Текст книги "Анюта — печаль моя"

Автор книги: Любовь Миронихина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

– Не разнеживайся, кума, потом труднее будет встать, до ночи успеем две лесинки приволочь, пойдем– пойдем!

Настя плашмя валилась на сундук, свесив на пол руку.

– До ночи! – кричала она возмущенно, не открывая глаз. – Уже ночь на дворе, Сашка! Ты же конь, а не баба, где ж мне за тобой угнаться, ты ж не забывай, я на десять годов тебя старше.

Сашка и не забывала и давала куме чуть полежать. Но недолго. Она знала, как Настю поднять – не уговорами, а шутками.

– Знаешь, что про тебя кум говорил?

При упоминании о крестном Настя оживала, распахивала в потолок глаза.

– Моя, говорил, Настена такая валяка, такая валяка, чуть отвернешься, она уже хлоп – и лежит, если б бригадир не гнал на работу, она бы весь день на печке пролежала.

– Вот как вы меня с кумом обговаривали! – Настя резко подхватывалась и охала от боли.

Жалко ее, у нее после стройки все кости болели. Никогда Анюта не догадывалась, что ее мамка такая хитрая. Чтобы Настю взбодрить, надо было хоть разок помянуть ее Федотыча, и потом уже всю дорогу до леса Настя без умолку ругала его и заодно куму, а мамка только посмеивалась и подливала масла в огонь.

– Куманек мой дорогой, да лучше ж его нет человека, другая б его на руках носила, недаром он частенько говаривал – у хорошего мужа и чулинда жена.

– Чего ж он тогда, золотой твой куманек, тридцать лет с чулиндой прожил и не сыскал себе добрую женку, или не позарился никто? – как стог сена полыхала Настя.

– Любовь зла, кума, полюбишь и Настю Вардёпу.

Крестная с ожесточением набрасывала веревку на бревно и тянула за троих. Анюта быстро поняла эту игру и помогала матери, подбадривая крестную разговорами. Странная это была пара – крестный и крестная. Сколько помнила их Анюта, они всегда спорили, ругались, а то и дрались. Но все про них говорили, что «они очень дружненько живут». Где ж дружненько, удивлялась Анюта. Настя так допекала крестного, что он, проклиная свою неудавшуюся жизнь, уходил к братьям в Козловку. Уходил навсегда, но к вечеру возвращался. Иной раз мамка мирить кумовьев, но чаще всего она опаздывала.

– Они уже сидят-посиживают рядышком, две дружечки, ужинают и разговоры ведут, – смеялась она, вернувшись от соседей.

Два года не видела Настя своего Федотыча и вдруг стала впадать в печать и напевала, сидя на лежанке: скучаю я, наверное, к смерти.

– Конечно, ты заскучала, – соглашалась мамка. – Не на кого тебе поворчать, не на ком досаду согнать.

И они начинали разговаривать о крестном. Этими разговорами Настя и питала свою душеньку. Как-то она пожаловалась Анюте на куму:

– Твоя мамка чумовая совсем меня замотала, я едва дыхаю, кажный день в лес гоняет, кажинный день, я уже одной ногой там…

Крестная не верила, что они к осени построятся, хорошо, если сруб успеют поставить. А рамы, а двери, а стекло, где все это взять, на какие деньги? А раз так, зачем жилы рвать? Можно еще год перебедовать в землянке, дождаться мужиков. Сестренки звали ее жить к себе в Прилепы. С родней ей было бы легче, беззаботней, но почему-то Настя не шла к родне, а жила с кумой и крестницей. Сестренки ее были бабы нудные и плаксивые, у них только одни разговоры – вспоминать старые беды и загадывать новые, разнюнятся, расплывутся, как квашни. Настя всегда возвращалась от них в слезах и потом несколько дней болела. То ли дело кума, вот уж кто не давал Насте «скучать». Кума над нею насмешничала и нахваливала своего дорого куманька. Настя просто на глазах здоровела от этих шуток– прибауток и жить без них не могла. И терпела, когда на нее покрикивали и гнали в лес.

