Текст книги "Серпомъ по недостаткамъ (СИ)"

Автор книги: Луиза Франсуаза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 45 страниц)

Второе имя принадлежало директору Кыштымского завода Александру Фомичу Эвансу. Британскому подданному, сорокатрехлетнему "приемному сыну" пятидесятипятилетнего управляющего Горным округом. Успешно доведшему Кыштымские заводы до фактического банкротства и подготовившего фактически продажу округа своим соотечественникам. Мышка в докладной записке, составляемой для меня (так и не законченной) отмечала, что семимиллионный кредит, взятый на "развитие Кыштымских заводов" был, по всей видимости, почти полностью разворован руководством округа и завода: сумма, вдвое большая, нежели затраты французов на строительство завода в Царицыне, была потрачена на ремонт нескольких доменных печей, построенных еще в тридцатых годах прошлого века, и "улучшение" полудюжины горнов, в которых делалась сталь по технологиям восемнадцатого века. Сразу же после продажи округа англичанам Эванс убыл в Британию (где никогда не был раньше – он и родился на Урале) и купил весьма недешевое поместье.

Вот так, все оказалось объяснимо: "ничего личного, просто бизнес". Что же для меня, то тут выходит наоборот: никакого бизнеса, только личные чувства. У Евгения Алексеевича был лишь один вопрос ко мне – хочу ли я сначала увидеть упомянутых господ? Но желания такого у меня не возникло...

Через полгода я случайно узнал, что директором Кыштыских заводов стал другой господин со знакомой фамилией, некто Герберт Гувер. Откуда я помню эту фамилию, я так и не вспомнил, но Алчевский, уточнив, сообщил: какой-то американец, инженер. Может, я его в Филадельфии встретил? К Уркварту вроде бы прямого отношения не имеет, хотя вроде бы и был совладельцем урквартовской Англо-Сибирской компании. Впрочем, акционеров в ней было много – и наверняка большинство из них не имело понятия, как руководители оной привыкли вести свои дела.

Ну а я понял, что самостоятельно свои дела я веду более чем хреново. Весной тысяча девятьсот восьмого года Русский Городской, не руководимый более Мышкиной железной рукой, принес мне шесть миллионов убытка – и я со спокойной душой продал его Волжско-Камскому банку. Шесть миллионов операционных убытков – это много, но за то время, пока им руководила Мышка, банк стал намного дороже, чем цена, выплаченная за все его отделения. Так что у меня образовалось сразу сто десять миллионов свободных средств. Очень кстати образовалось, потому как моя автотракторная промышленность (как и вся прочая) доходность резко снизила. Правда, о том, откуда у Волжско-Камского банка взялось столько свободных денег, я узнал сильно позже.

Англичане, как оказалось, не зря запретили импорт тракторов и автомобилей: британские инженеры сначала почти полностью передрали мои моторы, как керосиновые, так и бензиновые – а затем, наладив массовый выпуск тракторов и грузовиков, начали заваливать Европу и дешевыми легковыми автомобилями. В результате британской "автотракторной экспансии" теперь поставляемый в Европу трактор приносил мне всего пару сотен рублей прибыли – и хорошо, если за год объем поставок превысит тридцать тысяч машин.

Майбах же, потерпев поражение на автомобильном рынке, переключился на тяжелые мотоциклы – и теперь его машины более чем успешно конкурировали с ирбитскими уже на американском рынке. Впрочем, пока что за океаном основная борьбы шла между "Уралами" и "Индианами" – эта марка в США появилась еще в тысяча девятьсот втором и смогла адаптироваться. "Урал" еще не проиграл, в год продавалось около двадцати тысяч машин – но столько же продавалось и два года назад, а продажи "Индиан" выросли с пяти тысяч до пятидесяти.

