Текст книги "Развод. Семейная тайна (СИ)"
Автор книги: Луиза Анри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
Глава 35
Квартира была наполнена ароматом маминого яблочного штруделя – сладким, уютным, домашним. Ася полулежала на диване, подложив под спину ортопедическую подушку. Начало восьмого месяца рисовало перед ней мир плавных движений и глубокого дыхания. Лия толкалась под ребром – нежно, но настойчиво, напоминая о своем скором появлении. За широким окном цвели клумбы, играли дети – идиллия, так контрастирующая с бурей в ее душе. Скоро Витя…
Звонок домофона прозвучал как сигнал к действию. Ася с легким стоном привстала, опираясь на подлокотник (спина ныла предательски), и подошла к панели. – Витюша? Заходи! – голос сорвался от волнения.
Она распахнула дверь. И замерла. Перед ней стоял не просто брат – стоял возмужавший юноша. Загорелый, выше на пару сантиметров, в потертой футболке научного лагеря. За спиной – набитый рюкзак, в руке – кулек, из которого торчали явно «лагерные» сувениры: кривой деревянный глобус, связка брелков. Его лицо, увидев ее, расцвело такой искренней, солнечной улыбкой, что у Аси к горлу подкатил комок. – Сестренка! – он бросил рюкзак на пол и шагнул вперед, осторожно, но крепко обняв, ладонь автоматически легла на огромный живот. – Боже, ты как корабль под парусами! Лия не дает скучать? – Его пальцы мягко нажали на бок, где только что толкнулась малышка. – Эй, буянишь там? Дядя Витя приехал, теперь порядок наведу! Смех Аси прозвучал легко и звонко. Его шутка, его мгновенное включение в их с Лией «общение» – как бальзам.
– Заходи, заходи, герой науки! Мама уже накрывает стол, а твои байки про черные дыры, дипломатические отношения и умения выйти из любой ситуации сухим из воды мы слушаем в обмен на борщ и штрудель!
Обед был гулким водоворотом Витиных историй. Он сыпал терминами, смешил анекдотами про вожатых, глаза горели, когда он описывал их победу в конкурсе международного саммита. Ася и мама улыбались, поддакивали, но Ася ловила его взгляды-сканеры, скользившие по ее лицу. Он видел тень под глазами, легкую складку тревоги у рта. Ее брат, с его острым умом и гиперчувствительностью к ней, уже считывал: больше, чем усталость от беременности.
Когда мама ушла допить кофе на кухню, Витя отложил вилку. Шутка слетела с его лица, осталась взрослая серьезность.
– Ась, – голос его был тише, но плотнее. – Выкладывай. Что стряслось? Пока я гонял шары на бильярде и решал задачи связанные с дипломатией. Что у вас с Гордеем? – Он не спрашивал, он констатировал. Ася взяла его руку – руку почти мужчины, но все еще брата. И рассказала. Голосом ровным, но внутри все сжималось. Об Инессе, ее глазах, полных ненависти, о словах, леденящих душу: "липовый выкидыш… несчастный случай…". О животном страхе за Лию. О невозможности дышать воздухом того дома. О своем бегстве к маме. О паузе, которая не пауза, а начало конца. И о решении – ее главном бастионе. Старой квартире. Той, где пахло папиным одеколоном и детством, а теперь – кошачьим адом и запустением. Которую она возвращает в приличный вид.
– Там сейчас ад кромешный, Витек, – она слабо улыбнулась. – Перфораторы, пыль столбом, Дмитрий-прораб орёт что-то про стяжку… Но я делаю ее своей. Чистой. Для меня и Лии. – Она посмотрела ему в глаза, где уже клубилась буря. – Развод… это не каприз. Это выживание. Но твоя жизнь, Витя – твоя. Учеба, олимпиады, МГУ – это святое. Мама и я – мы справимся. Ты не должен брать на себя наши войны.