Анюта с Витькой любили эти ночные походы. Луна еще только собиралась всходить, но снег излучал скудный, белесый свет, и они без труда находили протоптанные тропки и колею от саней. Ночной лес встречал их настороженно и просто цепенел от настиных криков и ругани. Анюта испуганно оглядывалась вокруг. Вот-вот появятся из самой глухой чащи Лесовой или Лесовиха и сделают Насте выговор за то, что нарушает лесной покой.

– До чего же шумливая баба, эта Настя Вардепа! – сердито скажет белый, как лунь, старичок Лесовой. – Поглядите, всех перебудила. Вот уж я повожу ее по лесу, до красных искр в глазах повожу.

Тишины и днем в лесу хватает, но зимней ночью в лесу царит такой дремучий, нерушимый покой, что оторопь берет: ни одна ветка не шелохнется, ни птица не вскрикнет, и когда снег скрипнет под ногой, сердце испуганно екает. Ни за что не пошла бы Анюта ночью в лес одна. Но никто не выходил из-за елок, не грозил Насте. И водит Лесовой заблудших только летом, иной раз по два-три дня водит по знакомым местам, а выйти человек не может, пока сам Лесовой его не отпустит. И Настю однажды водило, так что Лесовой ее знает.

Крестная с мамкой перебрасывали веревки через плечо и отправлялись в обратный путь. Анюта с Витькой подталкивали бревна палками. Сказка закончилась, осталась одна работа. Настя еще немного покричала, но скоро запыхалась и угомонилась. Сколько они так перетаскали волоком бревен, со счету сбились. Потом, когда поставили коров на ферме, в лес стали ходить только днем. Но днем уже не так было, совсем обыкновенно. К весне весь двор был загроможден лесом. Мать ходила и пересчитывала бревна, шевеля губами. Еще снег не сошел, а на нее уже лихорадка напала – и разговоры и думы только об одном – о доме. Строителей раз, два и обчелся, да и те деды. Они и фундамент до осени не осилят, не то что стены. Как-то перебирали на дворе кирпичи.

– Ты чего такая смурная, кума? – поглядывала на нее Настя.

– Толока соберу! – грозилась мамка.

Настя только посмеялась. На толока надо угощение приготовить народу, хоть самое немудрящее, но с мясом, и обязательно – по рюмочке. И они стали вспоминать, как раньше косили и дружно строились толоком, и какие были богатые толоки в дни их молодости! Приходит воскресенье, звали к себе толоком косить. А вдовы только толоком и косили. Готовили угощение, придут человек шесть мужиков, за день все скосят, а вечером для них ставили столы во дворе и гуляли. Песни на всю деревню слыхать. Народ уже знал: где это песни орут, а это у Гришаковых толоки. И строились толоком. Соберутся на стройку человек двадцать-тридцать, туча! Барана резали на такие толоки. Зато глядишь: два-три воскресенья – и хата стоит.

– Давайте, давайте толоки! – обрадовалась Анюта.

Мамка вздохнула: ладно, продам что-нибудь, снесу на базар на станцию, бабулечкин шушун, валенки можно, а, Насть? И тут Настя им хитренько подмигнула.

– Ну, по рюмочке-то мы найдем, зернышек чуток на ферме украду, такую загну самогоночку!

Мамка заохала и руками замахала – ни за что, никакого воровства, лучше бабкино льняное полотно на базар отнести. Но мысль уже пала Насте на ум, и сколько кума ее ни стращала, она все равно сделала по-своему. Крестная и до войны гнала самогонку, и многие у них в деревне умели гнать из картошки и бураков. Какая свадьба или поминки без самогонки? Ближе к весне случилось у них радостное событие – вернулся один из Дониных братьев. Отлежался в госпитале после тяжелого ранения, и его отпустили насовсем, комиссовали. По этому случаю Доня быстро затерла самогонки. И их тоже пригласили на праздник. Настя попробовала угощение – и потеряла покой. Ей и себе захотелось так сделать, вдруг вернется Федотыч, чтоб всегда стояла в запасе бутылочка. Настя напросилась к Домне в баню и исчезла на всю ночь.