Нет, все мои заводы все еще оставались прибыльными, просто размер прибыли все больше приближался к мировому "стандарту" в пятнадцать процентов годовых. В принципе, тоже неплохо, вот только император в дополнение к "железнодорожному" налогу повесил на меня и "автомобильный", причем "в натуре": теперь пять тысяч грузовиков ежегодно мне предстояло передавать Армии. Бесплатно передавать, так что пришлось от очень затратных проектов отказаться. Почти ото всех.

Графтио, закончив строительство Волховской ГЭС, предложил построить еще парочку по тому же принципу – то есть на реках без годовых скачков стока. Таких рек немного, но они есть – и текут они, как правило, из озера в озеро или из озера в море. Но на Неве ГЭС было строить бессмысленно – перепад уровней мал, так что новая ГЭС должна была появиться на Свири, за порогами, как и на Волхове. Поскольку заводы по производству всего необходимого, включая мощные гидротурбины, уже работали и строить хоть какие-то ГЭС было просто необходимо, я согласился на этот проект. Какая разница, где строить? А уж если недалеко от алюминиевого завода, то на Свири выглядит лучше, чем где-нибудь на Урале – тем более Урал теперь практически весь принадлежал англичанам и французам.

Как, впрочем, и Баку с Грозным: из "русских" нефтедобытчиков там остался лишь один, да и то по фамилии Манташьянц. Конечно, на национальность мне было бы плевать – но мало того, что цена мазута выросла за три года втрое, так его еще и не купить было: массовый переход морского флота на мазутные котлы привел к тому, что большая часть его теперь отправлялась вслед за керосином за рубеж. У меня, конечно, была своя нефтедобыча – но возить мазут с Сахалина...

С Сахалина возился теперь почти исключительно бензин – в Америку. Спрос на высокооктановый бензин постоянно рос, а Сережа Лебедев, изменив схему крекинга, обеспечил выход низкокипящих продуктов на уровне почти восьмидесяти процентов. И теперь тридцать шесть танкеров таскали бензин (и керосин) в Калифорнию с завода, построенного рядом с Корсаковским постом. Танкеры там же, в Калифорнии, и построены были – в Феодосии у Березина суда больше пяти тысяч тонн просто не влезали на стапели, а танкеры были по восемнадцать тысяч каждый. Правда, трудились на Сахалине и березинские танкеры тоже: два из них перевозили бензин во Владивосток, откуда через Хабаровск он доставлялся в приамурские деревни...

Третий возил продукцию в Японию. Всего через год после войны оставшиеся буквально без штанов японцы стали целыми деревнями наниматься на сахалинские стройки. Платили им мало, рублей по двадцать в месяц платилось на постройке железных дорог или на шахтах – но сотня человек за пару-тройку месяцев легко набирали пять тысяч на покупку небольшого рыболовецкого суденышка с "газовским" бензиновым мотором. Стальная сварная лоханка Владивостокской верфи, да еще с лавсановым неводом (двести рублей) могла в одиночку эту "целую деревню" полностью обеспечить рыбой – так что дорога от Охи до Корсаковского завода была закончена через год.

Когда же японцы обнаружили, что и рыбные консервы в Америке пользуются повышенным спросом, на линию Корсаков-Аомори вышли и четыре Березинских угольщика – японцам было нужно много топлива для изготовления стеклотары. Во Владивосток уголь доставляло только два судна...

То, что буржуины активно пользуются "плодами моего гения", меня нисколько не удивляло: и промышленный потенциал, и научный у них был куда как выше российского. Из всего набора "моих" изобретений в Европе и Америке никто не украл лишь мотороллеры – но лишь потому, что пока не смогли повторить ремень для клиноременной передачи. А прибыли с мотороллеров было немного. И еще почему-то не началось массовое производство самолетов. То есть энтузиастов было хоть отбавляй – но строили энтузиасты лишь деревянно-тряпочные "этажерки".

Впрочем и тут попытки кражи технологий были, только смешные и неудачные. Например, у самолетов, летающих из Москвы в Питер крылья над стойками шасси все были исцарапаны, я уже про двери не говорю...

