Текст книги "Серпомъ по недостаткамъ (СИ)"

Автор книги: Луиза Франсуаза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 45 страниц)

Теперь же я узнаю, что русские в качестве трофея отбили у японцев корабль, который бесследно пропал девять месяцев назад в Японском море. Мой корабль, американский корабль. Но на отбитом судне уже не было американского экипажа и мне кажется, что судьба этих американских моряков ясна. Конечно, в какой-то степени это тоже только мое дело – мое, да еще и страховой компании "Urben", в которой застрахованы жизни всех моих отважных моряков – но теперь я узнаю, что правительство и президент дает японцам деньги и продает оружие. А это уже дело не только мое.

Поэтому я хочу спросить всех американцев: согласны ли вы с тем, чтобы правительство и дальше давало японцам деньги и оружие для того, чтобы джапы грабили американские корабли и убивали американских моряков? Я хочу спросить и Тедди Рузвельта: собирается ли он и дальше платить этим обезьянам за убийства американцев и давать им оружие для этого? Или все же он согласится, что любая помощь русским в наказании этих диких азиатов пойдет на пользу нашей стране и нашему народу?

Я буду ждать ответа от страны и от президента. Но теперь я хочу сказать и еще кое-что: мне важен этот ответ. Но независимо от него я лично объявляю японцам войну – и буду вести ее до тех пор, пока не сочту, что жизнь моего друга и капитана "Буревестника" Майкла Макферссона отомщена. И пусть японцы не надеются, что это произойдет скоро..."

Мухонин – молодец! Вся кампания в американской прессе ему обошлась лишь в полтораста тысяч моих американских долларов – но результат окупился стократно. Даже тысячекратно: спустя уже два дня США объявили о "замораживании" дипломатических отношений с Японией "до "прояснения деталей инцидента". А "победитель медведей" срочно отправил специальную миссию в Англию – у него появилось сразу много новых тем для обсуждения с тамошним правительством. Тем более, что шанхайский агент "Ллойда" успел подтвердить, что русские приволокли во Владивосток именно пропавший "Буревестник" – страховка пропавшего корабля была солидной и вернуть ее для компании было большой удачей. Плюс ещё возможный иск о компенсации понесенных убытков...

Сообщение о разгроме японцев при Ялу проскочило в прессе даже без особого ажиотажа: основной реакцией в Германии и Франции (и тем более в США) было "ну так им и надо", англичане же предпочли вообще поместить сообщения об этом на последних полосах газет. Как и сообщение о том, что русский флот все же вышел из Порт-Артура и потрепал японский флот у островов Эллиота.

Макаров и Верещагин не потонули: наверное, один из потопленных моими рейдерами транспортов как раз и вез злополучные мины. А может и не поэтому. И все же, пока что коренного изменения ситуации не произошло – японцы продолжали десятками тысяч везти солдат в Корею. И явно готовились к высадке десанта где-нибудь поближе к Порт-Артуру и Дальнему.

У меня в Маньчжурии оставалось лишь сотня минометов (большую часть я передал Засуличу – вдруг японцы снова решат с суши зайти?) и много тысяч заранее запасённых мин...

Чуть побольше (включая последние поставки) были отправлены на Сахалин. Правда, значительной части их там уже не было: их вывезли двадцать "странных" траулеров еще двадцать четвертого апреля.

А первого мая (тринадцатого по европейскому календарю, принятому и в Японии – в очень несчастливый день для японцев) в час ночи двадцать плавучих батарей с сотней стволов выпустили пять тысяч фугасных мин по Нагасаки. В течение нескольких минут, со стороны открытого моря, через холмы. В двадцать три часа этого же дня "фейерверк" повторился в Симоносеки. И в четыре утра дня уже следующего – в Ниигате.