Витя слушал. Не шевелясь. Лицо его стало маской, но глаза… глаза горели ледяным пламенем гнева. Когда она замолчала, тишина повисла тяжелее гири. Потом он медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько сдержанной ярости, что Ася инстинктивно прижала руку к животу.
– Он… – слово вырвалось хрипло, – он позволил? Этой… твари… угрожать тебе? Беременной? – Его пальцы сжали ее руку, не больно, но с такой силой, что передавали всю его ярость. – И все из-за… из-за его связи с Аделией? – Он выплюнул имя, как грязь. Его аналитический ум мгновенно восстановил цепь: Гордей – Аделия – Инесса – угроза Асе. Пазл сложился. Картина была мерзкой.
– Да, – просто сказала Ася. Голос ее дрогнул. – Он завяз. Не сумел разрулить. Я не могла ждать, когда их боль обрушится на Лию. Развод… это единственный путь к миру. Витя вскочил. Прошелся по комнате, сжав кулаки. Казалось, энергия гнева вот-вот разорвет его. Потом он остановился у окна, спиной к ней. Плечи дышали тяжело. Когда он обернулся, в его глазах не было пламени. Был холодный, как сталь, расчет.
– Хорошо, – произнес он четко, как приговор. – Значит, Гордей – не мужчина. Не защитник. Он – слабое звено. – Он сделал шаг к ней, его взгляд смягчился, упав на живот. – Но как дядя… – голос потеплел на градус, – …как дядя моей племяншки… он будет иметь дело со мной, если обидит ее. Или тебя. – В этих словах не было пафоса. Была простая, железная констатация факта. Его лояльность была теперь только здесь. Он сел обратно, потянулся за куском штруделя, но не ел. – Старая квартира… – задумчиво проговорил он. – Сильно. Папина крепость. Наш тыл. – В глазах мелькнула тень тепла – память о папе, о вечерах с настолками. Но быстро вернулся прагматик. – Ремонт… Ты же не в пыли копаешься? Бригада не кидалы? Деньги? Гордей хоть на это разорился? – Вопросами он, как скальпелем, вскрывал суть проблемы. Ася почувствовала, как напряжение спадает. Вот он, ее брат – мозг и опора. – Копошится Дмитрий с командой, я – царь и бог издалека! – пошутила она. – Выбор плитки, краски, сантехники… Тяжелое только в голове. Деньги… – она чуть покраснела, – Гордей скинул приличную сумму. Молча. Я взяла. Не подарок. Оплата морального ущерба и душевного спокойствия. На окна и многое другое уже хватило.
Витя кивнул, откусив штрудель. Никакого осуждения. Только холодная оценка. – Рационально. Его деньги отстроят твою неприступную цитадель – логично. – Он хмыкнул. – Когда едем смотреть стройплощадку? Я могу мозги подключить: проверить смету, глянуть, не впаривают ли тебе левые материалы? Или помочь выбрать умный термостат? Каникулы еще будут месяц – могу быть твоим технадзором. Облегчение накрыло Асю теплой волной. Не только из-за помощи. Из-за его абсолютного принятия ее выбора, перевода ее боли в плоскость конкретных задач. Он не дал ей застрять в обиде, он сразу предложил строить будущее.
– Завтра! – она улыбнулась во весь рот. – Дмитрий обещал показать выровненные стены. Выберем цвет для гостиной? И… может, посоветуешь, где взять лучшую краску без вонючих растворителей? Для Лииной комнаты важно. Витя оживился, его глаза загорелись азартом. – Без проблем! Экологичные материалы – это мой конек! И Wi-Fi розетки поставлю, чтобы ты чайник включала, не вставая с дивана! – Он встал и потянулся. – А сейчас… если мама не против, я этот штрудель добью. В лагере кормежка – огонь, но мамина выпечка… – он потер живот, – …это святое. Скучал, как ты по тихим ночам без пинков в мочевой!
