Текст книги "Анюта — печаль моя"

Автор книги: Любовь Миронихина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Вот поглядите, сманили у меня кота, – весело жаловалась мамка, – раскормили как поросенка, теперь жрет одну тушенку, на другую еду и не глядит.

Август вернулся в горницу, и Витька побежал за ним вслед, потому что никого из немцев не было дома. Но печатать он больше не стал, а прилег на свою кровать, а им разрешил потрогать машинку и постучать по клавишам. Они с Витькой стучали и не могли понять, откуда выскакивают ровные буковки. Занавеска была отдернута, и Анюта украдкой подглядела, что Август не спит, а лежа на спине, глядит в потолок. Анюта тихо вышла, чтобы не тревожить его и Витьку увела.

– Август такой богомоленный! – говорила мать Насте, – Молится с утра до ночи, по нескольку раз на дню, книжечка у него такая маленькая. У нас тоже были когда-то и Евангелие и Псалтирь, бабушка нам читала. Проводили какой-то месячник борьбы с религией, Ванюшка все книжки собрал, в школу унес, и они все эти книги посреди двора, на костре жгли. Ну, бабка его потом отходила валиком, а он гордый ходил, с религией боролся. А мне сейчас так хочется, Настя, Евангелие почитать, а взять негде…

– Попроси у Августа, – насмешливо отвечала кума и вдруг злорадно, нехорошо усмехнулась. – Молится, говоришь с утра до ночи, у них теперь одна надежа – на своего Бога.

Это случилось в начале мая, рано утром. Мамка уже встала и возилась у печки, хлопала дверьми в сенцы. Анюта проснулась, но лежала тихо, додумывая свои сны. Сны были пустые и глупые. Только собралась она спросить у матери, что они означают, как мамка охнула и стремительно вылетела из хаты. Анюта удивилась и стала поджидать: что случилось, может быть, пришел кто? Никто не возвращался. Анюта быстро оделась и выбежала на крыльцо. Там на ступеньке пригорюнившись и уронив руки на колени, сидела мамка.

– Ты что, мам?

– Ты ничего не слыхала, Нюр?

Анюта задумалась, но ничего не вспомнила: корова мычала, крестная громко разговаривала на своем дворе.

– Кто-то брякнул кольцом два раза, тихо так. Я поглядела в окошко – никого. Выскочила, пометалась по двору…

– Показалось тебе, ма…

– Нет, не показалось, это кто-то из них приходил напоследок домой проститься, кого-то из них уже нет на свете.

Словно ледяной ветерок подул со двора от мамкиных слов, и Анюта пошатнулась на скрипучей ступеньке крыльца. Настя бы посмеялась над этой выдумкой, но Анюта сразу же поверила. Если бы кто чужой брякнул чугунным кольцом у ворот, из окна сенцев было бы видно.

Мамка сошла с крыльца в палисадник и рухнула на колени. Что она там бормотала сквозь слезы, с кем прощалась? Анюта подняла ее, земля сырая, простынет. Она обняла мамку, прижалась щекой к ее плечу.

Весна в тот год чуть подзадержалась. Прийти-то она пришла, но такая студеная, капризная, неделю за неделей терпели ее, как вздорную бабу, дожидались настоящего тепла. Уже и Егорий прошел, и половина мая, когда, наконец, солнце одолело. Трава во дворе полезла бойко, радостно, как по команде, каждая травинка торжествовала свое появление на свет. Три березки у дома долго стояли нахохлившись, но в один прекрасный день незаметно для глаз окутались и березки, полопались почки и вылупились на свет крохотули – листочки. Еще вчера Анюта трогала их и лизала украдкой, и бродила в ней беспричинная радость.

Но ненадолго весна осчастливила ее. Сегодня березки все те же, еще счастливее лопочут, трава еще гуще и ароматней, но в глазах Анюты ранняя весна померкла в серый ноябрьский денек. Весь день она проплакала, слезы бежали и бежали. И думы все об одном и том же, виделось ей словно наяву: раннее утро, кто-то долго стоял на дворе, любовался домом, березками, а уходя, стукнул кольцом на воротах – прощайте, родные мои, прощайте навсегда!