Повторить Забелинские моторы англичане не смогли, но соорудили довольно приличный двенадцатицилиндровик мощностью под двести сил. Алюминиевый, но со стальными цилиндрами. И попытались (разведка донеслаT) повторить "Пчелку". Тоже алюминиевую. Вот только она развалилась при первом же полете: алюминий – очень мягкий металл.

Это дюраль прочный, и силумин прочный, но почему-то оба сплава очень легко окисляются. Я про это знал: у бабушкиного парничка с дюралевым каркасом воткнутые в землю "ножки" переломились у земли лет через пять – хотя парничок просто так стоял и никуда не летал. А другой, самодельный, из уже чисто алюминиевых трубок (с оболочки какого-то кабеля), на моей памяти простоял лет десять и никаких следов коррозии я не видел. И когда Свешников стал "изобретать алюминиевый самолет", информацией поделился. Ну а Веня Комаров ее – информацию – воспринял, переработал – и придумал какой-то хитрый способ плакирования готовых дюралевых деталей чистым алюминием. Слой чистого металла правда получался толстоват, чуть ли не полмиллиметра. Вот его-то, видать, британские шпионы и сцарапывали в надежде понять из чего же "Пчелки" сделаны. Поэтому и результат получился... соответствующий.

Так что пока "мировая авиация" делала что-то напоминающая "По-2", разве что размером поменьше: самым распространенным мотором нынешних авиалюбителей был сдвоенный двигатель Ирбитского мотозавода. Больше объединить не получалось, потому что третий ряд уже начинал перегреваться. А "звезду" изготовить пока так никто и не смог. В общем-то, конструкция простая – но была там небольшая "технологическая тонкость": в нижних цилиндрах масло перегревалось и загоралось. Поскольку происходило это далеко не сразу, конструкторы таких моторов – они же пилоты-фанатики – поделиться опытом не успевали, и их преемники снова наступали на те же грабли.

Но это было все, что пока делалось только в России. Ну еще каким-то чудом завод Саши Антоневича умудрялся сохранять "инкогнито". Правда у "чуда" были имя и фамилия: Евгений Линоров, обеспечивший такой режим секретности, что у иностранных шпионов пока не было возможности просто узнать о существовании этого завода. А откуда в России вдруг появилось много селитры, знали все: добычу ее с "селитряных земель" в Саратовской губернии вели еще при Петре Первом, просто "русский миллиардер" где-то выстроил завод по получению калийной селитры из натриевой. Дорогой процесс, ну да он своими заскоками давно известен, так что неинтересно это... а сколько ее там, этой селитры – неизвестно, он же сам ее всю и потребляет.

Вот так и получилось: "мировая общественность" вовсю пользовалась тем, что "придумал этот русский" и искренне считала меня "сумасшедшим изобретателем". Вот только этот сумасшедший давненько ничего уже не "изобретал" – не до того было. Моему концерну элементарно не хватало денег просто на поддержку всего того, что уже было создано. И не только денег.

"Продмет" – "русский" синдикат, практически полностью контролирующий выпуск чугуна и стали в России (и почти полностью принадлежащий бельгийцам и французам – даже правление синдиката размещалось в Париже) мало того что чуть ли не вдвое поднял цены на сталь, так еще и "обеспечивал" ее острую нехватку: уже более двух третей потребляемого Россией металла ввозилось из-за рубежа. А нарастить собственный выпуск было невозможно потому, что поставки почти всего коксующегося угля в России контролировал другой синдикат – "Продуголь". Благодаря тому, что в свое время удалось приобрести пару шахт на Дону, мой Саратовский завод все же работал – но вот увеличить его мощность было нереально. Как нереально было и привезти на него уголь из Сибири: "Продуголь" контролировал не только добычу, но и перевозку угля. Можно было, конечно, построить металлургический завод где-нибудь в Дальнем Востоке – на Йессо железная руда все же была – но металл-то нужен не в Сибири.