Японские города – они же в основном бумажные. А я этого не учел – точнее, не предвидел, к чему это может привести. Экипажи тоже не видели результатов обстрела – и слава Богу! Достаточно того, что японцы сами увидели этот результат: во всех трех "бумажных" городах произошел так называемый "огненный шторм" – и городов просто не осталось. Пара тысяч одновременных пожаров, которые просто некому тушить – это страшно...

Вот только это был еще не весь результат: в два ночи третьего мая был сожжен и порт Отару на Йессо (то есть Хоккайдо), в четыре – Хакодато, а через час началась высадка десанта на остров.

Конечно, нападать на остров с двумя тысячами казаков – не самая умная идея. Но в десанте приняли участие тысячи хунхузов Джан-джин-юани – очень известного маньчжурского бандита и, сколь ни странно, совладельца лесной концессии Безобразова. Тот самый, который ещё в январе подписал договор о том, что взял в аренду у некоего Волкова (дворянина из второй части книги Саратовской губернии) пятьдесят рыбных траулеров. Откуда только у человека деньги? Заработал, наверное...

Пока японцы пытались сообразить, что же это было, из Владивостока на Хоккайдо каждый день отправлялись корабли ("американские") с людьми Джан-джин-юани. Где он столько успел набрать даже для меня оставалось загадкой, хотя, говорили, что миллионка сильно обезлюдела. Но к тому моменту, когда японское правительство догадалось, что на них напали, на Хоккайдо "развлекалось" уже больше двадцати тысяч маньчжур – которые очень сильно не любили японцев...

Карл Леманн послал телеграмму японскому правительству, в которой предлагал (вежливо, без использования слов "джап" и "обезъяна") японцам немедленно убраться домой и больше не возникать против "белых людей" – а в противном случае грозился "уничтожить Японию как государство и географическое понятие всем известным способом". Конечно, угрозы торговца сельхозтехникой японцы могли бы и проигнорировать, но во-первых "всем известный способ" японцами был соотнесен с уничтожением приморских городов, а во-вторых телеграмма была подписана не только Карлом Леманном, но и военным министром США Вильямом Тафтом: республиканцы решили "оседлать" популярность Леманна в США в преддверии новых выборов. Впрочем, у них иных вариантов действий и не оставалось – в прессу каким-то образом проникли слова Рузвельта о том, что он "больше предпочитает ждать, пока в ходе войны на Дальнем Востоке исчезнут славянская и японская угрозы".

Добрым словом и пистолетом сделать получилось даже больше, чем просто пистолетом. На состоявшейся в августе в Берлине (Леманн, сам родившейся в Берлине, настоял на этом месте) "мирной конференции" только ленивый не вытер об японцев ноги (правда, Англию на нее не пригласили, хотя она и очень просились). Не помогло даже то, что в последних числах июля генерал Куроки смог прорвать оборонительные рубежи Засулича, хотя, по слухам, потери у него были зашкаливающие. Война была закончена, для Страны Восходящего Солнца наступило время оплаты кредитов. Немцам досталась вся Окинава (за посредничество и общее миротворчество), Формоза была возвращена Китаю (тут же сдавшему ее в концессию США и Франции), а Курилы и практически незаселенный остров Йессо были переданы в распоряжение России – чему весьма обрадовались айны. Японское "Управление колонизации Йессо" работало лишь тридцать пять лет, но последствия для исконного местного населения были ужасны. Правда, Джан-джин-юани японцы успели поймать и казнить. Не то, чтобы я особо жалел – его прозвище ("Линчи") происходило от любимой им традиционной китайской казни, когда человека накачивали опиумом, чтобы не умер от шока, а потом понемногу срезали с него мясо... Корею тоже "поделили по-братски": север стал "зоной влияния" России, а юг – "зоной влияния США", благодаря чему акции Вильяма Тафта на предстоящих выборах резко подскочили.

Но главное – Николай "за решающий вклад в деле разгрома врага" премировал всех железнодорожников России в размере двухмесячного оклада и увеличил саму зарплату на двадцать процентов. Вероятно, он проникся к доводам, которые были изложена ему в длинном письме о важности железнодорожного транспорта и использования ситуации для укрепления доверия к правительству со стороны народа...