Как-то в августе проснулась Анюта и первое, что услышала – гудит! Знакомый гул, еще не успели его забыть. Так и взмыло ее с полатей. Мать уже стояла у окна и прислушивалась. Они вместе выбежали во двор. Соседи в доме напротив собрались на крыльце. Настя от своей калитки помахала им рукой. Почему-то вспомнились Анюте Шохин и Дорошенко. Так ясно, отчетливо увидела она их, как будто жизнь совсем не продвинулась за эти два года, так и простояла на месте.

Погрохатывало и погрохатывало, с каждым днем все ближе и ближе. Август сказал, что им надо уезжать и побыстрее. Никуда мы не поедем, пересидим в погребе, как два года назад, решила мамка. Август грустно покачал головой – не пересидите. Он же первый и предупредил их, что скоро нагрянет отряд эсэсовцев, выгонят всех из домов, соберут в колонну и, как скотину, погонят всех на запад. В эту колонну лучше не попадать.

– Лучше вам уехать завтра и переждать где-нибудь в стороне от большака, – советовал Август. – Есть у вас там родственники?

– У меня тетка в Толвино, – пригорюнилась мамка.

– Может быть, и недолго придется вам ждать, всего несколько дней, – со значением добавил Август.

Мать еще раздумывала, когда вдруг на их глазах все окрестные деревни стали разбегаться и разъезжаться кто куда – к родне на хутора, поближе к лесу, чтобы не попасть в колонну. Тогда уж и они с крестной стали поспешно собираться. Сложили в сундуки овчинные тулупы, валенки, иконы, одежду, полотно еще бабкиного тканья и посуду. В сумерках Август с Гербертом подняли самый большой сундук за ушки и понесли на огород. Закопали в картошке на самом краю поля.

На другое утро они отправились в Толвино. Домнин батька запряг свою старую кобылу, посадил на воз ребятишек, остальные брели пешком. Забратали коров за рога и повели. Матери очень хотелось забрать и овечку, последняя оставалась овечка, но бабы ее отговорили. Не нести же эту овцу на своих плечах, а путь не близкий – двенадцать километров. Мать пометалась-пометалась, но делать нечего, надо бросать овцу. Она позвала Августа и сказала: «Берите! С собой не унесешь, ешьте». Немцы радостно загалдели и потащили овцу во двор. В последние месяцы они подголадывали, мяса давно не видали, получали в своих пайках только мармелад да бобы. Но ничего у них не крали и последнюю скотину не трогали.

Что там овца? Мать долго глядела на дом и двор, словно прощалась навсегда. Но Анюта не верила и гнала прочь даже мысль о том, что может пропасть их дом. Тринадцать лет прожила она в этом доме, а помнила его потом всю жизнь, каждую его половицу, каждую приступочку на крыльце. Август проводил их за деревню. По дороге вереницей тащились подводы и густой толпой шли переселенцы. До Толвино километров семь по большаку, да потом в сторону по проселку еще пять. Анюта всегда жалела хуторян: живут они годами сами с собой, не хаживая на вечеринки в клуб и на хороводы в большие праздники. Теперь вот и ей придется пожить на хуторе.

На краю деревни стали прощаться с Августом. Они же думали, что больше никогда его не увидят. Как-то само собой получилось, что отстали от подводы, потому что Домнина мать косилась на них и ворчала: «Прощанку тут устроили со своим немцем, вы еще поцелуйтеся с ним». Август взял в свои мягкие ладони Анютину руку и хотел что-то сказать, но наверное, передумал, времени было мало. Прощались второпях, Домна с беспокойством поглядывала на своих, и Август все понимал. Он на ходу поймал сначала Домнину, потом мамкину руку, коротко пожал:

– Домна, Сашка, я вас не забуду, вы хорошие, обязательно напишу вам после войны.

– А что, Август, напиши, будем ждать! – с улыбкой глядела на него Доня.

Но мать только грустно усмехнулась. Похоже, она не очень-то верила, что дождутся они весточки от Августа, да и на уме у нее было другое: она все просила приглядывать за домом. Август обещал. Помахали ему на прощание, поспешая за своей подводой. Анюта все оборачивалась на ходу: он стоял и глядел им вслед.