Так что все, что мне оставалось делать – это строить новые электростанции. Я и строил – гидростанцию на Свири, затем – на Чусовой, а Генрих Осипович уже спроектировал несколько электростанций на Иртыше. Угольные станции были построены в Туле, Твери, Казани и, конечно же, под Калугой, в Воротынске – и я постоянно мотался по всем этим стройкам. И не только по ним – с Вильямом Фордом мы спроектировали и наладили выпуск двенадцатитонного карьерного самосвала (в России такой оказалось просто негде и некому делать). Сплавал я и в далекий Уругвай, где теперь работала большая "семенная станция". Дома же, в Царицыне я почти не бывал – тамекому было меня ждать: Камилла, по слухам, успешно строила карьеру академического ученого в Нижней Саксонии; Вася с Машкой – после того, как Марию приняли, наконец, в университет, переехали в Москву. Дома оставалась лишь Дарья – но даже ее пироги что-то перестали меня привлекать.

Глава 40

Лишь осенью тысяча девятьсот двенадцатого года я снова оказался в знакомой квартирке на втором этаже моего первого «инженерного дома». Потому что возникла проблема, которую я в переездах с места на место решить не мог.

Вообще-то проблема "возникла" еще весной, но внимания на нее я решил не обращать: думал, "сама рассосется". Проблема знакомая – засуха, но ведь был уже опыт ее преодоления, и люди, с опытом знакомые, тоже были. В конце-то концов, в Царицыне располагался целый сельскохозяйственный исследовательский институт!

Осенью же стало ясно: и опыт, и люди проблему решить не смогли. То есть смогли – в рамках трех губерний. Но это было все, что они действительно смогли сделать. Урожая хватало, чтобы прокормить Саратовскую губернию, да и в Оренбургской народ с голоду умирать не собирался. В Псковской так вообще одной картошки с капустой на прокорм хватит... И – все.

Ну, прокормить рабочих моих многочисленных фабрик и заводов тоже получится, а в целом по стране ситуация оказалась хуже, чем десять лет назад. Намного хуже – просто ни я, ни все ученые агрономы из сельхозинститута этого еще не поняли. Первым проблему осознал Сергей Новинский – принятый на работу еще Сергеем Игнатьевичем нынешний начальник ревизионной службы. Он-то и вызвал меня в Царицын:

– Видите ли, Александр Владимирович, если сейчас не принять никаких экстраординарных мер, то на следующий год мы вообще окажемся практически без хлеба.

– Мы?

– Я не имею в виду наши хозяйства – с этим мы справимся. Но вот большинство колхозов, которые обслуживаются нашими МТС, хлеба нам не дадут. И на следующий год, и еще как бы не на три года вперед. Некому будет давать...

– Не совсем понял, как это – некому? Я понимаю, год неурожайный вышел, но крестьянам на прокорм всяко хватит.

– Вы просто не из деревни. Нет, я ваших знаний умалить не хочу ни капли, просто вы психологию крестьян не уловили. Они же, как только появляются деньги, в первую очередь скотину покупают, и ее же прежде всего кормить будут – а нечем. Крестьянин от себя отрывать начнет – и к ноябрю уже будет нечем и скотину кормить, и самим еды не останется. Поэтому, если ничего не делать, к весне и скотина вся передохнет, и сами крестьяне вымрут...

– Так ведь пашут-то на тракторах... – с недоверием протянул я.

– Вот и видно, что вы не из деревни. Не хлебом единых жив крестьянин: его кормилица – коровка да овечки. А скотины за последние пять лет стало как бы не в разы больше в колхозах-то. Вот она это все и сожрет.

– Кормовые же дрожжи есть...

– Я подсчитал: заводы все дадут дрожжей достаточно для наших ферм только, молочных и куриных. Все же двадцать миллионов кур, что нынче содержится, тоже кормить надобно. Да и то придется половину забить до нового года, иначе уже коров забивать придется...