Ася рассмеялась, глядя, как он уплетает десерт. Возвращение Вити было не просто приездом брата. Это было возвращение якоря, мозгового центра и бескомпромиссного защитника. Его ум, его преданность, его способность превращать хаос в план – вот что стало самым ценным ремонтом в ее мире хаоса. Они были братом и сестрой. Связаны кровью, памятью о папе и теперь – общей миссией: обеспечить Лии безопасный мир. И с этим можно было идти хоть сквозь развод, хоть сквозь пыль стройки. Лия толкнулась в такт их смеху. Ася погладила живот:
"Слышишь, доченька? Твой дядя Витя – гений и грозный воин. Наш тыл надежен". Витя, с набитым ртом, подмигнул сестре. Они были дома. Здесь и сейчас. В маминой чистой квартире, с запахом яблок и штруделя, и впереди – их общая крепость на старых, но отмытых от чужого горя, камнях.
Глава 36
Мама смотрела сериал в гостиной. Витя заперся в своей комнате, погруженный в конспекты по обществознанию и толстый учебник по политологии, каникулы каникулами, а университетские перспективы не ждут, особенно когда мечтаешь о карьере дипломата. Ася сидела в своем временном уголке – уютном кресле у балкона, куда мама подсунула ей мягкий плед и подставку для ног. Восьмой месяц беременности был похож на долгое, медленное плавание по волнам усталости. Живот, огромный и тяжелый, как спелый арбуз, давил на все органы. Спина нырьждэла постоянной тупой болью, ноги отекали к вечеру. Лия ворочалась внутри, устраивая то ли боксерские поединки, то ли танцы на пуантах под ребрами. Ася закрыла глаза, пытаясь поймать ритм спокойного дыхания, отогнать навязчивые мысли.
Мысли были недобрыми. Счета от Дмитрия, из-за которых деньги Гордея таяли, как весенний снег. Постоянная тревога за Лию – все ли хорошо? Страх перед родами. И гулкая пустота будущего: вот закончится ремонт, вот родится дочь… а что дальше? Учить? Брошенный пединститут маячил далеким и ненужным призраком. Работать с ребенком на руках? Кто возьмет? Скромные сбережения, даже с учетом возможной помощи мамы, не всесильны. Ощущение беспомощности, как липкая паутина, опутывало ее сильнее усталости.
И вдруг… словно луч света в этой паутине… всплыл образ. Нечеткий, теплый. Бабушкины руки. Ловкие, покрытые тонкой сеточкой морщин. В них – деревянные спицы. И клубок мягкой, теплой шерсти цвета топленого молока. Бабушка вязала. Всегда. Вечерами у печки, в дороге, во время разговоров. Ее руки двигались плавно, гипнотизирующе. Стук спиц. Шуршание нити. Это был звук покоя. Звук создания чего-то теплого и осязаемого из бесформенного клубка. Ася, маленькая, сидела у ее ног, гладила готовые квадраты будущего пледа, впитывала этот ритм, этот запах шерсти и домашнего уюта. Почему я вспомнила об этом именно сейчас? – удивилась сама себе Ася. Возможно, потому что ее собственные руки так отчаянно нуждались в деле? В чем-то, что отвлечет от тревоги, даст ощущение контроля над хоть чем-то малым? В чем-то, что можно делать здесь и сейчас, сидя в этом кресле, не вставая, не напрягая ноющую спину? На следующее утро, пока Витя с Дмитрием уехали на стройплощадку старой квартиры, брат с энтузиазмом проверял смету на электропроводку, Ася спросила маму:
– Мам, ты не помнишь… у тебя случайно нет… спиц? Или крючка? И ниток каких-нибудь? – Мама удивленно подняла бровь. – Спицы? Зачем? – потом ее взгляд смягчился, поняв. – Ах, заскучала, родная? Хочешь руки занять? Кажется, где-то на антресолях… в коробке со старым рукоделием… Дай-ка поищу.