По дороге поток беженцев стал редеть, кто-то оставался в деревнях у родни, надеясь переждать поближе и вернуться пораньше. А они потихоньку добрались до своего хутора и ввалились целым табором во двор к тетке. Эта тетка жила со своим стариком, два сына их были забраны на войну, а невестки с внуками жили в городе. Хуторяне обрадовались, что приехал народ, надеялись услыхать какие-нибудь новости. Они ничего не понимали – почему гудит и гудит вдалеке, почему снялись и уехали их немцы. У них тоже немцы полтора года простояли, вдруг стали неделю назад рыть окопы, весь огород разрыли. Посмеялись над ними: наши придут не сегодня-завтра, а вы и не знаете, правду про вас говорят, что вы дички хуторские.

Как тихо жилось на этом хуторе! У них в Дубровке по правую сторону за речкой – Прилепы, по левую, совсем рядышком – Голодаевка, за ней вдалеке – Козловка. Замычит корова в Прилепах, у них слышно, как будто из-под земли слышно. Застучит молоток в Голодаевке, и все знают, кто на крышу полез. Про соседей и говорить нечего, как будто на одном дворе жили. Хлопнет дверь, звякнет колодезная цепь, и мать скажет: Настя за водой пошла. А на этом хуторе они весь вечер просидели на крыльце и ничего не слыхали, как будто обитатели его трех дворов затаились и ждали чего-то. Даже артиллерийский гул не доносился сюда. И вокруг – не крыши, а только поля да луга, а вдалеке лиловая полоска леса, такая загадочная и чуть зловещая. Вот этого самого леса немцы больше всего на свете боялись.

От этого простора и тишины вдруг сделалось спокойно и мирно на душе, показалось, что войны нет в помине, то ли закончилась, то ли приснилась в дурном сне. Но по ночам всегда тоскливо в чужом углу. Когда улеглись спать, все вместе, на полу, Анюта тихо всплакнула и подумала, что не выживет здесь еще одну ночь, так захотелось домой. Когда же придут наши? Утром тоска по дому забылась, появились дела и заботы. Тетка повела их на огород приглядеть для себя один из вырытых немцами окопов. Если начнут постреливать близко, они решили пересидеть в окопе. Домна защипила юбку и полезла с лопатой в окоп, за ней остальные.

Только они расширили и подкопали себе яму, чтоб можно было всем в ней разместиться, как подъехали две подводы из Голодаевки. Мать бросила лопату и побежала их расспросить, как там наша деревня, цела ли, все ли дома стоят? Одна тетенька голодаевская очень плакала: только что на большаке у них отобрали лошадь. Подошли немцы, выпрягли и сказали: завтра ваши придут, дадут вам другого коня. Узлы переложили к соседям, телегу припрятали в кустах, так и добрались до Толвино. Утешали тетеньку все хором: о кобыле ли сейчас горевать, самим бы живыми остаться.

– Деревни наши целы, хаты все стоят, – успокоили мамку голодаевцы. – Немцы всех выгоняют, говорят: уезжайте, скоро здесь будут большие бои. Колонну уже гонят, к Козловке подошли. Это они, собаки, на тот случай гонят в колонну, чтобы народом прикрыться, когда наши начнут догонять. Но кое-кто все-таки надеется переждать по оврагам и погребам, не хотят уезжать.

Слушали голодаевцев как будто месяц дома не бывали. После обеда глядь – едут по дороге два мотоцикла с колясками. Немцы! Бросились было за огород прятаться в свой окопчик. Домна первая углядела, она такая приметливая: что-то немцы больно знакомые.

– Это же наши немцы, вон Август, Герберт! – закричал Витька.

Точно наши, чего их сюда черт принес, удивилась крестная. Август тоже их заметил. У дома мотоциклы притормозили, и Август поскакал к ним по картофельным бороздам, ноги у него были длинные, как у журавля. За ним неторопливо подошли Герберт с Паулем. Август сдернул каску и стал совсем другим человеком – волосы всколочены, лицо радостное и серое от пыли. Анюта с Витькой тоже обрадовались ему. Мать даже поворчала: давно не видались, аж со вчерашнего дня, Август, как там дом?

