Вот он – момент выбора. Солгать, чтобы уберечь хрупкий союз? Или рискнуть, открыв часть правды?

– Нет. Он пытается докопаться до правды о смерти брата, не верит, что это был несчастный случай. Думаю… ему можно доверять. Пока.

Сейчас отец выглядел немного растерянным. Все его попытки построить безопасный мир для дочери рассыпались в прах за одно утро.

– Я хотел попросить князя присмотреть за тобой, пока я буду в отъезде, – он вздохнул. – Неизвестно, насколько затянется поездка и получится ли вообще найти поставщиков в Мирограде, – уже тише закончил он.

Дверь открылась, пропуская Воронцова. Его взгляд быстро скользнул с моего взволнованного лица на суровое лицо отца. В воздухе витало напряжение, и князь, кажется, мгновенно его уловил.

– Простите, что прерываю, – произнес он с обычной светской учтивостью, но в его глазах читалась настороженность. – Кажется… я не вовремя.

– Вовремя, Максим Сергеевич, как раз вовремя, – отец сделал усилие над собой, и его голос вновь обрел деловую твердость, хотя тень тревоги не покидала его взгляда. – Присаживайтесь. Мы как раз обсуждали… текущие дела. И я хотел вас попросить об одолжении.

В кабинет вошла Дуняша с подносом. Когда она удалилась, отец устроился в кресле за столом, Воронцов – напротив, а я присела на стул рядом с окном. Аромат травяного чая распространился по кабинету. И каждый из нас с удовольствием вдохнул этот запах, прежде чем сделать глоток.

– Так о чем вы хотели меня попросить? – Воронцов застыл в ожидании с полуулыбкой. Его взгляд скользнул по мне, застывшей с чашкой в руках, а после снова вернулся к отцу.

– Я планирую с моим помощником Сахаровым поехать на днях в Мироград. Мастерская останется под присмотром подмастерья… Понимаете, в защите императорских артефактов я не сомневаюсь, но… Не могли бы вы рекомендовать несколько надежных, проверенных людей – отставных гвардейцев или бывших солдат – для ночного дежурства в мастерской? Я буду платить им исправно.

Просьба отца оказалась для меня неожиданной. Итак… будущее менялось, причем стремительнее, чем я думала.

Воронцов медленно выпрямился в кресле.

– Такие люди есть, – без колебаний ответил он ровно. – Не гвардейцы в парадном мундире, но те, кто помнит, что такое долг и дисциплина. Я дам вам два имени. Они будут в мастерской, когда вы попросите.

«Я тоже пригляжу», – подумала я. Пока папа будет в столице, мы с Вовкой понаблюдаем за артефактами. А еще очень хотелось перехитрить Фролова, чтобы он с нас больше не получил ни копейки.

Затем мы вернулись к светской беседе и спустились в гостиную, где папа попросил меня сыграть на фортепиано. И я невольно отвлеклась от всех тягостных дум о наследии, иноке и Ордене, позволив себе на пару часов стать той беспечной девушкой, какой была в восемнадцать лет в прошлой жизни.

Обед тоже прошел в приятной обстановке. Воронцов шутил, вспоминая детские шалости. Я рассказывала о своих, приводя отца в притворный ужас. За окном светило осеннее солнце, и мы с удовольствием пошли прогуляться по усадьбе. Я с какой-то немой жадностью разглядывала сад и липовую аллею. Дышала прохладным воздухом с оттенками осени.

Заметив, как папа стал печальным, провалившись в воспоминания, я стала отвлекать его, спрашивая о работе. И он с энтузиазмом начал рассказывать о новой разработке – регуляторе давления. Максим очень заинтересовался этим изобретением и засыпал отца вопросами, а я тихо радовалась, что папа перестал грустить.

Говорят, время лечит… Нет, боль не притупляется, мы просто учимся жить с ней, поэтому перестаем замечать. Только в груди болезненно сжимается сердце, напоминая о потере. Каждый борется с болью по-своему. Кто-то, как мой отец, убегает… Считая, что если будет меньше напоминаний, то меньше боли. А я… спрятала воспоминания глубоко в сердце и стала жить так, словно дорогого человека никогда и не было рядом. Время не лечит. У каждого свой способ просто выжить после потери.

Вечер застал нас у подножия холма, на котором стояла старая каменная часовня – родовая усыпальница Каравелла. Солнце, уже низкое, пробивалось сквозь прорехи в тучах, отливая холодным золотом на мокрых гранитных плитах. Отец шел впереди, его плечи были напряжены, но я не просила… папа сам захотел показать мне это место. Воронцов следовал чуть позади за мной, его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым, как тихий страж. Я шла между ними, и «Сердце Феникса» на груди дышало ровным, спокойным теплом, согревая кожу.

Отец остановился перед массивной дубовой дверью, окованной почерневшим от времени железом. Он достал из кармана жилетки связку старинных ключей, выбрал один… длинный, и с усилием вставил его в замок. Скрип железа противно раздался в вечерней тишине, отдаваясь эхом в пустом пространстве вокруг часовни.

– Сюда давно никто не заходил, – тихо сказал отец, толкая дверь. Она поддалась неохотно, с протяжным стоном. – После Елены… я не мог. Но сегодня решил… надо почтить память.