У Дони была чуть ли не единственная баня в деревне. Еще осенью она сказала – нет, я так жить не могу, и заставила батьку вырыть еще одну землянку. Быстро слепили там каменку, вмазали котел из старой бани и стали мыться. Они тоже в очередь с Гришаковыми топили эту баню, приносили свои дрова и воду таскали из речки. Но очень скоро баню приспособили не только для мытья, но и для других дел. По ночам вились над нею таинственные дымки, а утром, крадучись, возвращалась довольная Настя, прижимая к груди укутанное ведро. Давала попробовать куме. Кума морщилась. Угощали стариков-помощников. Дед Устин, бывало, откушает стопочку – и просияет.

– И как они эту гадость пьют? – смеялась мать.

– С удовольствием! Натуральный продукт, ничего постороннего, – хвалила свою продукцию Настя. – Погляди, как старички потрусили в лес, в охотку, как на праздник, и лесинки нам свалят, и дрова попилят. Но я их баловать не стану, каждый день они у меня угощения не дождутся, не-е…

Весной привезли и поставили на ферме элитных быков. Говорили, издалека, из Германии везли. Уж и тряслись над этими быками. Не дай бог что случится, под суд за них пойдешь. И кормили этих иностранцев, не то, что колхозных буренок, – чистым овсом. Но как водится, еще на пути этот овес где подмочили, где сгноили… Тут же погнали баб этот овес перебирать: какой получше – быкам, совсем гнилой и негодный на радость колхозникам списали и выдали по триста граммов на трудодни. К тому времени многие подобрали последнюю муку, жили на одной картошке. Кто подсушил зерно, смолол на самодельной мельнице и испек лепешки напополам с мякиной. Кто просто распарил в печке.

Настю поставили ходить за этими заморскими быками. Однажды вечером она похвасталась: из одного кармана тулупа достала горсть овса и из другого – горсточку. С этого дня мать лишилась покоя.

– Настя, тебя посадят, бабу с Рубеженки посадили, двое деток осталися, говорят, в детдом свезли.

Зато у Домны глаза разгорелись, когда она увидела эти краденые зерна. Каждый ребенок в деревне знает, что с зерном самогонка совсем другая – и крепче и вкуснее. На другой день в бане уже стояли чугуны, прикрытые тряпками. Работа закипела. И Домне не для баловства нужна была самогонка. Они тоже начинали строиться, денег не хватало. А мужики за самогонку готовы горы свернуть. Им и денег не надо, дай только выпить.

Собрали уцелевшие бутылки, Настя разлила в них часть самогонки и приготовилась бежать на станцию, к поезду и на базар. Надо сейчас сбегать, рассудила она, пора огороды копать, сеяться, да еще стройка. А быков своих бросила на куму и Анютку. Кума чуть ли не в рукав ее вцепилась: не пущу! Меня до самого вечера, пока не дождусь тебя назад, колотун будет бить. Но Настю обуял веселый азарт.

– Нужда приперла, так не трясись, все деревни бегают на станцию, и мы не отстанем.

Вечером Анюта с Витькой поджидали крестную на дороге. Вот завиднелись вдалеке пешеходы. Бабы с Прилеп и Козловки тоже бегали на станцию променять что-нибудь на муку и соль, продать картофельных лындиков и молока проезжающим. Рядом со своими дробненькими товарками высокая, плечистая Настя была как кряжистый дуб среди мелколесья и шла вразвалочку, и улыбалась им. Значит, хорошо сходила. На радостях она подхватила Анюту и Витьку обеими руками и протащила чуть по дороге. Они сразу заметили, что котомочка у нее за спиной не пустая.

Хлебая горячую похлебку, Настя рассказывала им о своих приключениях. Сунулась она сначала к поезду. Военных много, на платформе она бы выгодно сбыла свою самогоночку, но милиция и патрули так и шныряли взад-вперед. Нет, к поезду опасно выносить. На толкучке, конечно, дешевле, зато спокойнее. Там-то Настя и променяла почти все бутылки на муку и сало.

– Теперь мы такой кулеш заварим на толоки! – сияла Настя. – Да из Любкиного пшена сделаем кашу с поджаркой.

– Все, в последний раз, больше не пойдешь! Если с тобой что случится, я себе не прощу, – крестилась мамка.