– С утра стоял, – бойко отвечал Август.

За два года он так хорошо наловчился говорить по-нашему, выучил много поговорок, прибауток и любил похвастаться своими знаниями. Когда-то еще пригодится ему русский язык и пригодится ли? Оказывается, немецкие патрули утром и вечером объезжали деревни, сейчас сделают крюк и вернуться в Дубровку, только с другой стороны, из Прилеп. Август штабной, его патрулировать не посылали, но он сам вызвался вместе с Гербертом и Паулем, надеялся еще раз с ними повидаться.

– Август, погляди наш окопчик, ваши копали, а мы только подровняли, – Витька потащил его на край огорода.

Август присел на корточки на краю окопа и насмешливо его оглядел: конечно, это был уже не окоп, а круглая неровная яма. Немцы стали их учить, где лучше спрятаться, если начнут близко стрелять, как уберечься от пуль, лучше, конечно, обложить края ямы мешками с песком, но можно и подушками, матрасами. Домна ахнула: мы же еще не сдурели, подушками обкладываться, мешки сейчас на вес золота, да и подушки не дешевле…

– Доня, чего тебе больше жалко, своей головы или подушки? – с улыбкой спрашивал Август.

– Конечно, подушки, – поддразнивала Донька.

Проводили их до крыльца, потом немцы снова оседлали свои мотоциклы. Август на минутку задержался с ними, чтобы сказать:

– Сегодня вечером, может быть, совсем уйдем из Дубровки. Сашка, я запру дом и ворота. Вы оставайтесь здесь, а завтра утром снова попрошусь с патрулем. Если в Дубровке будут ваши, я не остановлюсь, а только махну рукой.

Все закивали в ответ, и Август побежал на дорогу. Осталось дождаться завтрашнего дня, завтра, наконец, все должно определиться. Еще одну ночь ночевали на хуторе. Эта ночь была очень беспокойная. Только стемнело, загремело где-то близко, и они высыпали на улицу, раздумывая, бежать или не бежать в окоп. Где-то вдалеке, над их деревнями полетели огненные сполохи и зарокотало грозно и тревожно. Они сидели на крыльце и заворожено следили, как метусятся по небу змеистые огни, тогда они еще не слыхали про «Катюшу». Вот взметнулось вдалеке густое зарево, даже в поле от него развиднелось.

– Ой, батюшки, это, наверное, Семиревка горит, сколько это от нас, километров семь?

Бабка Поля принималась было поголосить: «А милые мои бабоньки, а будем же мы живы?» Но Домна рассердилась и даже стукнула кулачком по лавке: молчи, без тебя тошно! Только перед самым рассветом Анюта вернулась в хату вздремнуть на часок. Хозяйка позвала ее к себе на полати, обняла и погладила по плечу.

– Нюр, ты вся дрожишь, у тебя лихоманка!

Удивительные люди эти хуторяне! Второй день бабка с дедом жили так, словно ничего особенного не происходило, спали себе спокойно на полатях, а за окнами – грохот, сполохи, зарево. И в окопы, сказали, не побегут прятаться, будь что будет. Анюта подложила ладонь под щеку – ладонь дрожала, и левое веко пульсировало под ее пальцами. Какой тут может быть сон! Через час она уже сидела на крыльце, кутаясь в мамкину кофту, пристально глядела на дорогу, ждала Августа. А вдруг сегодня придется вернуться домой? В это время встали хозяева, они рано вставали, и продолжили свое размерянное житье-бытье: бабка затопила печку, дед пошел на огород нарыть картошки. И дубровцы, не сомкнувшие глаз всю ночь, стали лихорадочно искать себе какого-нибудь дела, подоили коров, готовили завтрак.

Мотоциклов не было видно, зато подъехала немецкая крытая машина, и на соседнем дворе рассыпалось человек десять немцев. Они торопливо сматывали провода и возились возле машины. Значит, они еще здесь, подумала Анюта, значит, сегодня едва ли попадем домой. Крестная сказала:

– Что-то не видать вашего Августа с его патрулем, нету больше немцев в Дубровке, погнали их дальше.

