Текст книги "Развод. Семейная тайна (СИ)"

Автор книги: Луиза Анри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12

Гордей стоял у панорамного окна, сжимая в руке осколок разбитого телефона. Острые края впивались в ладонь, но боль была приятной – напоминала, что он всё ещё способен что-то чувствовать. На экране умного дома мерцало уведомление: «Адель: 17 пропущенных вызовов». Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Пусть рыдает в пустом парижском номере. Её истерика – лучший фон для его нового плана.

Он повернулся, наблюдая, как Ася спит, свернувшись калачиком на диване. Её рука инстинктивно прикрывала живот – защитный жест, появившийся после того рокового дня. Гордей сжал кулак, покалывание от осколка сменилось жжением. Он вспомнил, как месяц назад, вернувшись с УЗИ, она сияла, держа снимок с надписью «Лия». А он… Он разрушил этот свет за десять минут. Теперь её глаза, когда она смотрела на него, напоминали застывшее озеро – блестящее, но бездонно холодное.

– Не надо притворяться спящей, – произнёс он тише, чем билось её сердце на мониторе умных часов. Ася вздрогнула, но не открыла глаз. – Я знаю, что ты слышишь каждый мой шаг с тех пор, как…

– Как ты предал нас на том самом диване? – Она села, поправляя подушку-полумесяц. В её голосе не было гнева – только усталое презрение. – Или ты хотел сказать «с тех пор, как купил мне этот золотой аквариум»?

Гордей резко подошёл к барной стойке, наливая виски. Лед звенел, как оковы.

– Я отправлю Виталия на стажировку в ООН, – выдохнул он, наблюдая, как её пальцы вцепились в край дивана. – Его проект по урегулированию конфликтов… Мне прислали рекомендательное письмо.

– Зачем? – Ася поднялась, силуэт беременной фигуры отразился в окне, наложившись на ночной город. – Чтобы я снова поверила, что ты можешь быть… человечным?

Он шагнул к ней, запах алкоголя смешался с ароматом её детского крема. Рука сама потянулась коснуться живота, но замерла в сантиметре – боялась ли она его прикосновений или он сам?

– Я хочу, чтобы наш… чтобы Лия родилась в семье, – голос сорвался, выдав слабость. Он ненавидел себя за это. – Адель больше не будет здесь. Отец заберет её в Швейцарию.

Ася засмеялась. Звук напомнил звон разбитого стекла.

– Ты выдворил её, как надоевшую любовницу? – Она ткнула пальцем в его грудь. – А что, если я всё ещё хочу развода? Если найду те доказательства, которые месяц собирала под твоими камерами?

Гордей поймал её запястье, прижал к стене. Их дыхание смешалось – гневное, прерывистое.

– Ты думаешь, я не знал? – прошипел он, чувствуя, как её пульс бешено стучит под пальцами. – Эти фотографии, переписки… Я позволил тебе копаться в моих секретах, потому что… – он резко отпрянул, провёл рукой по лицу, – …потому что надеялся, что ты увидишь не только грязь.

Ася скользнула вдоль стены к шкафу с реликвиями. Вытащила коробку, где под слоем шёлковых шарфов лежал диктофон – подарок Виталия. Нажала кнопку.

«Инкубатор проснулся? – голос Адели, ядовито-сладкий. – Когда родишь, Гордей вернётся ко мне. Он всегда возвращается…»

Гордей выбил устройство из её рук. Диктофон разлетелся на части, как их доверие.

– Хватит! – рёв его голоса заставил вздрогнуть датчики умного дома. – Я вырвал эту болезнь с корнем! Отец лишит её наследства, если она… если я… скажу

– Она твоя сестра! – Ася вскрикнула, подбирая осколки. – Ты спал с сестрой, пока я носила твою дочь!

Гордей схватил её за плечи, притянул так близко, что увидел в её глазах собственное отражение – изломанное, чужое.