Письмо это я написал, будучи уже в Царицыне: война закончилась и делать мне на Дальнем Востоке было уже особо нечего. А вот в Поволжье дел было много: год обещал стать урожайным и требовалось много уборочной техники. И людей, способной на этой технике работать.

Глава 36

Петр Аркадьевич назначение на должность Саратовского губернатора принял как повышение. Заслуженное повышение – все же Гродно был, откровенно говоря, помойкой, и то, что его с губернаторства сняли, было даже неплохо: Мария Федоровна получила предлог выбить новое назначение. Так что хотя Петр Аркадьевич перед царем немного и покочевряжился (разумеется, в пределах приличий), на новое место поехал с радостью, полон планов и радужных перспектив. Но действительность оказалась не такой, какой представлялась в Петербурге.

Прежде всего, Петр Аркадьевич настроился на "наведение порядка и пресечение беспорядков" – но с первым было и так все хорошо, а вторых – не было. Совсем не было: крестьяне не бунтовали, рабочие – и те особо не бастовали. Просматривая бумаги, Петр Аркадьевич особо обратил внимание на состоявшиеся несколько лет назад серьезные волнения на французском металлическом заводе – но сейчас там было тихо. Очень тихо: полиция особо подчеркнула данный факт в предоставленном новому губернатору отчете.

Удивившись этому, Петр Аркадьевич начал свое правление с посещения Царицына – и был поражен увиденным: провинциальный город мог по внешнему богатству поспорить и с европейскими столицами. Даже напротив вокзала стояли, сияя полированным мрамором, два пятиэтажных дома, в которых проживали, как ему сообщили, работники железной дороги. А уж особняки местных купцов – те вообще напоминали какие-то восточные дворцы. Губернский Гродно, откуда прибыл Петр Аркадьевич, по сравнению с уездным Царицыным, внешне казался жалким заштатным городишкой.

Но больше всего Петра Аркадьевича поразили жилые городки заводов. Ровные ряды новеньких двухэтажных бревенчатых домов у завода общества "Урал-Волга", дощатые тротуары и даже кирпичные больница и школа вызвали у него лишь понимающее уважение: "Франция же, культурная нация – она и здесь культурная". Но поверить, что это лишь вынужденная мера и жалкая пародия на городок Волкова он не мог до тех пор, пока не увидел творение уже русского промышленника: окруженные деревьями и ровными рядами кустов пятиэтажные дома, расчищенные от снега асфальтированные дороги и тротуары, невероятной красоты снежно-белая церковь – и электрическое освещение всех улиц и даже лестничных клеток в домах: такого и во Франции вряд ли увидишь.

С владельцем этого чуда поговорить ему не удалось – сообщили, что господин Волков в отъезде. А с директором завода французского разговор состоялся – и он как раз стал жаловаться на то, что из-за русского соседа французам пришлось изрядно потратиться на жилье, без чего на заводе вообще не осталось бы рабочих. На вопрос "а как же владельцы других заводов обходятся" Петр Аркадьевич с удивлением узнал, что "других заводов" в городе и вовсе осталось четыре штуки, а все остальное скупил "проклятый сосед"...

Хихикнув про себя и порадовавшись за успешного соотечественника, губернатор вернулся в Саратов – и уже там он узнал, что Царицыным "проклятый сосед" не ограничился. Только в губернском городе ему принадлежали семь крупных заводов (из которых три пожалуй превосходили размерами французский в Царицыне, всего лишь пару лет назад считавшийся крупнейшим в губернии). Но если в Царицыне было, кроме волковских, еще два деревообрабатывающих завода, то в Саратове вся лесная промышленность принадлежала ему одному.