Немцы с проводами как будто не глядели в их сторону, и дубровцы тоже старательно не замечали их. Только дед засеменил на двор к соседям, наверное, хотел узнать что-нибудь новенькое. Это были местные немцы, которые тут полтора года стояли по хатам. Не успел дед и пяти минут поговорить со стариком-соседом, как бабка грозно окликнула его с крыльца.

– Чтоб сидел дома и никуда не трогался! – приказала она.

Дед безропотно подчинился, присел на ступеньку крыльца и закурил папиросу.

– Что, хороши немецкие папироски, как ты теперь будешь обходиться без курева? – покосился на него Домнин батька.

– Не, наша махорка лучше, крепче, – добродушно отвечал дед, совсем не заметив ехидства в дядькином вопросе, – А обходиться без курева я привык, на огороде сам табачок сажаю, а когда совсем ничего нет, смолю для видимости соломку.

Насте очень понравилось это «для видимости», или лучше – для самообмана. Вот бы всех мужиков перевести «на видимость» в куреве, а особенно в пьянке, помечтала Настя. И тут за деда вступилась бабка. Она из сенцев слышала разговор про курево, и этот разговор ей очень не понравился. Бабка хоть и тиранила деда, но в обиду не давала. Она вышла на крыльцо, и с крыльца, как с трибуны, грозно отчитала Домниного батьку:

– Мой дед никогда не попрошайничает, и папиросы они ему не за спасибо давали, они у нас пока жили столько картошки, яиц поели, молока попили, поросенка зарезали, теленка зарезали…

И бабка долго еще перечисляла, сколько всего у них подъели постояльцы. А Домнин батька угрюмо уставился себе под ноги и, наверное, жалел, что брякнул, не подумавши. Анюта видела, что глаза у Дони весело поблескивают, и ей тоже стало смешно: так тебе и надо, бармалей, не обижай деда.

Бабка сказала свое слово и ушла в сенцы. На соседнем дворе все расхаживали немцы. Анюта от нечего делать украдкой на них поглядывала. Их мундиры и лица были густо припорошены седой пылью. Как проклинали немцы их деревенские дороги! Летом ноги по щиколотки тонули в горячей пыли, приятно было брести по такой дороге, но ехать все равно, что в густом тумане. А эти немцы видно немало поколесили за последние дни по большакам и проселкам. А может быть, не пыль виновата, не пылью были занавешаны их лица, а угрюмой усталостью. Анюта вспомнила наших солдат, которые брели в отступление два года назад. Все солдаты на войне похожи, особенно когда они отступают по пыльным калужским дорогам. Такое открытие сделала Анюта.

Ходики показывали начало восьмого утра, когда на дороге показались три точки.

– Едут, едут! – закричал Витька и выскочил за калитку.

Но мать быстро загнала его обратно. Стали поджидать, на всякий случай укрывшись за сараем. Немцы на мотоциклах были все такими одинаковыми, без лиц, не сразу Анюта отыскала глазами Августа, в каске он был самым обычным немцем, совсем не похожим на светловолосого, сероглазого Августа. Мотоциклы промчались мимо, даже не притормозили, и Август помахал им рукой.

– Пришли? – выдохнула Анюта, но голоса своего не услышала, голос прервался, в горле пересохло. Зато Витька громко заорал – ура! И мать вдруг на глазах у них выпрямилась, как будто два года ходила ссутулившись. Выпрямилась и медленно, торжественно перекрестилась. И Настя с Домной перекрестились. Анютины пальцы сами собой сложились в щепотку и коснулись лба…

Крестная с матерью сразу поспешили в хату, а они с Доней еще минутку постояли у калитки, посмотрели вслед Августу. На этот раз они свернули направо, а не налево, как вчера, другой у них нынче был маршрут. Вот и последний мотоцикл нырнул с холма, пыльный хвост улегся на картофельное поле. И нет больше Августа. Они с Доней молча вернулись в хату, так и не взглянув друг на дружку.

Мать стояла на коленях и горячо молилась на божницу. А крестная как-то просто и буднично говорила хозяевам, как будто только что принесла с базара новость:

– Дед, наши уже в Дубровке, еще день-два и будут тут.