– Мы не родные! – выкрикнул он, тряся её. – Её мать… Инесса… Отец взял её, когда та была младше Виталия! Это не семья, это проклятие, которое…

Он оборвал, увидев, как Ася побледнела. Руки сами разжались, поддерживая её под локти. Она отстранилась, гладя живот шепчущими пальцами.

– Лия… – прошептала она, и впервые за месяц в голосе прозвучала нежность. – Она испугалась твоего крика.

Гордей опустился на колени, прижавшись щекой к её животу. Слёзы жгли глаза, но он запретил им падать.

– Прости, – прошептал он в тишину между ударами маленького сердца. – Я построю вам новый мир. Без теней.

На следующее утро Ася проснулась от запаха корицы. Она босиком прошла в столовую, где Гордей, в мятой рубашке, возился с противнем. На столе дымился пирог с вишней – кривой, подгоревший.

– Мама прислала рецепт, – он не встретил её взгляд, вытирая муку с часов за полмиллиона. – Говорит… Говорит, Лия оценит.

Ася разломила хрустящий край. Сок вытек, оставив рубиновое пятно на мраморной столешнице. Гордей вздрогнул – раньше он бы кричал за испорченный камень.

– Папа всегда говорил, – Ася вдруг улыбнулась, поднимая испачканный палец, – что пятна от вишни – это следы счастья.

Телефон Гордея завибрировал. На экране – «Инесса». Он резко выключил устройство, зачерпнул пальцем вишнёвую начинку.

– В субботу поедем к твоей матери. Виталий… – он проглотил ком, – Виталий покажет нам свой кейс для дебатов.

Когда они выходили к лимузину, Ася заметила: на месте разбитого диктофона лежала новая коробочка. Внутри – старый кулон отца, вправленный в золото. На записке бисерным почерком: «Крылья нельзя купить. Но можно перестать их подрезать».

В Париже Адель, разглядывая фото их обеда через взломанную камеру, разбила зеркало. Осколок в руке блеснул как нож.

– Счастливая семья? – прошипела она, рисуя кровью на стене: «Лия» – Посмотрим, как ты запоёшь, когда твоя клетка рухнет.

Глава 13

Ася

Солнечный луч скользнул по позолоте чайной пары, ослепив меня на мгновение. Я прикрыла глаза, чувствуя, как Лия переворачивается внутри, будто пытается спрятаться от этого слишком яркого мира. Гордей поставил передо мной тарелку с пирогом – края подгорели, начинка вытекла, словно рана. «Следы счастья», – прошептал во мне папин голос, но сейчас это напоминало скорее шрамы.

– Мама говорила, тебе нельзя нервничать, – Гордей разминал пальцы, испачканные в тесте. Он выглядел нелепо в фартуке с надписью «Шеф-повар», купленном кем-то из прислуги. Раньше он бы умер от стыда за такие картинки.

Я ткнула вилкой в вишню, наблюдая, как сок медленно растекается по фарфору. «Инкубатор», – звенело в ушах. Аделина усмешка, её рука на его плече в тот день, когда я вернулась с УЗИ… Я резко вдохнула, заставляя себя смотреть на Гордея. Он избегал моего взгляда, будто боялся, что я увидит в его глазах отражение того дивана.

– Спасибо, – выдавила я, зная, что это звучит фальшиво. Его плечи дёрнулись, словно он ждал упрёка, а не благодарности.

Телефон в его кармане завибрировал. Мы оба замерли, и в тишине жужжание показалось криком. «Инесса», – прочитала я на экране, когда он резко выдернул аппарат. Его пальцы сжали стекло так, что оно затрещало.

– Не отвечай, – сказала я тише, чем планировала. Не просьба, не приказ – просто констатация.

Он швырнул телефон в заполненную раковину. Всплеск воды окатил мрамор, но он не двинулся вытирать брызги. Раньше это вызвало бы скандал. Теперь он смотрел на меня, как ученик, ожидающий оценки.