А немного погодя стало Петру Аркадьевичу вовсе не до хихиканья: выяснилось, что Волкову в губернии принадлежит, казалось, вообще все: больше половины продуктовых магазинов торговали продуктами Волковских полей, садов, огородов, ферм и рыбных промыслов. Люди лечились в больницах, принадлежащих этому промышленнику, и обе больницы Саратова (городская и уездная) были, по факту, его частными заведениями. И не только Саратова: все уездные больницы губернии так же принадлежали ему – хотя, сколь ни странно, людей они лечили совершенно бесплатно. Принадлежали Волкову и две Саратовских гимназии (четыре – во всей губернии), дюжина реальных училищ и две дюжины – ремесленных.

Но больше всего губернатора удивило, что и власть в губернии, похоже, тоже принадлежит этому богачу: даже полиция в ответ на какое-то предложение губернатора об упорядочивании борьбы с преступностью прислала неофициальный ответ с сообщением, что оно "вряд ли реализуемо, поскольку предлагаемые способы не одобряет служба безопасности г-на Волкова". Апофеозом же разочарования в должности для Петра Аркадьевича стал ответ из его собственной, губернаторской, канцелярии на приказ подготовить план по развитию сельского хозяйства, полученный сегодня утром: "г-н Волков считает предлагаемые мероприятия бессмысленной тратой казенных денег и предлагает потратить эти средства на учреждение в Саратове медицинского училища".

Петр Аркадьевич Столыпин понял, что назначение его Саратовским губернатором повышением не было. И он осознал издевательский смысл повешенного в рамке на стену предыдущим губернатором императорского указа: "... в прочих начинаниях помогать". Кому-то очень влиятельному видимо не понравились его "эксперименты" в Гродно – и его отправили в ссылку, для исполнения мелких поручений реального хозяина губернии.

Привычная работа – за несколько лет я уже вполне успел к ней привыкнуть – помимо ощутимого прибавления благосостояния, имела еще одно немаловажное свойство: она занимала почти все отводимое на нее время, чем позволяла перестать отвлекаться на тяжелые размышления о моей семье и иных неприятных моментах уже здешней жизни. Поскольку к списку нежелательных мыслей в последнее время прибавились новые, в новые «трудовые свершения» я с радостью окунулся с головой.

Когда в стране хороший урожай – это хорошо, но при определенных условиях. Из рассказов деда я помнил про хороший урожай на целине – сколько там, семь или семнадцать миллионов тонн зерна сгнило в полях?

Насчет целины не знаю, у меня засеяно зерном было гораздо меньше, порядка двухсот тысяч десятин. И с каждой я намеревался собрать тонны по полторы зерна: почти половина угодий была уже засеяна "Царицынкой". Это по пшенице, прочие зерновые тоже подбирались из самых урожайных сортов: институт сельского хозяйства уже работал в полную силу.

И все это нужно было как-то сохранить, так что лето тысяча девятьсот четвертого года было летом строительства элеваторов и овощехранилищ. А еще – летом строительства железных дорог.

С американцами у России снова наступила дружба – и компания Карнеги запроцветала со страшной силой: рельсов у нее было закуплено на сорок миллионов долларов. Одна железная дорога от Охи до Корсаковского поста на Сахалине стоила полтора миллиона только по рельсам, а на все запланированные там дороги рельсов нужно было уже на два с половиной миллиона. И платить за них приходилось именно мне: Император – чтоб ему пусто было – в знак признательности за "покорение Курил и Йессо" присвоил мне титул графа Сахалинского – и отдал Сахалин "на разграбление и поругание", в смысле – на освоение, но полностью за мой счет. Заодно я получил и очень странное повышение по "воинской службе": мне было присвоено звание "полковника в отставке".

Из-за этого мне пришлось даже в Петербург скататься – полковничье звание император всегда присваивал на личной аудиенции, но из визита к царю снова удалось извлечь определенную пользу. В разговоре, когда после рассказа о "завоевании Курил" разговор перешел на проблемы Сахалина, я пожаловавшись на нехватку людей, "попросил" всех ссыльных социалистов отдавать мне "на перевоспитание". Николай хмыкнул:

– Вы считаете, что их можно перевоспитать?