– А вы откуда знаете? – удивился дед.

– А вот, сорока на хвосте и принесла, – хвасталась довольная Настя.

Анюта сидела на лавке в полной растерянности, не зная, куда себя девать. Настало безвременье: наши уже пришли, но немцы не совсем еще ушли, нельзя было тотчас вскочить и ехать домой. А нетерпение с каждой минутой обуревало, казалось, сердце выпрыгнет, так хотелось в Дубровку. Кроме нетерпение, все испытывали удивительную легкость, как будто стопудовый тулуп с плеч сбросили и стало вольно дышать. Это потому, что перестали бояться, догадалась Домна. И верно, я больше не боюсь, решила Анюта, даже если начнут стрелять рядом с хатой и зарево полыхнет, я не испугаюсь. Словно голос ей шепнул: наши пришли, теперь можно не бояться. Все – отбоялись!

После этого час-другой проколготились, спорили – ехать домой или подождать до завтра.

– Очумели! – ругалась тетка, – Коло Починка стреляют, самолеты разлетались, а они усходились ворочаться, и детей за собой тащат.

Вокруг и правда становилось все неспокойнее. На большаке постреливали, по тихому проселку, где недавно исчез Август, то и дело с урчанием проезжали тяжелые немецкие фургоны. Маленький хуторок оказался со всех сторон стиснутым убегающим войском. Ему бы затаиться, сделаться на время незаметным. Хуторок так и сделал, местные жители все попрятались в погребах или окопах, ни одного не было видно. Только дубровцы не могли спокойно ждать и все метались по двору.

Наконец, мать уговорила всех добежать до большака и глянуть: вдруг немцев уже прогнали дальше, все утихомирилось и можно ехать? Дед вызвался проводить их лесной тропкой, в стороне от проселочной дороги. И бабка отпустила его, только бы «чумовые» не брели по дороге, мало ли кто на них наедет… Анюта так и вцепилась в мамкин рукав: она ни минутки не могла больше оставаться на этом тихом хуторе, в чужой хате. И мать поняла, позволила ей пойти. Просто махнула рукой, наверное, в эту минуту ей было не до Анюты. Они быстро зашагали цепочкой по узкой тропке. Впереди дед, он оказался хорошим ходоком, за ним бежала, не отставая, мамка. А Настя, Домна и Анюта к большаку совсем выбились из сил. И Домнин батька еле ковылял в хвосте, одних баб он не захотел отпустить, пошел сторожем. Чуть не потеряли в лесу этого сторожа.

Быстро добежали они до развилки. Дед привел их прямо на пригорок, отсюда все дороги были, как на ладони. Посмотрели они: куда там, сегодня они домой не попадут! Фургоны, легковушки, мотоциклы и подводы запрудили и большак, и дорогу на Мокрое, всегда такую пустынную. Когда еще все это проедет, протащится, убежит подальше от их мест? Когда уляжется пыль на дорогах, наступит тишина, застрекочут кузнечики? Они поглядели, повздыхали и собрались возвращаться на хутор. Как вдруг откуда ни возьмись, налетели наши ястребки и хищно заметались над дорогами и полем, над скопищем машин и людей. Что тут началось! Застрекотали пулеметы, зарычали моторы, немцы бросились врассыпную. И мамка вцепилась Анюте в руках и потащила в лес, хотя они стояли далеко от дороги, в безопасном месте. Последнее, что они видели: ястребок зажег фургон, и из него повалил черный дым, и посыпались человечки. Анюта уже предвкушала, как расскажет все Витьке, как он будет завидовать!

Они быстро добежали до хутора. А самолеты уже гудели и над Толвино, над тихими проселками, по которым они ехали два дня назад. Немцы думали пробраться окольными путями, но ничего у них не вышло. К вечеру стали стрелять все ближе и ближе. Они схоронились в свой окоп и просидели там почти до утра. Никто и не вспомнил, что сегодня они не обедали и не ужинали. Мамка лихорадочно набрасывала им на головы тяжелую душную шаль, но Анюта с Витькой шаль сбрасывали, в темноте еще тревожней и страшнее было сидеть, чем под открытым небом.