– Поедем к маме? – спросила я внезапно, сама удивившись. Лия толкнулась вбок, будто одобряя. – Виталий хотел показать тебе свою модель ООН…

Гордей кивнул слишком быстро, сбивая чашку. Фарфор разбился о пол, и я невольно втянула голову в плечи – детский рефлекс, оставшийся от маминых вздрагиваний, когда в старом доме скрипели половицы. Папа всегда обнимал её тогда, шепча: «Это просто дом стучит, как наше сердце». Но вместо крика Гордей опустился на колени, собирая осколки голыми руками.

– Прости, – прошептал он, и капля крови с его пальца упала на белый кафель. Алый цветок. «Как вишнёвые пятна», – подумала я, чувствуя, что схожу с ума.

Дорога в город вилась серой лентой. Я прижимала кулон отца, спрятанный под блузкой. Гордей сидел рядом, листая документы о визите Виталия в Женеву. Его рука иногда касалась моего колена, но тут же отдергивалась, будто обжигалась.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросил он, когда лимузин остановился у знакомой пятиэтажки. В его голосе дрожала тревога – боялся ли он маминых упрёков или того, что я останусь здесь навсегда?

Дверь открылась прежде, чем я успела ответить.

– Сестрёнка! – Витя влетел в машину, пахнущий школьной типографской краской и яблоками. Его рюкзак шлёпнулся на колени Гордею, оставив след на дорогой ткани. – Ты должна посмотреть мою речь про санкции! Я там вставил про «дипломатию пельменей», как мы с тобой придумали…

Гордей замер, глядя на пятно. Я затаила дыхание, готовясь к взрыву. Но он лишь стряхнул крошки, доставая из портфеля смятые листы.

– «Пельмени как инструмент мягкой силы»? – он поднял бровь, и Витя засмеялся, доверчиво ткнув его в плечо.

– Ну ты же сам говорил, что переговоры должны быть… как тесто – мягкими, но плотными!

Я наблюдала, как Гордей медленно, будто сквозь боль, улыбается. Его рука непроизвольно потянулась поправить Витины вихры, но замерла в воздухе. «Он учится», – поняла я, и что-то ёкнуло в груди.

Мама встретила нас пирогом. Настоящим, с неровными краями и дырой посередине, где тесто провалилось.

– Садись, родная, – она потянула меня на старый стул, застеленный новой клеёнкой. Её пальцы дрожали, вытирая крошки со стола. – Гордей, вам чаю… элитного? У нас есть…

– Обычного, – перебил он, снимая пиджак. Его взгляд скользнул по стене, где вместо вышивки висел плакат Вити с графиками. – Спасибо, Ольга Ивановна.

Мы ели в тишине, нарушаемой только Витиным бормотанием о дебатах. Гордей ковырял вилкой корж, будто искал в нём ответы. Вдруг его телефон загудел – на экране мелькнуло: «Неизвестный номер. Париж».

– Я… – он встал, споткнувшись о скрипучую дверь балкона. – На секунду.

Мама схватила мою руку под столом. Её ладонь, шершавая от крема, сжала мои пальцы так сильно, что кости хрустнули.

– Он бьёт? – прошептала она, и в её глазах отразился не папа, а череда телепередач о несчастных замужних женщинах, которые она смотрела в новой квартире.

Я покачала головой, глядя, как Гордей за балконным стеклом рвёт на части сигарету. Дым окутывал его, но сквозь туман я разглядела, как он швыряет телефон вниз, на ржавые качели детской площадки.

– Он бьёт сам себя, – ответила я, и мама заплакала, прижимая мою руку к щеке.

– Прости, – выдохнула она, – это я… После новостей про ту бизнесмена, что избивал жену… – Голос её сорвался, и я вспомнила, как папа учил нас с Витей: «Страх – это ветер. Научись ставить ему парус».

Перед отъездом Витя сунул мне в карман свёрток. Дома, развернув, я нашла диктофон-ручку. «Адель звонила, – написал он на обрывке тетради. – Говорила, что у неё есть фото… Страшные. Будь осторожна».