Через полчаса Ася держала в руках небольшой алюминиевый крючок и несколько мотков пряжи. Не шикарной мериносовой, а простой, акриловой, оставшейся от каких-то давних маминых попыток связать салфетку. Один моток – нежно-розовый, другой – ванильно-желтый. Цвета были мягкими, приятными глазу.
Первые попытки были комичными и немного унизительными. Крючок казался чужим, неловким в пальцах. Нить то провисала, то натягивалась слишком туго. Петли выходили кривыми, разного размера. Цепочка из воздушных петель, которую она пыталась сделать по смутным воспоминаниям и подсказкам из интернета, больше напоминала извивающегося червяка. Ася вздыхала, распускала, начинала заново. Ладони вспотели. Но что-то странное происходило… Сосредоточенность на движении крючка, на ловле нити, на счете петель… вытесняла тревогу. Мир сужался до кончика крючка и нити. Шум города за окном, стук маминой посуды на кухне, даже толчки Лии – все отодвигалось на второй план. Оставался только ритм. Вдох – протянуть нить. Выдох – провязать петлю. Снова. И снова. Это было… медитацией. Тихим боем с хаосом, где победа измерялась в сантиметрах ровной почти цепочки.
К вечеру, когда Витя вернулся, пахнущий пылью и новым гипсокартоном, Ася сидела все в том же кресле. На коленях у нее лежал… ну, не шедевр. Скорее, неуклюжий прямоугольник из розовой пряжи, размером с салфетку для кружки. Края его волнами, плотность разная, где-то петли стянуты, где-то дырявые. Но это было сделано. Ее руками.
– Что это? – Витя остановился у кресла, с любопытством разглядывая творение. На столе в его комнате виднелись аккуратно сложенные учебники – «Основы политологии», «История международных отношений».
– Э… это… – Ася смущенно попыталась прикрыть «шедевр» руками. – Ничего. Просто… балуюсь. Вспомнила бабушку. Захотелось руки занять. Пока сижу.
– Бабушка вязала кружева, а ты… салфетку для бутерброда? – пошутил он, но без злобы. Он присел на корточки рядом, внимательно рассмотрел работу. – Гм… Технически не идеально, – констатировал он с присущей ему прямотой будущего аналитика международных ситуаций. – Но для первого раза… сойдет. – Он ткнул пальцем в место, где петли были особенно крупными. – Здесь натяжение слабое. А тут – слишком туго. Надо найти золотую середину. – Он поднял на нее глаза, и в них вдруг мелькнул не привычный блеск, а искренний интерес. – А что дальше вязать будешь? Салфетки? Шарфики? Или… – его взгляд скользнул по ее животу, – …что-то для Лиечки? Пинетки? Шапочку? Идея ударила Асю, как молния. Для Лии. Связать что-то своими руками. Не покупать в магазине бездушную вещь, а создать. Вложить в каждую петлю тепло, надежду, любовь. Сделать первый подарок дочери от себя.
– Пинетки! – вырвалось у нее, и глаза загорелись с новой силой. – Маленькие, мягкие… розовые или желтые?
– Розовые – классика, – кивнул Витя, уже увлекаясь. – Но нужна пряжа получше. Эта… – он помял уголок прямоугольника, – колется. Для малыша не годится. Надо что-то супермягкое. Гипоаллергенное. Хлопок с акрилом, может? Или бамбук? – Он уже доставал телефон. – Сейчас посмотрю, где в городе лучший выбор. И крючок тебе, наверное, другой нужен? Тоньше? Чтобы пинетки ажурные получились? Как дипломатический протокол – все должно быть безупречно. Ася смотрела на него, пораженная. Она ждала снисходительной улыбки или легкого подтрунивания. А получила практическую поддержку и мгновенное включение в ее "безумную" идею. Он не просто одобрил – он начал решать задачу. Найти лучшие материалы для Лии.