– Нужно, ваше величество, нужно. А физический труд на свежем воздухе, как показывает практика, таковому перевоспитанию очень способствует: ведь воспитуемый сразу ставится в известность, что только перевоспитанные получат шанс вернуться в общество.

– И вы собираетесь заставлять работать в своих копях дворян и разночинцев?

– Нет, конечно. Там много работы и для инженеров, и для просто образованных людей. А заставлять – это не наш метод. Каждому воспитуемому будет предоставлен свободный выбор: или потрудиться на благо Отечества, или сдохнуть с голоду. А то развелось тут борцунов за права трудящихся, которые самым тяжким трудом почитают перемещение карандаша по бумаге. Пусть на своем опыте узнают, за что они так героически языком боролись – я убежден, что это поможет им разобраться со своими заблуждениями. Вдобавок, такой подход поможет казне изрядно сэкономить на их содержании, а то нынче ссылка многими этими борцунами воспринимается как оплачиваемая вакация.

– Ну что же, можно попробовать... в качестве, как вы говорите, эксперимента. Я подпишу нужный указ, со сроком действия на год – и если мы увидим пользу от такого решения, то действие его продлим.

Что лично для меня оказалось намного важнее – во время моего посещения столицы я, наконец, добрался до "родственников". Николая Александровича дома не было – по службе был где-то в море. Так что я познакомился лишь с его супругой и двумя детьми. Впрочем, с детьми "познакомился" лишь внешне: Саше было три года, а его сестренке Ане – вообще два.

Вера Николаевна встретила меня довольно радушно, показала мне дом: ведь сам "кузен" родился и вырос за границей и, вернувшись в Петербург, поселился в доме деда – и комната моего отца была сохранена практически в неприкосновенности. Показывая ее, она поделилась и забавной семейной историей: в подоконнике комнаты, которую было решено отремонтировать где-то в конце 90-х, обнаружился небольшой тайник, в котором мой "отец" хранил разные детские еще "драгоценности": несколько оловянных солдатиков, стеклянный шарик и, почему-то, пару новеньких британских гиней. Понятно, что гинеи туда положил "отец" уже будучи взрослым, но откуда он их взял и почему спрятал – осталось неизвестным. А тайник был действительно тайником: если бы подоконник не сгнил, то найти его было бы практически невозможно. Похоже, талантливым был мой "отец" – жалко, что от него больше ничего и не сохранилось. Правда, сказали, что я на него немного похож – и я не усомнился в словах женщины, никогда не видевшей ни его, ни даже его портретов.

Нот портрет "деда" я увидел... На меня смотрел... никогда не помнил фамилии старых актеров – но этот играл в "Дуэнье" роль Карлоса. Он еще песню пел про сеньора. А Вера Николаевна сказала, что муж ее – копия деда. В общем, семье "родственников" я купил другой дом, за более чем семьсот тысяч рублей – по местным временам почти дворец. Почти – потому что ремонта требовал, ну я и на ремонт Вере Николаевне триста тысяч оставил.

И уж этого миллиона я совсем не жалел. Не из каких-то особых чувств к "родственникам", а потому что портрет этот меня как-то связал с моим "будущим прошлым". Не знаю, насколько актер – вспомнил, Сошальский была его фамилия – был велик и славен, я его по одному только фильму и помню, где роль его была далеко не главной. Но этот портрет стал для меня каким-то символом принадлежности меня и к этому миру, и к миру моего прошлого будущего. Знаю, что редко, очень редко буду появляться в Петербурге, но вот сама возможность сюда приехать и этот портрет "почти Сошальского" снова увидеть – и чтобы никто при этом не мешал – вот это стоит куда как больше миллиона. Именно возможность – и поэтому я не стал даже дожидаться, пока дом теперь освободится для моих будущих визитов, а поехал в Царицын.