Лия ударила ножкой под рёбра, когда я включила запись.

«…Ты правда думаешь, что он выбросил меня как мусор? – смех Адели, звенящий, как бьющееся стекло. – Он приходил ко мне вчера. Спрашивал, как сделать, чтобы инкубатор… прости, *ты*… не плакала по ночам…»

Я выключила устройство, чувствуя, как Гордей стоит за спиной. Его дыхание обожгло шею.

– Это ложь, – сказал он, но голос дрогнул.

– А что правда? – обернулась я, держа диктофон как нож. – То, что ты разоришь маму? Или то, что научился печь пироги?

Он схватил мои запястья, прижал к стене. Его глаза метались, ища опоры в моём взгляде.

– Правда в том, что я… – он задохнулся, будто слова резали горло, – …я не знаю, как это исправить. Но я научусь. Дай мне время.

Его слеза упала мне на губы. Солёная, как мои собственные в ту ночь, когда я нашла их сплетёнными на диване. Лия толкнулась, будто протестуя.

– Лия, – прошептал он, впервые назвав её имя вслух. Его рука осторожно легла на живот. – Я… Я купил ту квартиру.

– Какую? – я замерла, чувствуя, как его пальцы дрожат.

– Твою. Детскую. Там теперь живёт старушка с котами. Но я выкупил её. Можешь… Можешь рвать обои, если захочешь.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую, но постепенно его губы тоже дрогнули.

– Идиот, – выдохнула я, и он прижал лоб к моей груди, осторожно, будто я стеклянная.

Позже, когда он уснул в кабинете над бумагами, я нашла договор купли. На полях детским почерком было написано: «Возвращаю тебе твои ромашки».

А утром пришла посылка из Парижа. Внутри лежало разбитое зеркало и фото: Гордей у Аделиной двери, дата – вчерашний вечер.

Я спустилась в гостиную, где пахло его сигарами. Лия спала, а я гладила диван, ища вмятину от их тел.

– Выбирай, – сказала я пустоте, зная, что он слышит через камеру. – Их или нас.

На экране телефона вспыхнуло: «Гордей печатает…». Но я выключила гаджет, прижав кулон к животу. Впервые за месяц Лия спала спокойно.

Глава 14

Июньское солнце плавилось в витражах гостиной, окрашивая мраморный пол в кровавые пятна. Ася стояла перед разбитым зеркалом из посылки, осколки складывая в причудливую мозаику. Лия билась в животе, будто пыталась вытолкнуть ненавистный образ – Гордей у Аделиной двери, его тень, слившаяся с силуэтом в дверном проёме.

– Ты разрушаешь наш дом, – его голос прозвучал за спиной. Не вопрос, не упрёк – приговор.

Она не обернулась, подбирая осколок с датой "15.06". Вчера. День, когда он принёс ей букет пионов и три часа читал вслух детектив, пока она дремала.

– Твоя игра надоела, – прошептала Ася, вставая с трудом. Живот тянул вниз, как гиря позора. – Угрожаешь маминой квартирой? Отбери. Виталию запретишь учиться? Сделай это.

Гордей резко схватил её за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его пальцы дрожали, выдавая ярость.

– Ты думаешь, это шантаж? – он заговорил медленно, как на допросе. – Это защита. Без меня Инесса сожрёт тебя с потрохами. Адель…

– Не смей её так называть! – Ася вырвалась, споткнувшись о край ковра. Спина ударилась о консоль, и фарфоровая ваза рухнула с мелодичным звоном.

Он замер, бледнея. Впервые за месяц страх мелькнул в его глазах – не за себя, а за округлившийся живот.

– Врача, – бросился он к телефону, но Ася перехватила руку.

– Тысячу раз "нет", – её голос звенел, как разбитое стекло. – Мне нужен не врач. Мне нужен муж, а не тюремщик.