Электростанции строить – дело для страны полезное, никто не спорит. А гидролизных заводов как было двадцать два, так и осталось. Впрочем, леса в стране много, вдобавок, я слышал, сахар можно вообще из торфа делать – так что деньги есть, справимся. Что нам нужно-то? Дрова, или камыш, кислота... да, сами заводы нужны.

Снова началась "гонка со временем", и я, наконец, снова ощутил интерес к жизни: впереди – настоящая работа. И дедлайн снова буквально воспринимать нужно: проигрыш в гонке – это смерть очень многих людей. Но в тот раз было тяжелее – и я все же победил! А теперь все проще: и телефон есть, и даже самолет. До Саратова – всего два часа лету, так что время терять не будем.

Виталий Филипп выслушал меня молча. За всю мою пятнадцатиминутную речь он лишь пару раз кивнул головой. А когда я закончил, он встал из-за стола и, с какой-то печалью во взгляде, сообщил:

– Александр Владимирович, тут мы сейчас буквально добираем остатки из всех трех карьеров. Если Камилла Григорьевна не успела бы выкупить месторождения под Воронежем, то завод уже год как пришлось бы останавливать – но возить-то пирит приходится чугункой, и увеличить перевозки мы не в состоянии. Наша потребность – двести вагонов в сутки, а дорога пропускает всего тридцать – остальное за навигацию возим по Воронежу, Дону и Волге баржами. Вы что, не в курсе, что наша Волжско-Донская дорога десять составов в сутки пирита перевозит? И там тоже увеличить объемы нельзя по Воронежу большие суда не пустишь, там и "сухогрузы" по осени с трудом плавают. Вдобавок, на зиму один из двух реакторов было решено на ремонт поставить, и под это и запас был меньший создан. Я все понимаю, но увеличить выработку просто невозможно.

– И что же теперь делать?

Валера, видя мою растерянную физиономию, решил подсластить пилюлю:

– Вообще-то я уже составил проект строительства еще одного завода. Потребность в кислоте очень велика, мы не зря три года как удвоили производство – но все равно ее не хватает. А тут расширяться, вы сами видите, смысла особого нет, так что проект как раз для Воронежа и готовился: там можно завод раза в три мощнее ставить, сырья хватит лет на пятьдесят. Весь завод, конечно, сразу не построишь – но если начать строительство прямо сейчас и успеть фундаменты до морозов поставить, то в мае, думаю, первую линию запустить удастся.

– В мае только?

– Если повезет, конечно: нынче все заводы изрядно загружены, заказ оборудования могут и не сразу принять. Но есть еще возможный выход: для гидролиза нам же и соляная кислота подойдет. А в Воронеже летом, я слышал, новую электростанцию пустили. Камилла Григорьевна ведь делала уже кислоту электролизом?

– Заводы загружены... а для гидролизных заводов ведь тоже нужно оборудование заказывать?

– Пожалуй... но у нас его делать просто некому. Но как дела у шведов обстоят – я просто не в курсе. А у немцев – сейчас и пытаться не стоит, я вот год ждал, пока лишь для ремонта оборудование заказать смогу...

Последующие две недели суеты прояснили весьма печальную картину: увеличить производство кормовых дрожжей получится хорошо если к середине следующего лета. Но скорее всего и это будет очень оптимистической оценкой: твердое согласие на изготовление всего лишь одного вида оборудования было получено у единственной австрийской фирмы. Промышленность Европы, как оказалось, переживала бурный рост, и большая часть мощностей была давно занята на годы вперед. Австрийцы же, в итоге, приняли заказ на поставку нам кислотостойких насосов, но – лишь на условиях выплаты пятидесятипроцентного аванса за девять месяцев до самой поставки.

Попытки же решить проблему "с другой стороны" – закупкой кормов за рубежом – тоже особым успехом не увенчались. В США удалось купить около ста тысяч тонн кукурузы и тридцать – ячменя. С трудом удалось: большая часть зерна была законтрактована еще летом и пришлось прилично поднять закупочные цены, чтобы заинтересовать зернотрейдеров – и свободные деньги быстро закончились.