Ночью снова загрохотало, и понеслись по небу огненные сполохи, но стреляли уже не из их деревень, а ближе, в сторону Рославля.

– Бьют их, бьют собак! – радостно повторяла крестная.

Анюта не понимала Настю, сама она не радовалась тому, что немцев бьют, ей хотелось только одного – чтобы поскорее перестали стрелять и наступила тишина, так она соскучилась по тишине. Стало светать… Рассвет они снова встретили на крыльце. Пушки перестали бухать, но одиноко постреливали где-то совсем близко, и эти одиночные выстрелы звучали еще тревожнее, чем артиллерийский гул. Поглядели на соседний двор и ахнули – немцы не уехали, их пестрый фургон так и застыл под липами. Анюты еще вчера загадала: как только эти немцы исчезнут, так словно ворота за ними захлопнутся, и тут же появятся наши, и станет тихо. Но немцы вечером приходили к бабке за молоком, копали в огороде картошку, как будто решили навеки тут поселиться.

– Они ж не дураки сейчас ехать, – сказал Домнин батька, – они ж и ста метров не отъедут, как их раздолбают, а ночью, может, и проскочат потихоньку.

Дед рассказал, что ночью немцы похоронили своего, закопали в лесу. Его давно уже ранили, а этой ночью он помер. Не успели они позавтракать, как выстрелы раздались у самой крайней хаты. Они бросились в опостылевший окоп. Вдруг наступила тишина, такая непривычная и жуткая, чего только не почудится в такой тишине, чего не погрезится! Анюте послышалось тяжелое, прерывистое дыхание, как будто кто-то полз по огороду, а по картофельным бороздам не так просто ползти. Но вот и Домне что-то послышалось, и Настя испуганно вскинула голову, значит, не показалось ей.

– Чуете, от речки кто-то ползет? – шептала Домна.

– Родимая моя мамушка, щас нас усех побьют! – запричитала бабка Поля.

– Кто тут? – спросил мужской голос у них над головами.

– Это мы, – робко прошелестела бабка Поля.

– Кто это вы, а где немцы?

– Только что тута были.

Над краем окопа зависла голова в каске, ястребиные яркие глаза вмиг охватили их всех. Взмахнув полой широкого плаща, как крылом, в окоп прыгнул молодой солдат. Все так и отхлынули от него в сторону. А чего испугались, пуганые вороны? Ведь ясно, что солдатик свой, по-русски говорит, но больно необычный у него был плащ – зеленый, маскировочный, в светлых разводах, похожих на яблоки. Анюту тут же окрестила солдатика «яблочным».

– Ты кто, сынок? – спросила бабка Поля.

– Ну, как ты думаешь, мамаш, кто я такой? – отряхиваясь, отвечал солдатик.

Баба Поля зажмурила глаза, протянула руки и пошла к нему навстречу, как слепая. И тут же они все облепили солдатика, сразу несколько пар рук обнимали его, Домнин батька тыкался лбом ему в плечо. Это был первый наш, с которым они столкнулись через два года. И где? В этой яме, он словно на головы им свалился, прямо с неба. Разве так представляла Анюта эту встречу! И наши виделись ей другими, такими, как ее отец, серьезными и почтенными, а этот солдатик был совсем молоденький, прямо мальчишка. Он и не скрывал, как приятно ему такое внимание, и женские слезы, и объятия.

Никто не заметил, как появились еще два солдата и склонились над окопом. Они были постарше, усталые и грязные.

– Так и знал, что Костик уже здесь и в объятиях женщин, – сказал один из них.

– У него нюх, как у борзой: всегда обойдет немцев сторонкой и выведет на деревню, к печке, корове и симпатичной хозяйке, за ним смело топай.

Бабка Поля и к этим солдатам простерла из окопа руки и запричитала:

– А милые мои детушки, как же мы вас долго дожидалися, и как же вы долго не шли!