Правда, сначала мне пришлось тесно пообщаться – по поводу нового царского указа – с министром внутренних дел Вячеславом Константиновичем фон Плеве и обсудить с ним формальности по передаче мне будущих "воспитуемых". Вячеслав Константинович был совершенно не в восторге от затеи, но раз Император приказал... Впрочем, насчет боевиков-террористов наши мысли оказались близки: министр лишь посетовал на отсутствие именно "неизбежности наказания":

– К сожалению, далеко не все преступники предстают перед судом потому что в иных странах находят они покровительство.

– Но и в иных странах суд Божий им воздаст по заслугам.

– Вынужден отметить, что Божий суд, похоже, слишком долог.

– Иногда, как мне кажется, стоит Господу и намекнуть, на кого следует обратить внимание и отправить их к родным пенатам...

– Было бы неплохо, но как? Раввинов у нас на службе нет, а в списке вашем, если обратите внимание, иудеев как бы не три четверти...

– Ну, я попробую изыскать способы. Думаю, если человек достаточно праведный вознесет соответствующую случаю молитву, то Господь не оставит ее неуслышанной.

– Хм... правильная молитва, говорите? Хотя, если молитва действительно правильна, то пожалуй...

– Но для правильной молитвы о наказании преступника все же нужно, чтобы человек был признан таковым. По закону, по суду – даже если он на суд этот не явится...

Жандармский ротмистр Евгений Алексеевич Линоров был, в своем роде, исключением. Одним из очень немногих, кто в отставку вышел не по ранению или болезни, а был именно выгнан – без обычного в таких случаях "повышения в чине". Выгнали его за то, что он до полусмерти избил инженера – дворянина по происхождению. А всего лишь выгнали – потому что тот оказался из числа социалистов и стал инвалидом за "агитацию против царя среди нижних чинов железной дороги".

Он действительно ненавидел "всех этих социалистов". Да и знакомство водил в основном с такими же офицерами – так что после японских событий с видимым удовольствием он возглавил мою собственную "службу государственной безопасности": сомнений, что "враги захотят украсть русские достижения", у него не было. Формально он работал именно начальником службы охраны предприятий, но фактически спектр его занятий охраной не ограничивался. И, когда император дал мне возможность отправлять "политических" на перевоспитание, Евгений Алексеевич мне этих самых "политических" и обеспечил.

Не всех, конечно: несколько десятков человек отправились на Сахалин прямо из залов суда (или с прежних мест "постоянной дислокации") под конвоем из государевых служивых людей. И к ним Линоров отношения не имел вообще. Но некоторые – те, кому жизнь в ссылке показалась не самым приятным времяпрепровождением – на Сахалин были доставлены его людьми.

По дороге из Петербурга "на минутку" заехал в Тверь, куда за время моего пребывания на Сахалине уехали Архангельские. В Харькове теперь места для тепловозов и вовсе не стало: велопроизводство потеснило все остальное. Грузовики – точнее их изготовление – переехало в Кострому, где еще прошлой осенью началось строительство нужных цехов, а для тепловозов пришлось строить новый завод – и местом для него Илья выбрал Тверь, где проживали его родители. Строительство планировалось закончить за год – но вопрос насчет нужности тепловозов все еще оставался вопросом: после окончания войны восемь готовых тепловозов переехали на Закаспийскую военную железную дорогу – и военные захотели (но не заказали) еще двадцать четыре штуки, а больше на тепловозы заказов пока не было. Хотя Илья их особо и не предлагал – пока что два тепловоза потихоньку достраивались, а новые – когда еще появятся?

Этот завод для Мышки был буквально костью в горле: по смете он должен был обойтись миллионов в четырнадцать – только цех топливной аппаратуры требовал больше прецизионных станков, чем их было до этого во всей Империи. Однако будущие восьмисот и тысячесильные "судовые" дизели таких затрат явно стоили. Вот только затрат требовали не одни лишь дизели, и даже не один лишь Тверской завод.