Девять миллионов пудов – это много. Точнее – лучше, чем вообще ничего: по совершенно "голодным" нормам Российского министерства сельского хозяйств на человека считалось минимально необходимым количеством тринадцать пудов. То есть у меня получится прокормить впроголодь еще шестьсот пятьдесят тысяч человек. Тоже немало.

Еще столько же, а может и больше получится прокормить рыбой, почти столько же – курятиной, молоком и яйцами с многочисленных моих птицефабрик. Всего – миллиона два народу. Дофига. Скотину, конечно, жалко – ну да новая вырастет...

Слегка успокоившись, я сидел дома, на кухне конечно же, поедая все те же пирожки. Рядом хлопотала Дарья – постаревшая, но все такая же шебутная. Прикидывая в уме, как распределять продукты среди голодающих, я слушал ее рассказы о том, как в деревне теперь живет Димка, ставший председателем самого большого колхоза, какая Оленька выросла красавица и какой у нее теперь муж... Откусив очередной пирог, я почувствовал вкус грибов, тушеных в молоке. Пирога, который, как сказала Камилла, Дарья придумала специально для Мышки.

Встав, я направился в комнату жены. С того самого дня, как Мышки не стало, я ни разу в ее комнату не заходил – только Дарья в ней поддерживала порядок. А теперь почувствовал, что это надо сделать...

Комната выглядела так, как будто Мышка недавно куда-то вышла ненадолго. Даже на столе все еще лежал какой-то открытый посередине отчет. Я медленно прошел по комнате – нет, все же запах был другой, нежилой. Нет у комнаты больше хозяйки, и никогда Мышка свой отчет не допишет. Я подошел к столу и закрыл папку с бумагами. Только вот вроде написано это совсем другой рукой?

Сев в кресло, я снова открыл папку.

"Мария Иннокеньевна" – было написано на первой странице рукой Водянинова, – "я счел нужным на всякий случай подготовить записку, по выводам из которой которых Александр Владимирович несомненно сумеет извлечь изрядную пользу. Однако чтобы записка моя не была голословной, я попрошу Вас приготовить, если изыщете подходящее время, следующие сводные отчеты за прошедшие годы..."

Далее шел на полстраницы перечень каких-то бухгалтерских форм, напротив половины из которых были проставлены – вероятно уже Мышкой – крестики.

Перелистнув страницу, я начал читать собственно записку, озаглавленную как "Записка о текущем состоянии дел и будущем их изменении":

"Не сомневаясь более в целях Ваших," – читал я, – "думаю, что и результаты усилий приложенных будут Вам весьма небезынтересны. Признаться, оные оказались столь поразительны, что утвердиться в выводах своих я окончательно сумел лишь нынче, по истечение трех лет.

Усилиями Вашими в голодные одна тысяча девятьсот первый и второй годы были спасены душ христианских (равно как и магометанских и калмыцких) общим числом до трех с половиной мильенов, если не более. Сие есть лишь внешнее отражение ваших благородных порывов в суетный мир, но, как любое действо, деяние ваше имеет и иную сторону. Почему я, нимало не думая, что мысли ваши имеют дурное направление, счел возможным на сторону эту указать.

Нынче в предприятиях Ваших в работах заняты в определенной степени людей до семидесяти пяти тысяч, и число их возрастает. И усилиями Вашими каждый крестьянин в состоянии отныне прокормить не исключительно себя с семейством, но и до десяти человек сверх того. И тут проявляется первая сторона ваших, несомненно Богоугодных, деяний: отныне в России три четверти мильена народу будут жить сыто. Но что будет с остальными как бы не тремя милльенами, милостью Вашей и Божьей не покинувших бренный мир?