Но какое там в последний раз! Домна как услышала, тоже загорелась бежать на станцию. Прошло всего несколько дней, и снова Анюте пришлось вместо школы подменять мамку на ферме. Мамка подумала-подумала, достала из сундука штуку льняного полотна и бабкину шаль и быстро собралась вместе с Доней…

На толоки позвали человек двадцать, но пришли и незваные. Один знающий старичок из Мокрого командовал бабами: как замешивать раствор для фундамента, куда кирпичи складывать. Домнин брат ловко тюкал топором, обтесывая бревна. Даже не верилось, что скоро улягутся эти бревна одно на другое, сцепляясь по углам «в лапу» или «в крюк». Шумные и бестолковые были эти толоки. Казалось, что большинство работничков только колготятся, покрикивают и мешают друг другу, Но дело, как ни странно, продвигалось, к вечеру фундамент был готов, и рядом аккуратно лежали свежеоструганные бревна. Вот как весело работать миром, вот какие мы молодцы, галдели бабы.

Вынесли стол из землянки, сгрудили ящики. Эти шаткие сооружения застелили вышитыми скатерками, поставили кулеш с салом, блины, картофельный тололуй со сметаной – хорошее было угощение. С какой гордостью мать вынесла из землянки чугун с главным угощением – мясным. Она не пожалела часть вырученных денег потратить на баранину, хотя Настя советовала лучше приберечь на стройку, еды и без того хватало. А для мужиков, говорила крестная, главная приманка не мясо, а самогоночка. Они уже начали беспокоиться – на столе ничего, кроме мисок и чугунков. Но вот Настя торжественно поставила два горлача, а старинный графинчик с малиновой жидкостью все держала в руках, не могла расстаться.

– А это с придумкой, бабка мне дала клюквы, дак я решила под наливочку закрасить, – скромно говорила она, набиваясь на похвалы.

– Настя, душистая, сладкая, лучше кагора! – кричали бабы.

Анюта даже расстроилась: вмиг не вмиг, но за полчаса выпили и съели все до крошки. Подошла она положить еще блинка и картошки для Танюшки, куда там! Чугун уже выскребли и тарелки вылизали, мыть не надо. Так и не наелась Танюшка досыта, сама виновата, больно стеснительная. Ну что тут удивляться, смеялась Домна, как поработали, так и поели.

И вдруг Донин густой малиновый голос взлетел над столами, взбудоражил, взволновал. Другие подхватили, и песни загремели на всю округу. Наверное, и в Козловке было слышно. Деревни оцепенели от изумления: уже третий год не собирались на толоки и на гулянки, одичали, забыли, как празднуют и поют. Только молодежь устраивала посиделки в школе, но у них уже совсем другие песни пошли – городские, военные.

Подходили к их двору издали полюбоваться и послушать. Хозяева приветливо махали и зазывали к себе. Гости жадно разглядывали фундамент и бревна.

– Конечно, так можно строиться! – с горечью сказала одна молодушка из Голодаевки.

– А кто вам мешает, делайте и себе так.

И с тех пор пошли у них толоки одни за другими. Одни были победнее, другие побогаче, но ходили ко всем. Люди тогда еще были отзывчивые, жалостливые, помогали охотно, особенно вдовам и многодетным солдаткам. Дом потихоньку рос и рос. Утром приходили и старики и возились на стройке. Прибегали с фермы мать с Настей и бросались – на огород. Вскопать под лопату сорок соток, посеяться без лошади не простое дело, а не посеешь – некому будет в доме жить, никто их не накормит, никому они не нужны.

Оказалось – нужны. Весной о них окончательно вспомнили: что же это вы, товарищи крестьяне, все об себе да об себе, о своей головушке, а кто будет страну кормить, война еще идет, солдаты тоже есть хотят. Прислали нового председателя. И новый председатель сказал строго – сначала колхозное посеять, потом свое! Двух колхозных кляч отправили в район за семенной картошкой. А тут срочно приказали забрать семенное зерно из Мокрого. Ну что ж, лошади в разъездах, нарядили баб таскать это зерно на себе: берите, бабы, по мешку и айда! Машина только до Мокрого дошла, а до нас не выдюжила, распутица.