– Вот… – он протянул ей телефон с открытой страницей интернет-магазина. – Смотри. «Нежность» Хлопок 80 %, акрил 20 %. Десять цветов. И крючки тут же, в комплекте. Какой размер? 2.5 мм для ажура? Или 3 мм плотнее?
– Витя, я… я еще азов не знаю! – растерялась Ася.
– Ничего, – отмахнулся он. – Выучишь. Ты же умная. Главное – материал безопасный. Для Лии. – Он произнес имя племянницы с особой теплотой, которая смягчала его обычно строгий, дипломатичный тон. – Закажем? Я помогу выбрать. И с оплатой, если надо.
В этот момент подошла мама, привлеченная разговором. Она взяла в руки неуклюжий розовый прямоугольник, повертела его.
– О, начала! – улыбнулась она тепло. – Помню, у моей мамы первые салфетки еще корявей были. А потом – шедевры!
– Она погладила работу дочери. – Руки помнят, Асенька. Просто дай им время. И для малышки вязать – это так душевно! Теплее любой магазинной вещи. – Она подмигнула. – Первые пинетки я сохраню. На память. Ася смотрела на них: на маму, держащую ее первую корявую работу с нежностью, как реликвию, и на Витю, увлеченно сравнивающего характеристики пряжи из бамбука, словно изучающего досье перед важной встречей. Комок подкатил к горлу. Не от горя. От неожиданного тепла, от чувства, что ее маленькое, робкое начинание не осмеяли, а подхватили. Окружили практической помощью и верой.
Она взяла крючок и клубок желтой пряжи. Еще раз. Набрала воздушные петли. Старалась делать их ровнее. Крючок все еще казался чужим, но уже не врагом. Инструмент. Инструмент не только для создания пинеток, но и для плетения тишины в душе. Для создания чего-то своего, настоящего, теплого. Для Лии. И, как ни странно, для себя самой.
Розовый прямоугольник лежал на столике – неказистый, но первый. Завтра приедет пряжа «Нежность». Послезавтра начнутся первые, наверняка кривые, ряды будущих пинеток. Ася провела рукой по своему огромному животу.
– Слышишь, Лиюша? – прошептала она. – Мы с тобой начинаем новое дело. Пока только петельки… но из них может получиться все что угодно. Даже целый мир. Теплый и наш. – Она уловила довольное движение внутри. Или ей показалось? Неважно. Петелька за петелькой, узелок за узелком – путь к мастерству и к новому себе начался. Тихий, неуверенный, но неотвратимый. Как биение двух сердец – ее и дочери – в такт плавному движению крючка в ее руке.
Глава 37
В кабинете Степана Григорьевича пахло дорогим деревом, кожей и властью. Глубокие кресла, массивный стол, портрет сурового деда на стене – все здесь дышало незыблемостью и весом принятых решений. Гордей стоял у окна, спиной к отцу, смотря на вечерний город, раскинувшийся как ковер из огней у подножия холма, на котором стоял особняк. В руке он сжимал тяжелый хрустальный стакан с коньяком, но не пил. Алкоголь не помогал. Ничто не помогало заглушить грохот совести, который звучал в нем громче, чем раскаты любого грома Он приехал сюда не по вызову, а по своей воле. После той сцены в пыльных стенах, после ее спокойного, как приговор, «нам нужна пауза», после ночей, проведенных в бессоннице и самоедстве, он понял: дальше отступать некуда. Либо он говорит правду сейчас. Либо ложь и полуправды похоронят его окончательно. Он боялся не потери денег или положения. Он боялся этого кабинета. Боялся взгляда отца.
– Ну? – раздался за его спиной голос Степана Григорьевича. Низкий, ровный, без тени нетерпения, но от этого еще более давящий. – Ты просил встречи. Говори. Дела не ждут.