Гордей отступил, будто её слова были физическим ударом. Его рука потянулась к галстуку, но вместо привычного жеста сорвала его, швырнув в угол.

– Хочешь правду? – он заговорил сквозь зубы, приближаясь. – Вчера я был у неё, чтобы отобрать компромат. Фото, видео… Твои "улики" для развода. – В глазах вспыхнуло что-то дикое. – Она хотела обменять их на тебя. Говорила, что беременные легко падают с лестниц…

Ася схватилась за подоконник. Жаркий ветер с озера принёс запах скошенной травы – такой же стоял в день их свадьбы.

– И что? Пожертвовал собой ради моего спасения? – её смех разбился о хрустальные люстры. – Как благородно.

Он схватил её за запястья, прижав к стене. Дыхание пахло коньяком и отчаянием.

– Да! – выкрикнул он, и в этом признании было больше боли, чем гнева. – Я готов стать чудовищем в твоих глазах, лишь бы ты… – голос сорвался, превратившись в хрип. – Лишь бы она родилась в мире, где есть папа.

Телефон завибрировал в его кармане. На экране – Виталий. Гордей принял вызов, не отпуская Асю.

– Гордей, ты обещал помочь с эссе! – голос брата звенел подростковым максимализмом. – Я тут придумал метафору про холодную войну как семейный ужин…

– Позже, – резко оборвал Гордей, но Ася выхватила телефон.

– Витя, ты в школе? – заставила себя улыбнуться голосом.

– Ась? Что случилось? Ты плачешь? – мгновенная реакция брата заставила Гордея сжаться.

– Всё хорошо, – она смотрела ему в глаза, пока говорила. – Гордей… папа… учит меня печь твой любимый яблочный штрудель.

Пауза повисла тяжёлым занавесом. Гордей закрыл глаза, будто принимая удар.

– Правда? – Виталий засопел. – Скажи ему, штрудель должен хрустеть как осенние листья!

Когда связь прервалась, Ася уронила телефон:

– Видишь? Он верит в этого "папу". Как и я верила.

Гордей схватился за сердце, будто там лопнула струна. Он шагнул к ней, но в этот момент на экране умного дома вспыхнуло уведомление: "Инесса Кривова прибыла на КПП".

Ася замерла. За окном, у чёрного лимузина, стояла женщина в алом пальто. Аделина копия – высокомерный подбородок, волосы цвета воронова крыла.

– Она не войдёт сюда, – Гордей набрал код сигнализации. – Я запретил…

– Разреши, – перебила Ася, выпрямляясь. Лия толкнулась, будто подбадривая. – Пусть увидит, как рушатся её куклы.

Когда Инесса вошла, запах её духов – удушающий жасмин – заполнил комнату. Её взгляд скользнул по животу Аси, как скальпель.

– Какая трогательная сцена, – губы растянулись в подобии улыбки. – Гордей, милый, Адель просила передать…

Она бросила конверт на стол. Фото выскользнуло: новорождённый в инкубаторе, подпись "Лия? Смешно. Она никогда не выйдет из моей тени".

Ася схватилась за спинку кресла. Темпера поползла вниз по ногам, но она выпрямилась, чувствуя, как Гордей становится за её спиной, как живой щит.

– Передай своей дочери, – заговорила Ася неожиданно твёрдо, – что тени исчезают при свете. А я… – её рука легла на живот, – …я научилась создавать солнце.

Инесса засмеялась, но Гордей преградил ей путь к выходу. Его голос прозвучал тихо, страшно:

– Тронь её – сожгу ваше проклятое гнездо. Даже папа не остановит.

Когда лимузин уехал, Ася рухнула на диван. Схваткообразная боль сжала живот, но она стиснула зубы. Гордей опустился перед ней на колени, его пальцы дрожали, набирая номер врача.

– Прости, – повторял он, как мантру, целуя её ладонь. – Я всё исправлю. Закрою их, уничтожу…

Ася поймала его взгляд. Впервые за месяц увидела в нём не властелина, а сломленного мальчика, который боится темноты.