Понимаю, что о таком и думать грешно, но без особого призрения выходят сии мильены людьми лишними, поскольку прокормиться с земли им возможности не будет, и единственной их останется судьбой – объедать и без того недоедающую родню. Каковой не будет выбора иного, как отправляться в переселение в земли Сибирские и Киргизские, где, как известно, из дюжины хозяйств крестьянских приживается разве что одно, и из прочих семь изничтожаются голодом и холодом, остальные же четыре, с потерей детей обращаются в бродяг и так же гибнут, частью становясь на путь разбойный и неся зло иным людям.

Чтобы скрытое в Вашем добродеянии зло не восторжествовало, мы – так как и я сам изрядно посодействовал в делах Ваших, и иные инженеры – вместе должны и далее ответственность за содеянное держать. И дать спасенным сохранить не только тело, но и души. Для чего – и видится мне сие по силам нашим – и далее добродеяния не прекращать, что, по разумению моему, и в ваши намерения входит.

Тут же я, как ревизор и счетовод, приведу свои подсчеты, дабы Вам упростить прикидки на будущее.

В разумении прокорма лишь спасенных душ в сроки до пяти лет потребно будет тракторов, в числе исправных в полевых работах, числом в сорок тысяч штук, к ним равное число плугов пятикорпусных и жаток пятиаршинных. Что же до борон стальных, тут число потребности увеличить втрое необходимо, итого на посевную и уборку в механизмах выходит без малого на двести сорок шесть мильенов рублей механизмов. Точный расчет прилагается в Таблице 1.

На первый взгляд сумма кажется несуразной, но отмечу, что составляет она как бы не менее сорока рублей на душу, что соразмерно с пропитанием души этой в срок трех лет. Но затраты таковые душу пропитанием обеспечат уже лет на двадцать.

К сожалению, сиими затратами потребные расходы не исчерпываются. Ибо кроме механизмов, крестьянина должно обеспечить и скотиной, семейство его – домом, а скотину – хлевом. В силу чего прямой расход на угнездение спасенного крестьянина с семейством на землях новых составит одну тысячу четыреста семьдесят два рубля (расчет приложен в Таблице 2, имея в виде поселение оного в Томской губернии либо Киргизских степях), что в общей сумме составит немногим менее двухсот семидесяти миллионов, принимая численность семейства в пять душ.

Если же считать не одних лишь спасенных в голодные годы, а с прибавкой населения в силу Ваших действ по здравоохранению народному, дающих только по губерниям Саратовской, Тульской и Калужской прибыток до четверти мильена детей в каждый год, за счет сокращения детской смертности в четыре и более раз, то ежегодные суммы трат в следует увеличить как бы не на треть. Точный расчет, с приведением данных статистических учетов, приложен в Таблице 3, и составляет в круглых числах от шестидесяти двух мильенов в году текущем и до девяноста семи мильенов в году тысяча девятьсот одиннадцатом, составив, в общей сумме, немногим менее трехсот семидесяти мильенов.

Причем имея в виду, что затраты сии будут обеспечиваться трудом собственных рабочих, поскольку ни трактора и большей частью иная техника, ни строения и дороги никоим образом не могут быть куплены в зарубежных компаниях либо же отданы в откуп подрядчикам, кои затраты изрядно лишь увеличат, рассчитывая на свои уже прибыли.

Считая, что один рабочий на заводах Ваших продукции производит на пять тысяч четыреста сорок восемь рублей в год, таковых рабочих будет потребно до шестидесяти восьми тысяч. При среднем обеспечении помещениями, оборудованием и станками на сумму в двенадцать тысяч семьсот рублей в круглых цифрах – или же на восемьсот пятнадцать миллионов рублей...

В силу чего, за отсутствием данных средств в наличности, указанный средства надлежит извлечь из труда дополнительных промышленных рабочих, общим числом в сто пятьдесят уже тысяч. Имея в рассуждениях, что трое рабочих трудом своим за год обеспечивают место для одного нового, и считая, что нынче в заводах и на фабриках таковых уже имеется пятьдесят семь тысяч..."