Гордей обернулся. Отец сидел в своем кресле, как на троне. Глаза – холодные, выцветшие льдины – смотрели на него без осуждения. Пока. С ожиданием фактов. Гордею вдруг захотелось снова отвернуться к окну, к безопасным огням. Но ноги, словно вбитые в дорогой паркет, не слушались. Он сделал глоток коньяка. Жидкость обожгла горло, но не согрела.
– Отец… – голос его предательски дрогнул. Он сглотнул, заставил себя выпрямиться, ощущая вес каждого слова, которое сейчас сорвется с его губ. – Мне нужно рассказать. Всю правду. О том, почему… ушла Ася. И о том, что я… натворил. О том, что длилось годами.
Степан Григорьевич не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на подлокотнике, слегка сжались, костяшки побелели.
Гордей начал. С самого темного угла своего позора. Говорил резко, отрывисто, как вытаскивая занозы, каждое слово – боль, каждое признание – нож в собственную плоть.
– Аделия… – имя прозвучало не просто хрипло, а как надгробный камень. – Не просто сводная сестра. У нас с ней было многое, что недопустимо. Все… все началось давно. Очень давно. Пятнадцать лет назад. В ту самую ночь… на годовщину твоей свадьбы с Инессой. – Он увидел, как веки отца дрогнули, едва заметно. Эта дата была крюком, зацепившим Степана Григорьевича за живое.
– Я был молод, глуп, навеселе… а она… Аделия… она уже тогда умела манить. Как змея. И пошло-поехало. Не остановился. Не смог. Не захотел. – он сделал еще один глоток, но горечь во рту не исчезла. – Это… это стало привычкой. Грехом, к которому возвращаешься снова и снова. Она… она была огнем, отец. Опасным, обжигающим, но неутолимым. И после моей свадьбы с Асей… не прекратилось. Наоборот. Запретность только подливала масла. Адреналин. Иллюзия, что мы умнее всех, что нас никто не видит… что Ася… что она счастлива в неведении. – его голос сорвался на имени жены. – Я врал себе, что контролирую ситуацию. Что Аделия – просто страсть, темная сторона, не имеющая отношения к моей настоящей жизни с Асей. Но это была ложь. Глубокая, гнилая ложь.
Он закрыл глаза, и перед ним встал тот кошмарный день в загородном доме. Не просто "застала", а увидела во всей мерзкой наготе.
– А Аделия… она играла с огнем все смелее. Наглела. Хотела, чтобы почувствовали. И… и вот оно случилось. Ася… на шестом месяце… она застала нас. Там. В гостиной. На наших с ней диванах. В том самом месте, где мы с ней, с Асей, вечерами пили чай, читали, смеялись над пустяками… – Гордей сглотнул, пытаясь выдавить слова сквозь ком стыда, сжимавший горло. – Это был не просто шок, отец. Это было… уничтожение. Все, во что она верила, во что я заставлял ее верить, рассыпалось в прах на ее глазах. И выражение ее лица… не крик, не истерика… пустота. Абсолютная, ледяная пустота. Как у мертвой.
Он умолк, давясь воспоминанием. Тиканье старинных напольных часов в углу било по нервам, отмеряя секунды его позора.
– После этого… Аделия словно сорвалась с цепи. Ее мания превратилась в нечто чудовищное. Она восприняла скандал как… как шанс. Решила, что теперь-то я буду ее. Окончательно. Письма, звонки, слезы, угрозы самоубийством, истерики на людях… Она требовала, чтобы я ушел к ней сейчас же, бросал Асю, забывал о ребенке… Я пытался остудить ее, угрожал сам, умолял… но она была невменяема. А признаться тебе… после пятнадцати лет лжи? После того, как ты принял Аделию в семью? Это было… немыслимо. Я зарывался в ложь еще глубже. – Он рискнул взглянуть на отца. Лицо Степана Григорьевича оставалось каменным, но теперь оно было не бледным, а пепельно-серым, как будто из него выкачали всю кровь. Только в уголках губ залегла чуть более глубокая, горькая складка. Гордей продолжил, глотая ком в горле.