Собрались бабы, мешки за спину и зашагали в Мокрое. Кто в валенках с калошами, а большинство в лаптях. Как хорошо, дружно началась весна, в конце апреля уже парило, земля быстро подсохла, и они загадывали – ну, в начале мая отсеемся. Не тут-то было! Черемуха позвала зиму обратно. Зима вернуться не вернулась, а оглянулась на них. Как только зацвела черемуха, ударили заморозки. Приходилось два раза топить печку в землянке, это в мае месяце! Холод можно было пережить, но который день подряд небо сочилось нудным дождем со снегом. Дорога раскисла как квашня. Пока дошли до Мокрого, у Танюшки лапти расплелись. А еще обратно шагать пять километров с такой ношей. Анюта пожалела, что увязалась за матерью. Все девчонки пошли, и ей захотелось помочь, отсыпать из мамкиного мешка хотя бы немножко в котомочку.

Раньше ходили в Мокрое как на праздник, в церковь или на базар. Всю дорогу не затихал бабий гомон, песни. Нарасскажут такого, что весь год будешь вспоминать. Как же не похож был этот поход за семенами на довоенные! И разговоры тянулись все нудные, колхозные: на чем это начальство собирается пахать нынче, не кони, а доходяги, они и плуг не потянут; а в Мокрое, говорят, прислали на пахоту двух битюгов немецких, что кони ученые, идут по борозде, как по ниточке; а нам придется на себе плуг тягать, бабы, больше не на ком; Карп Василич, новый председатель, был в Починке секретарем сельсовета, перед войной перевели его в район, обходительный такой старичок, ласковый, стелет мягко, а спать дюже жестко, все с сочувствием, с душой – «что же делать, трудно, а работать-то надо, бабоньки» – и в три погибели гнет, знает свое дело, всю жизнь в воеводах проходил Карп Василич.

Все «Карп Висилич да Карп Василич»! Как тех битюгов немецких, их с борозды не свернешь. Никто из них не спросил: бабы, а зачем нас погнали в такую распутицу, ведь зерно не завтра нужно, вернутся лошади со станции, погода восстановится? Пришли они домой чуть живые. На обратном пути их еще и дождь как следует прихватил. Затопили печку и весь вечер сидели возле нее, нахохлившись.

Когда укладывались спать, Анюта вдруг подумала вслух:

– Наш батя никогда бы так не сделал. Зачем мы тащили мешки, надрывались, когда можно было за одним разом на лошадях привезти, когда погода восстановится.

Мать, прежде чем погасить лампу, удивленно поглядела на нее:

– Как это зачем? Звонили с Мокрого, приказали срочно забрать.

А Настя хохотнула: лошадей, может, пожалел Карп, а бабы что будут делать, это ж дармовое тягло. Бараны вы, а не тягло, сердито думала Анюта, поворачиваясь к ним спиной. В ней вдруг зароптало незнакомое раньше возмущение и против настиных шуточек, и против мамкиной рабской покорности. Она верила: стоило бабам немного пошуметь и вразумить Карпа – Карп Василич, что ж ты делаешь, людей надо беречь – и он бы обязательно одумался.

Начали пахать. Председатель и личных лошадей отобрал на пахоту. Домнин батька слезно молил – хотя бы на ночь оставлять коня, но Карп Василич и слушать не стал. И правильно напророчили бабы: кроме как на них пахать не на чем. На каждую голову бригадир норму наложил – сотку в день под лопату вскопай, ползком, а сделай. Доярок сначала не трогали, потом стали гонять и доярок, и на них нормы наложили, поменьше, чем на других. Карп совсем помешался на плане, чтобы план вытянуть, он всю школу на сев бросил, и учителей и старшеклассников.