Англичане очень обиделись, что их "не пригласили" на Берлинскую конференцию – но формально они и не были участниками войны и конфликта, дело касалось лишь России, Японии, Франции (требовавшей возмещения убытков своих страховщиков) и США – а Германия выступила в качестве лишь полностью нейтрального посредника. Строго говоря, придраться англичанам (с точки зрения международного права) было не к чему, но вот американским судам в Суэце стало малокомфортно: недельный простой оказался нормой. Поэтому Мухонин провел еще пару месяцев не на капитанской мостике, зато теперь по маршруту "Ростов-Владивосток" ходили пароходы "Аделаидского Океанского пароходства" из Австралии. Для него пришлось просто закупить пяток британских карго-лайнеров – "птичек" Березинского производства англичане всячески мурыжили их при проходе Суэцкого канала, так что новое пароходство пришлось обеспечить и новыми судами, пусть это и встало в копеечку. Корабли были сильно меньше и хуже – но все же они обеспечивали приемлемый трафик грузов и людей на восток.

Суда же феодосийской постройки курсировали больше во Францию и Америку – тем более и грузопоток с этими странами рос. Причем моих кораблей на него все равно не хватало – и я задумался о строительстве еще одной морской верфи.

Но только пока задумался: расходы и так стали непомерно велики. Потому что "хотелок" появлялось все больше и больше, а денежный поток становился все меньше.

Первый серьезный сигнал о иссякании денежного фонтана пришел их Германии: компания "Maschinenfabrik Augsburg-Nürnberg " начала массовый выпуск тракторов "MAN-T48", по цене в семь с половиной тысяч марок. Трактор заметно превосходил мой "Таурус" и по мощности, и по удобству эксплуатации: его двигатель с водяных охлаждением и коробка передач с шестью ступенями делало его одинаково пригодным как для сельхозработ, так и для транспортировки грузов. Вдобавок немцы продавали его в кредит, так что покупатель вначале платил только три тысячи – и спрос на российскую машину в Германии упал почти до нуля.

Во Франции, к счастью, МАНы не продавались – немцы их все же не очень много делали, но мне для сохранения рынка пришлось передать Александру Барро лицензию на выпуск "Туру": французы в знак дружбы с Россией ввели пошлины на трактора в тридцать процентов. Мои заводы поставляли теперь французам лишь двигатель и коробку передач – но теперь каждый трактор во Франции приносил мне лишь полторы тысячи рублей. И, хотя объемы продаж с началом производства тракторов во Франции почти удвоились, прибыли там чуть ли не уполовинились.

В Америке картина была все еще более радостной: пока ничего, сравнимого с "Торусом" (так произносили янки название машины), на местном рынке не появилось – но уже из-за производственных проблем в России пришлось Карлу Леманну организовать пару заводов по выпуску запчастей. Завод по производству коробок передач, завод по выпуску поршневых колец, завод по изготовлению карданных валов... – я просто не успевал все это делать. Если в прошлом году на каждый трактор "пришлось" поставить запчастей на полтораста долларов, то теперь поток из России сократился до менее чем сорока – а в свете мировых тенденций Карл занялся и подготовкой полного производства (только без моторов), и грядущие прибыли выглядели все скромнее.

Скромнее, но все еще достойно. Ирбит достиг уровня производство ста тяжелых мотоциклов в сутки, и США почти полностью это производство потребляли, так что Ирбитский завод давал полста тысяч рублей ежедневного дохода. Или – тридцать две тысячи чистой прибыли: мотоцикл обходился мне в сто восемьдесят рублей. Примерно столько же мне приносили и Ковров вместе с Серпуховским мотозаводом: прибыли с каждого мотороллера или мотоцикла было меньше, но в штуках два завода делали гораздо больше. А "флагманом" производства денег с колесами неожиданно стал Харьковский велозавод: высочайший спрос на дешевые (и очень качественные) велосипеды в Европе буквально "заставил" меня довести их выпуск до тысячи штук в сутки, и каждый велосипед приносил мне с европейского рынка по сорок три рубля чистой прибыли.