– Инесса… узнала. Не знаю как, но узнала. И… решила использовать. Она… – он искал слова, чтобы передать весь яд, всю опасность, – …ненавидит Асю. Считает ее недостойной. А тут… такой козырь. Она начала… угрожать. Асе. Прямо. В лицо. Говорила… о выкидыше. О "несчастных случаях". Что Ася и ребенок… "не могут быть в безопасности". – голос Гордея сорвался. Воспоминание о безумных глазах Инессы, о ее шипящем шепоте, полном ненависти, сжимало горло. – Я… я думал, бабские склоки, преувеличение… Потом услышал сам. Застал. Но… – он опустил голову, сжимая стакан так, что хрусталь заскрипел под пальцами, – …я не сумел защитить. Не сумел остановить Инессу сразу. Боялся скандала. Боялся, что все всплывет… что ты узнаешь… про Аделию… про нашу связь… Боялся этого кабинета и твоего взгляда больше, чем опасности для собственной жены и ребенка!
Он умолк. Тишина в кабинете стала густой, как смола. Давящей. Он слышал только собственное неровное дыхание и тик-так часов, отсчитывавших конец его прежней жизни.
– Ася… – имя ее на его губах было горьким и бесконечно дорогим, как последний глоток воды в пустыне. – Она терпела. Сколько могла. Боялась. За себя. За дочь. Она… просила меня что-то сделать. Убрать Аделию подальше. Обезопасить ее. А я… – он выдохнул стоном, – …тянул. Обещал. Искал "правильное" решение. Не хотел взрыва в семье. Не хотел, чтобы ты… узнал всю правду о мне. – Взгляд на отца был красноречивее любых слов. – А потом… Инесса перешла все границы. Угрожала Асе прямо в мне в лицо на выходе в больнице. А Ася после… она собрала вещи в ту же ночь. Ушла. К матери. Потому что больше не чувствовала себя в безопасности в своем доме. Из-за моей… слабости. Из-за моей трусости. Из-за моей попытки спрятать голову в песок и сохранить гнилой фасад. – Последние слова вырвались шепотом, полным самоотвращения, таким тихим, что их едва было слышно над тиканьем часов.
Он выдохнул. Все. Гора с плеч? Нет. На плечи легла тонна свинца. Он ждал. Громы. Молнии. Крик. Презрение.
Степан Григорьевич медленно поднялся из-за стола. Он казался выше, массивнее обычного, словно сама тень возмездия. Его лицо было не красным от гнева, а мертвенно-бледным, пепельным. Глаза, всегда такие проницательные, смотрели сквозь Гордея, в какую-то ужасную бездну, открывшуюся перед ним – бездну пятнадцатилетней лжи, предательства и глупости. Когда Гордей упомянул сцену в гостиной загородного дома, Степан Григорьевич на мгновение закрыл глаза, будто от физической боли, словно нож вонзили ему в грудь. Он видел это. Видел лицо Аси – нежной, умной, преданной невестки. Видел ее беременность – его будущей внучки. И на этом фоне – мерзость измены, выставленную напоказ самой любовницей. "В гостиной… на их диване…" – пронеслось в его сознании с леденящей ясностью. Это было не просто преступление; это было надругательство над всем, что свято.
Он подошел к сыну вплотную. Гордей почувствовал запах отцовского одеколона и холод, исходящий от него, как из открытой могилы.
– Ты… – голос Степана Григорьевича был негромким, но каждое слово падало, как гильотина, отсекая последние надежды. – Ты позволил… этой… стерве… – он говорил об Инессе, и слово было выплюнуто с такой ненавистью, что Гордей вздрогнул, – …угрожать жизни твоей беременной жены? Жизни моей… моей внучки? В нашем доме?! – последние слова прозвучали не как крик, а как низкий, страшный рев раненого зверя, у которого отняли самое ценное. – И все потому, что ты… – он ткнул пальцем Гордею в грудь, и тот отшатнулся, как от удара током, – …испугался? Испугался, что я узнаю, что ты пятнадцать лет трахал свою сестру?! Пусть и сводную?! Пусть и в пьяном угаре начало, а потом – по привычке, по разврату души?! Это твое оправдание?! МАЛЬЧИШКА! Грязный мальчишка!