Тут уж самая терпеливая Анютина мамка зароптала. Пороптала, пороптала тихонечко дома – и легче стало. А Настя куда только не посылала Карпа, да так громко, чтоб все слышали. Теперь на свой огород у них и часа не оставалось – с фермы на поле, с поля на ферму. Одни Анюта с Витькой копали понемножку под грядное. Как-то видят они – бабы на корове пашут, все-таки быстрее, чем под лопату. Запрягли и свою Суббоню, мамка стала за плуг, Настя тянет за узду. Суббоня сначала не поняла, чего от нее хотят, головой замотала и ни с места. А когда до нее дошло, подняла рога и затрубила, возмущенно так затрубила – совесть у вас есть? Но пришлось ей, голубушке, и пахать, и дрова на себе возить. Потом зашла соседка Алена и говорит им:

– У меня тоже корова норовистая, да и жалко животинку, давайте скооперируемся – моя сестра да мы втроем запрягемся…

– Скотину она пожалела, а себя значит не жалко, – ворчала Настя.

Скооперировались, и так вспахали на себе три огорода. Алене и картошки дали на семена, жалко ее: двое маленьких детей, мужика убили еще в сорок первом. Как-то Танюшка в школу не пришла. Анюта сразу после занятий решила проведать, что случилось. А ничего не случилось, они огород пахали и тоже на себе. Двое братьев да мать впряглись в упряжку, а Танька за плугом шла. Анюта поглядела издали, голову повесила и пошла домой. Их с Витькой берегли, не заставляли плуг тягать.

Наскоро перекусила Анюта и на огород с лопатой. И Витьку погнала. Настя сделала ему веревочный мячик, и он целыми вечерами бегал с мальчишками по улице, лупил по мячу дочечкой-битой. Не время сейчас для лапты, летом наиграешься, отчитала его Анюта. Они с Витькой порядочный кусок огорода вскопали лопатами. Мать надеялась посадить и капусты, и огурчиков, и луку, все как у бабули было. Любаша обещала подвезти семян.

Как ни стращал Карп, все равно колхозники украдкой копали свои огороды. Только когда завиднелся край у пахоты, наконец, починили ребята старенький трактор. Бабы обрадовались – значит, будет им подмога, вдруг Карп смилуется и разрешит допахать огороды на железном коне. Вечером Настя принесла новость – молодые трактористы поругались в конторе с председателем. Васька, их сосед, ему всего шестнадцать, но он до войны пахал с батькой, возле него и научился. Сережка с Прилеп, тоже сын тракториста. Домнин брат учился на курсах трактористов до войны. И еще один парень с Рубеженки, демобилизованный танкист. Вот они вчетвером долго возились и из ничего собрали этот трактор. Пахали на нем день и другой. Вдруг заявляются к Карпу.

– А женишок твой такой смелый! – поддразнивала Настя крестницу. – Говорит Карпу: «Карп Василич, разрешите по ночам пахать свои огороды». Карп на него как вытаращится, у него зенки выпуклые, как у рака: «Ну, ребятки, чего вы захотели, когда это было, чтоб на тракторе пахали огороды, это запрещено, где я вам горючки наберусь?» Ему бесполезно напоминать, черту лысому, что у баб кровавые мозоли на руках, столько они ему горючки сэкономили. Ребята разозлились: кому все можно, Карп Василич, а нам нет, бригадир втихаря ночью пашет на колхозной кобыле, дочке вспахал огород. Карп набычился, руками в стол уперся – разговор окончен, ребята! Так и выкатились ребята на крыльцо ни с чем. Васька с Сережкой грозились – уедем, после школы и года не останемся, сразу завербуемся на стройку, пускай Карп сам пашет на тракторе.

Молодцы, молодцы, похвалила Анюта. После этой истории она очень Ваську зауважала и даже не сердилась, когда крестная дразнилась. Правильно сделают ребята, если уедут в ФЗО или на стройку. И сама она уедет обязательно, нынче же осенью, как только дом будет готов, и мамка с Витькой переберутся из этой норы в свою хату.

А дом потихоньку рос и рос и вдруг вылупился на улицу пустыми окнами-глазницами. Стены уже крепко стояли, когда однажды утром заявились Любка с Толиком. За спиной Толик нес короб не короб, а что-то большое и плоское, перевязанное веревками. Они так загляделись на его ношу, что и про нового зятя забыли.

– Вот! – Любка бесцеремонно поворотила мужа спиной. – Всю дорогу тряслись над ним, ночью не спали, держали на коленях.