Я быстренько пролистал оставшиеся двадцать с чем-то страниц записки. Водянинов в ней расписывал, сколько и куда стоит вложить средств, чтобы обеспечить хотя бы существующий, довольно невысокий уровень жизни тем пяти миллионам людей, которые сейчас живут в России исключительно благодаря моей бурной деятельности. Выходило вроде как и немного, всего по двести пятьдесят рублей на человека... Миллиард с четвертью рублей.

Сейчас мой капитал составлял уже больше полутора миллиардов – но треть, даже больше, была вложена за границей. А еще порядка трехсот миллионов имелось в электростанциях, заводах, работающих на ту же заграницу, школах, больницах, церквях... В той части, которая была скрупулезно подсчитана Сергеем Игнатьевичем, было тоже немало – более семисот миллионов рублей. Но это всего лишь чуть больше половины того, что он считал "минимально необходимым". И, получается, людям стало в среднем жить даже хуже, чем было бы без моего вмешательства – а народ "прирастал" моими заботами теперь не в трех губерниях, а минимум в восьми.

Я прикинул на бумажке – "недобор" инвестиций составлял почти миллиард.

Да, хотели как лучше... а я просто вынул из почти пустых карманов русских мужиков по семь рублей в год. И продолжаю "вынимать", причем чем дальше, тем больше вынимаю...

Нет, Водянинов точно не прав: такого просто не может быть. Ведь не я один строю все заводы и фабрики в стране, и в сельское хозяйство не я один вкладываюсь! Вот тот же Бобринский – он тракторов купил сколько уже? Двести?

Да, а у меня тракторов в полях чуть больше восемнадцати тысяч... Хотя нет, Водянинов тут точно ошибся: один крестьянин, кроме себя, кормит десятерых – а только в губернии в колхозах сейчас больше миллиона человек числится! И двести с лишним тысяч переселенцев. Все равно не получается: в губернии в колхозах числится около двухсот тысяч домохозяйств. А урожаи повысились всего втрое? Так что "чужие" колхозы, которые только нанимают МТС на вспашку, сев и уборку, кормят не десятерых на крестьянина, а хорошо если пятерых. И что же, все же не ошибался Сергей Игнатьевич?

Кроме "Записки" в папке лежал запечатанный конверт с надписью "Александру Владимировичу, лично в руки". Краешек конверта был немного надорван – как будто кто-то (Мышка, кто же еще) стал его открывать, но передумал. Может быть, она поначалу не заметила "лично в руки"? Теперь уж не узнать... Но прочитать – стоит, если просто в "Записке" Сергей Игнатьевич написал ТАКОЕ, то что же он хотел передать только мне?

Читая письмо Водянинова, которое он написал буквально за пару дней до смерти, я не знал, смеяться мне или плакать. Вот так живешь-живешь рядом с людьми, а потом – раз! и мир переворачивается. Ну почему о самом важном узнаешь всегда слишком поздно?

Спал я плохо, а утром побежал в библиотеку. "Заводская" библиотека, разместившаяся теперь в отдельном здании, закупала все справочные издания (включая расписание поездов где-нибудь на станции "Ерофей Павлович") и всю периодику. Так что найти статистический справочник за прошлый год удалось очень быстро.

Данных по моему "хозяйству" в справочнике, конечно же, не было: оно было "личной собственностью" и в справочник попала лишь информация о площади моих земельных владений. Прочие детали я просто статистам не предоставлял (да они и не спрашивали). Но другие землевладельцы, как и промышленники, охотно своими "достижениями" хвастались – и оказалось, что кроме моих тракторов в стране было их еще четыре с половиной тысячи. А рабочих – без учета моих уже ста с лишним тысяч – в стране было целых двести шестьдесят тысяч с копейками. Включая сто двадцать тысяч железнодорожных рабочих. Еще – два миллиона двести тысяч "поденщиков"...