Еще пару лет назад пара миллионов в месяц, поступающих от веломотопродукции, для меня казались бы счастьем, но сейчас они рассматривались как "слабая компенсация потерь" на тракторном фронте: доходы из Европы упали сразу на десять миллионов в месяц. Можно было бы теоретически "взять количеством" – но с количеством выходило не очень: Барро, конечно, мог тракторов делать и больше, но вот французы больше покупать не спешили. Александр (Поль уже практически отошел от дел – возраст все же) начал потихоньку "завоевывать" рынки Испании и Италии – но продажа в обеих странах пары десятков машин в месяц ситуацию не меняло.

В итоге, постепенно, основным источником импортных доходов становилось стекло: новый завод в Камышине, где были установлены уже две линии по выпуску катанного оконного стекла, теоретически должна была обеспечить в месяц по десять миллионов прибыли. Теоретически, но для прекращения теории в практику нужно было еще кое-что сделать: построить дороги для подвоза угля на газовый завод и для подвоза песка из карьеров на собственно стекольный. Дорога из карьера, впрочем, уже была построена – тридцать пять верст узкоколейки с бюджетом напряга не создавали. Но вот сто пятьдесят верст двухпутной дороги от Иловли до Камышина в широкой колее даже по предварительным прикидкам вставали больше чем в десять миллионов.

Самое забавное, что я точно знал где нужно пробурить дырку в земле, чтобы обеспечить все мои приволжские производства простым природным газом. Более того, место это было на моей земле – но вот делать "дырки" глубиной в два с лишним километра пока было нечем, и приходилось обогащать Эндрю Карнеги. Временно – чтобы обогащаться самому, пришлось из американских рельсов строить и дорогу из Старого Оскола в Новую Покровку: рядом с первым была построена железнорудная шахта, а из Покровки руду можно было отправлять летом по Дону, а зимой – со станции Лиски по железной дороге. Отправлять в Саратов, конечно же: выстроенный завод мог произвести втрое больше стали, чем обеспечивалось остатками сернокислого производства – нужна была только железная руда.

Так что затраты лета четвертого года превысили доходы – и я впервые задумался о продовольственном экспорте. Урожай в этом году – очень даже неплохой, крестьяне и сами найдут, чем прокормиться. Зерно, конечно, экспортировать не буду, не для того я его растил – а рыбу? На Черном море у меня действовало уже пять консервных фабрик – это не считая двух на Азовском. А та же Франция какая-то некормленая ходит...

Мышка с очень большой неохотой отпустила меня во Францию – с окончания войны дома я провел за три месяца всего несколько дней. Да я и сам особо ехать не хотел – но нужда заставляла. Александр Барро организовал очень неплохую встречу с крупными розничными торговцами – и на французский рынок хлынули черноморские и каспийские шпроты (два франка за трехсотграммовую банку), разнообразная рыба в томатном соусе и в "собственном соку" (один франк за банку), а заодно – чтобы уж два раза не ходить – тушенка свиная и куриная. И – в качестве "приятного бонуса" – сгущенка с сахаром и "сгущенное какао". В общем заказов я набрал на пятнадцать с лишним миллионов франков – пять с половиной миллионов рублей. Лучше, чем ничего – но это за год. А столько же денег было потрачено лишь за лето только на переселение крестьян в новые "колхозные" деревни в Приамурье: на семью ниже пятисот рублей не выходило никак: нужно же было и дом построить, и подсобки всякие, опять же скотину на обзаведение обеспечить. Так что "стандартная" деревня на сто дворов вставала мне в пятьдесят тысяч – и вдвое больше уходило на трактора и прочую сельхозтехнику. Конечно, уже следующим летом вложения, скорее всего, отобьются – но следующее лето наступит только через год...