Мать охнула и шагнула навстречу – не зятю, а стеклу! Настя уже высчитывала, сколько самогонки надо снести на станцию, чтобы на стекло накопить. А скопивши деньги, надо его найти, оно в магазине просто так не продается, только по базарам. Потом они как следует разглядели Толика. Вовсе он не старик, зря Настя горевала. Молодой парень, высокий, худой, как Август, только темноволосый. И страшный молчун. Не успели позавтракать, он взял топор и пошел с дедами на стройку. Когда летом приезжал, с утра до вечера косил. И все молчком и молчком, жаловалась мамка, но Настя не считала это изъяном.

– Ну и что ж, что Толик у нас не говоркой. Тебе нужен такой, как Федька Кубел с Прилеп, он даже женку заговорил до помрачения, а соседи от него прячутся. Мужик должен работать, а не разговоры разговаривать, наша Любаша за двоих все скажет.

– А из себя он как, Настя?

– На погляд очень хорош! – искренне нахваливала крестная, – и бабы все в один голос говорят – видный, видный у Любы мужик.

И мать успокоилась: зять молчал, но работал за двоих, чего еще желать. Только один раз Толик ее огорчил. Понадобилось ему что-то, и он обратился к ней, как к чужой – Александра Ивановна! Опомнившись, она бросилась жаловаться Насте, а потом дочке, в жизни ее так никто не называл, а тут дождалась от родного зятя. Любаша ласково объяснила мужику, что нельзя так обижать тещу, надо звать ее по-человечески – мамой. И Толик понял. Хороший зять, быстро к нему привыкли.

А перед самым отъездом Толик так их удивил, не знали, что и думать. Прошел как-то мимо тещи, сунул ей в руку бумажку и сразу за дверь, даже не оглянулся.

– Я поглядела – деньги! А Божа мой, что ж мне делать, сказать Любаше ай не, не хотелось его подводить? И часа не прошло, бежит моя дочушка, прикладывает палец к губам: мам, пока больше не могу, со временем соберу еще, и сует еще бумажку, пока я опомнилась, ее уже нет.

Как любила мамка вспоминать эту историю. Сто раз рассказывала и Домне, и бабе Поле, и соседкам. Рассказывает и смеется, а в глазах слезы блестят. Настя так рассудила:

– А может, не надо его выдавать, а Саш? Раз мужик имеет заначки, значит, хозяйственный, домовитый, а не какой-нибудь «в поле ветер». А если он еще и тещу с той заначки оделяет! Таких зятьев мне что-то не приходилось встречать.

Куме только не понравилось, почему они украдкой друг от друга ее одарили, нехорошо это. Но у Насти на все готов ответ: они еще друг к дружке не привыкши – не распознамши, и года вместе не прожили. А деньги были так ко времени: Домна с батькой собирались ехать в Мокрое рамы заказывать, хотелось позвать настоящего печника с Бахотка. И стала подумывать мамка о том, чтобы продать швейную машинку.

Это надо ума лишиться – продать машинку, ни в коем разе! – разбушевалась Настя. – С машинкой ты всегда себе и детям кусок хлеба заработаешь.

– Мам, ну а теперь-то достроим хатку к зиме? – тревожно выспрашивали Анюта с Витькой.

– Вы же видите, как нам, дуракам, везет: стекло у нас есть, рамы, считай, что есть, крыша полезла. К зиме будем в своей хате, не сомневайтесь.

К сентябрю стройка совсем походила на дом – с крышей, дымящейся трубой, окнами, только полы настелили не до конца и двери не навесили. Однажды Анюта зашла внутрь, постояла молча, обмеряла шагами вдоль и поперек и решила – сегодня она будет ночевать здесь, даже если никто не согласится с ней переехать, даже если придется спать на полу, больше в землянку она не вернется! Но мать с крестной быстро позволили себя уговорить. Им самим до смерти хотелось в новый дом, но деды закопались с полом, и дверь из Мокрого не успели подвезти. Вместо двери навесили войлок, не от холода, а просто от улицы, на дворе еще было тепло.