Я была с ним согласна. Мы вошли внутрь. Воздух был неподвижным, холодным и пах сыростью, камнем и тлением – не гнилью, а благородным тлением веков, как в глубине старых библиотек. Свет из узких витражных окон, забитых пылью и паутиной, падал косыми, разноцветными лучами, в которых плясали мириады пылинок. Вдоль стен стояли саркофаги и надгробия из темного мрамора и песчаника, с выцветшими гербами и полустертыми надписями.

Отец медленно прошел между рядами, его пальцы скользнули по резной крышке одного из саркофагов.

– Вот здесь покоится твой прадед, Лука Каравелла, – его голос, приглушенный сводами, звучал как исповедь. – Тот самый ювелир, чьим искусством восхищалась даже императрица. Он выкупил «Каменную Розу» не только за деньги, Алиса. Говорят, он выполнил для одного вельможи тайный заказ – не просто украшение, а некий артефакт, который спас жизнь его сыну. В награду ему не только заплатили золотом, но и… закрыли глаза на некоторые особенности его рода. Дали возможность укрыться здесь, подальше от столичных глаз.

Он перешел к следующему, более скромному надгробию.

– Его супруга, Анна, твоя прабабка. Урожденная Волынская, из обедневшей ветви этой дворянской семьи. Она была женщиной невероятной силы духа. После смерти Луки именно она сохранила ювелирную мастерскую.

Я почувствовала, как Воронцов за моей спиной замер, а потом услышала его голос:

– Волынские… – с удивлением произнес князь. В тусклом свете усыпальницы его лицо казалось резче, тени подчеркивали высокие скулы и жесткую линию рта.

– Волынские, – повторил он. – Я сталкивался с этой фамилией в архивах, когда изучал старые дела дворянских семей по просьбе одного из своих клиентов… и позже, уже по своему… делу. Древний род, старше многих нынешних княжеских фамилий. Но не из-за богатства или земель они были известны.

Воронцов приблизился к надгробию, словно пытаясь прочесть полустертую надпись.

– Их владения когда-то находились на границе с так называемыми «Молчаливыми Пустошами». Легенды гласят, что Волынские были не просто землевладельцами. Они были хранителями границ. Для этого им даровались особые… привилегии. И знания.

Отец внимательно смотрел на князя.

– Знания? Какие?

– Знания о камнях, – четко произнес Воронцов. – О вулканических породах, в особенности об обсидиане. В семейных хрониках, которые мне удалось мельком увидеть, упоминалось, что Волынские веками собирали и изучали редкие образцы черного стекла, добываемого в предгорьях Урала. Считалось, что именно их предок, дружинник по имени Вольга, первым обнаружил свойство этого камня… поглощать или отражать определенные виды магической энергии.

Я невольно коснулась «Сердца Феникса». Камень в его оправе был теплым, живым.

– То есть… бабка Анна могла знать о том, как обращаться с артефактами? – тихо спросила я.

– Более того, – Воронцов повернулся ко мне. – Есть скупые записи о том, что последние Волынские, уже обедневшие, но не утратившие знаний, служили при дворе в качестве экспертов по минералогии и… безопасности. Они проверяли подношения из дальних провинций, оценивали драгоценные камни в короне, консультировали по вопросам защиты от магических угроз. Но их род стремительно угасал. Мужская линия пресеклась еще при императрице. Анна Волынская, вышедшая за Луку Каравелла, была одной из последних.

Отец тяжело вздохнул.

– Жаль, что род угас. Их знания могли бы сейчас очень пригодиться.

«Сердце Феникса» под платьем вдруг слабо дрогнуло, как бы отзываясь на папины слова. Не жаром, а ровной, глубокой пульсацией, напоминающей биение сердца.

– А это, – отец остановился у двойного надгробия из белого мрамора, более нового, – твои дед и бабка. Петр Каравелла и Софья Усоцкая. Петр был уже не столь искусным ювелиром, как Лука, но блестящим коммерсантом. Он наладил поставки ювелирных изделий по всей стране и добился контракта с императорской семьей.

В отцовых глазах отразилась неприкрытая боль.

– Софья, твоя бабушка, Алиса… была женщиной глубоко религиозной. Мы с ней… ладили. Она часто ездила в Мироград, чтобы встречаться с епископом и другими важными представителями духовенства. Петр умер скоропостижно, от болезни, которую лекари не смогли определить. Софья пережила его ненадолго. Ушла тихо, будто уснула.

Я задержалась у надгробия бабушки, невольно раздумывая: «Неужели она пыталась договориться с „Черным Фениксом“, чтобы они отстали от Каравелла? Или… благодаря ей род долго не трогали?»

Папа подвел нас к дальней стене часовни, где в нише стоял не саркофаг, а невысокий пьедестал из черного камня. На нем находилась одна-единственная мраморная плита с надписью: «Елена Каравелла. Любимой жене и матери». Даты не было.

–Я не смог… – голос отца сорвался. – Не смог заставить себя поставить дату…

Мы вышли из усыпальницы, когда последние лучи солнца уже окрашивали небо в багровые и лиловые тона. Отец запер дверь, и скрип замка прозвучал как точка, поставленная в конце долгого дня.