Слово "мальчишка" прозвучало не как оскорбление, а как окончательный приговор. Как констатация полной нравственной незрелости, трусости, недостойности звания мужчины, мужа и наследника. Добавка "грязный" подчеркивала глубину морального падения. Гордей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал гнева, но не этого ледяного, всесокрушающего презрения, смешанного с острейшей болью разочарования и отвращения.
– Отец, я… – он попытался что-то сказать, шевельнул губами, но язык не повиновался. Какие оправдания? Их не было. Пятнадцать лет лжи перевешивали любые слова.
– Молчи! – Степан Григорьевич отшагнул, отвернулся, схватившись за спинку кресла так, что пальцы побелели от напряжения. Он дышал тяжело, прерывисто, как после нечеловеческого усилия. – Ты… не муж. Не защитник. Ты – позор. Позор для меня. Для нашей фамилии. Пятно. – Он обернулся, и в его выцветших глазах теперь горел настоящий огонь. Но не только гнев. Горечь. Бесконечная, всепоглощающая горечь крушения надежд и веры. – Ася… умная, сильная, чистая девушка. Она спасла себя и ребенка. От тебя. От твоей… семьи. – Он произнес это слово с таким сарказмом и болью, что Гордею стало физически плохо, затошнило.
Степан Григорьевич прошелся по кабинете, резким, сметающим движением смахнул со стола тяжелую бронзовую статуэтку орла. Та с глухим грохотом упала на персидский ковер, символизируя падение всего, что было для него свято.
– Инесса… – он выдохнул имя, как смертельный яд. – И Аделия… их "план" – это бред сумасшедших! Но ты… ты дал им карты в руки! Своей слабостью! Своим… развратом! Своей ложью! – он остановился, глядя в окно, но видел, видимо, не огни города, а бездну падения, в которую рухнул его сын. – Они хотели денег? Власти? Через Аделию? Через ребенка, которого она нафантазировала? Смешно и мерзко до тошноты. Но они перешли черту. Угрожали жизни… – Он снова повернулся к Гордею. Лицо его стало жестким, как высеченный из гранита монумент беспощадности. – Они получат по заслугам. До копейки. До последней нитки. И отправятся туда, где их безумие никому не навредит. На холод. На забвение. А ты… – он подошел вплотную. Гордей не отводил взгляда, хотя каждый нерв, каждая клетка его тела вопила, чтобы он сбежал, спрятался, исчез. Но он стоял. Принимая. – А ты, Гордей, – отец говорил полным именем и отчеством, как на похоронах, отчуждая, стирая родство, – с этого момента – никто. Ни наследства. Ни места в моем бизнесе. Ни положения. Ничего. Ты сам выбрал свою судьбу – судьбу мальчишки, неспособного отвечать за свои поступки, за своих близких, за свое имя. Убирайся. Сейчас же.
Гордей стоял, оглушенный. Приговор был вынесен. Самый страшный – не лишение денег. Лишение доверия. Лишение статуса сына. Лишение отца. Слова "убирайся" прозвучали не как вспышка злости, а как холодная, окончательная констатация факта: ты здесь чужой. Ты больше не мой. Он не стал просить. Не стал оправдываться. Какие могли быть оправдания? Он кивнул. Один раз. Коротко. Поставил недопитый стакан на полированную поверхность стола с тихим, но отчетливым стуком. Развернулся и пошел к тяжелой двери из красного дерева. Шаги его были ровными, механическими, но внутри все дрожало, как в лихорадке. У порога он остановился. Не оборачиваясь, сказал, глотая ком кровавого стыда:
– Прости, отец. За все.