Пока они устраивались, окна все синели и синели. Самым большим чудом в этой маленькой хатке были окна. Анюта все ходила и выглядывала, то в одно, то в другое. И ужинала, поставив кружку на подоконник. Почти до полуночи сидели они на теплой лежанке и радовались, сон не шел. Потом постелили себе прямо на полу, доски показались мягче перины после ненавистного подпечья. Утром Анюта увидела солнечные пятна на полу и окна, брызжущие светом. К этому невозможно было привыкнуть после землянки. Маленькая это была хатка, похожая на придел в старом доме: десять шагов вдоль, десять поперек. Как войдешь, налево печка с лежанкой, по одну сторону от печки крохотная спаленка. Сколотили из досок нары, повесили занавеску – и спальня готова. А по другую сторону от печки такая же занавешенная кухонька.

Одна горница в старом доме была втрое просторней этой хатеночки, но Анюте так полюбилась хатка, что она все реже вспоминала дом и перестала о нем тосковать. Еще долго они обустраивали новое жилье. Полы не были достелены, ходили до порога по одной доске, а с порога прыгали прямо на землю.

– А будет у нас хоть какое-то крылечко, коридорчик? – приставал Витька.

– Молчи ты, брат! – сердилась Настя. – Какой тебе коридорчик, глаза не верят, что хата стоит, и мы в нее влезли, крылечко на другой год прилепим.

А пока обили войлоком дверь, вместо крыльца поставили два чурбана, на них – доску. И зажили без всякого коридорчика. Зимой, открывая дверь, Анюта ждала крика – закрывай скорей, холоду не напусти! И сама строго следила за нерасторопным Витькой. Из хаты всегда виделось, что входящий замешкался, но скоро Анюта поняла, что это заблуждение: чем торопливей стараешься протиснуться в дверь, тем вернее в ней застрянешь. Была ли такая горькая нужда беречь тепло? Маленькая экономная печка, сложенная не дедом Устином и мамкой, а настоящим мастером-печником, хорошо топилась и стойко держала тепло целый день. Но пока не пристроили сенцы, и улица стояла прямо за порогом, все они любили играть в эту игру. Вот «влезает» неповоротливая Настя. Ее рыжий сборчатый полушубок и синяя шаль припушены инеем, вокруг Насти бесом клубится и приплясывает мороз, белым паром путается у нее под ногами. Настя топочет валенками, размахивает руками – отбивается от него что есть сил.

– Ты погляди, Настя, сколько ты холоду напустила! – радостно кричит Витька.

– Я его не пускала, он сам проскочил, – оправдывается крестная.

Незваный гость таял на глазах, ледком пробегал по ногам и закатывался куда-то под стол. И так несколько раз за вечер. Заходили соседи посидеть в их уютной хатке, забегали Анютины подружки – то и дело мягко хлопала дверь. Теперь их с Витькой трудно было уложить спать. Хотелось почитать подольше книжку или понежиться на печке, прислушиваясь к бабьим разговорам. В землянке не засиживались, там хотелось, чтобы день поскорее миновал, а новый не начинался.

Очень недолгое время, осень и зиму, Анюте жилось хорошо. Казалось, все потихоньку налаживается, деревня отстраивается, война откатилась далеко-далеко и скоро закончится, осталось только дожидаться батю и Ванюшку. Ну и что, что от них давно нет писем. Крестный не писал несколько месяцев, а потом оказалось, что он в госпитале лежал, и скоро его комиссуют подчистую. Всякое бывало.

Позабытое чувство покоя и радости подарили Анюте не только полные света окна в новой хате, но и школа. В школу она всегда любила ходить, даже прошлой зимой. Они сидели в холодных классах разрушенной школы и пытались чему-то учиться. Через два-три часа учительница их отпускала, и все разбредались по своим землянкам. За лето пристроили новое крыло к зоринской школе, четыре просторных класса, прислали двух новых учительниц. К ним бегали голодаевцы и «козлы», учились в три смена, в классах сидели по сорок-пятьдесят человек, и школа безропотно принимала эту шумную, утомительную ораву. В иной день Анюта еле доносила до дому свою тяжелую головушку, падала замертво на топчан и засыпала со счастливой мыслью – завтра утром снова в школу.