Но эти двое были совсем не похожи на Костика. С их появлением словно закончилась торжественная часть, все стало просто, буднично и даже смешно. Они бережно вознесли из ямы бабку Полю:

– Ничего, ничего, бабуль, что долго, зато вы нас дождались, и мы уже никуда больше не уйдем, дайте-ка нам лучше попить, мы уже второй день не пивши – не евши…

Женщины так и ринулись наверх, опомнились, наконец: ой, сейчас-сейчас, мы вам молочка парного, и картошки у нас сварены, мы только собрались позавтракать, а тут как застреляли… а больше не будут стрелять, а чего вас так мало, ребята?

– Мы разведчики, всегда впереди, за нами скоро подойдут остальные, – с важностью объяснил Костик.

Анюту подхватили две сильные руки, и она вылетела из окопа, как былинка. Они толпой зашагали к дому по картофельным бороздам, спотыкаясь и поддерживая друг друга. На заднем крыльце стояла хозяйка и с любопытством вглядывалась, кого это они ведут с огорода. Они с дедом и на этот раз не побежали с ними прятаться в окоп, боялись бросить хату.

– Если хату разбомбят, то нехай и нас вместе с ней, – говорила бабка.

И дед считал сиденье по окопам баловством, ругался, что весь огород разрыли. Дед тоже приоткрыл дверь, выглянул на заднее крыльцо и тут же исчез.

– Парное молоко – это хорошо, мы о глотке воды мечтали, я брезгливый, не могу пить из реки, – жаловался бабам пожилой дяденька-разведчик. – Прошли три деревни, все хаты горят, ни души, одни собаки, колодцы завалены, знают гады, что делать.

– А какие деревни горят? – забеспокоились женщины.

Значит, правду говорили, что немцам такой приказ дан – жечь все деревни до последней хату и отравлять колодцы. Анюта боялась взглянуть на мамку, а бабка Поля тут же заохала и запричитала. Только одна Доня вдруг вспомнила и крикнула бабке:

– Баб, где немцы, фургон стоит?

– Тока-тока умоталися, сама видела, – доложила бабка.

И Доня вздохнула с облегчением: чуть-чуть вы разминулись с нашими соседями, вот была бы встреча.

– Эх, жаль, не захватили! – зловеще блеснул глазами Костик.

Товарищи насмешливо на него покосились. И слава Богу, что вовремя убрались эти немцы, не довелось с ними столкнуться, – сказали две пары глаз, – а то началась бы стрельба, посыпались стекла, запылали соломенные крыши. Только горе и ужас людям, и несколько трупов. Ну, убили бы на этом маленьком хуторе еще нескольких немцев, и кого-то из них тоже, наверное, убили бы. Если бы война на этом закончилась, так ведь нет: война жрет и жрет людей, и конца ей не видно. А у них появился шанс прожить лишний день, другой, дальше не стоит загадывать. И сядут они сейчас в хате, выпьют парного молока, поговорят с женщинами о хозяйстве, а может быть, соснут часок, пока начальство не подъедет. Ох, нет тяжелее работы, чем война!

Так говорил пожилой дяденька, которого звали Петрович, матери и Насте, пока они выводили коров из хлева и собирались доить. Этот дяденька очень любил поговорить, пожаловаться на свою жизнь. А жаловаться лучше всего женщинам, только они поймут и пожалеют. Домнин батька достал из колодца свежей воды, Домна порылась в узлах на подводе и принесла чистые полотенца, не пожалела совсем новые, вышиваные. И сама поливала из ковшика.

Костик жадно пил ледяную колодезную воду, Петрович у забора громко плескался и фыркал, женщины доили коров, и крестная уже ласково покрикивала на пожилого дяденьку:

– Петрович, не чуди, зачем непроцеженое пить, да еще из котелка, подожди, я процежу. Анютка, сбегай в хату за кружкой.

И Анюта радостно побежала в хату. А там, батюшки светы, на лавке сидел немец, молодой парень, один из тех, что тянули провода. Как он отстал от своих, почему не уехал? Он был не в себе, то ли раненый, то ли больной, привалился к стене, закрыл глаза и тихо постанывал. Оставьте меня в покое, страдальчески молило его лицо. А дед метался перед ним и лопотал:

– Парень, прыгай скорейше в окошко, утекай! А и то, куда тебе бежать, лучше иди, сдайся по своей воле, если по своей воле, это совсем другое дело, а то найдут тебя здесь с оружьем.