– Начни с себя, – прошептала она, позволяя ему прижать ухо к животу. Его слёзы были горячими, как расплавленное золото.

А в кабинете, пока они ждали врача, рассылались приказы. Квартира мамы Аси переоформлялась на Виталия. В лицей поступало пожертвование с пометкой "Для будущего дипломата". А Адель в Париже получила письмо – фото Гордея, целующего беременный живот, с подписью: "Ваша тень умерла. Соболезную".

Когда доктор уехал, констатировав ложные схватки, Гордей принёс старую гитару. Звуки "Колыбельной медведицы" плыли над озером, пока Ася дремала, держа его за руку. Он пел. Судорожно, фальшиво. Искренне.

А утром Виталий примчался с огромным штруделем. Его крошки на дорогом паркете напоминали звёзды. И когда Гордей неумело подхватил мелодию брата, Ася позволила себе улыбнуться. Битва только начиналась, но в этой войне появилось первое перемирие – хрупкое, как жизнь под её сердцем.

Глава 15

Аделия

Париж. Посылка лежала на столе, обёрнутая в кроваво-красную ленту. Я разрезала ножом упаковку – тем самым, с гравировкой «Навсегда», что он подарил мне в день, когда мы сожгли письма отца. Внутри, под слоем чёрного шёлка, фотография: Гордей прижимает губы к животу Аси. Его пальцы, привыкшие ломать судьбы, теперь нежно обнимали этот ненавистный шар жизни.

В руке зажала скомканный лист – это фото Гордея, прижатого к её животу, как молитвенник к губам идиота. «Соболезную». Соболезную?! Да я сожгу этот проклятый мир дотла!

Я схватила флакон духов, швырнула в стену, а фото отправила в камин. Пламя поглотило его улыбку, но не смогло сжечь мою ярость. «Солнце», – она назвала себя. Глупая девочка, не знающая, что солнце слепит тех, кто осмеливается на него смотреть.

– Ты думаешь, победила? – прошипела в пустоту, вытирая кровь о шелковые простыни. На столе лежал доклад: квартира её мамаши переписана на братца-ботаника, лицей получил круглую сумму. Гордей вытирает ноги о наше прошлое, как о коврик у двери. – Внутренний диалог: Ты целуешь её живот, как когда-то целовал мои шрамы. Говорил, что они красивее созвездий. Где теперь твоё небо, Гордей? В её грязном свитере?

Под фотографией лежала детская шапочка – голубая, с вышитой ромашкой. Мои пальцы сжали ткань, и вдруг…

Тот вечер. Он врезался в память как осколок стекла – болезненно и ярко. Мне было восемнадцать, ему двадцать пять. Отец Гордея только что женился на маме три года назад, а сегодня они помпезно праздновали третью годовщину, и наш особняк наполнился чужими запахами: тяжелыми духами класса люкс, от которых хотелось выйти на улице и дышать полной грудью, пудра для лица, виски в хрустальных бокалах. Гордей вернулся из Швейцарии с глазами пустыми, как недопитые бутылки после их свадьбы.

Я нашла его в библиотеке, где пахло старыми книгами и пеплом. Он сидел, уставившись в окно, пальцы сжимали виски так, будто пытались выжать из стекла ответы.

– Ты тоже ненавидишь это место? – спросила я, надев мамино чёрное платье, которое съехало с плеча нарочито небрежно.

Он не обернулся. Свет луны резал его профиль, делая похожим на мраморного демона.

– Уходи, Адель.

Но я подошла ближе. Пальцы коснулись его воротника, потом – горячей кожи у основания шеи. Он вздрогнул, как раненый зверь.

– Мы же одинаковые, – прошептала, чувствуя, как его дыхание сбивается. – Два сироты в доме лжи.

Он резко встал, отбросив стул. Но я уже знала – это не остановит. Его руки дрожали, когда он схватил меня за талию, прижав к стеллажам с книгами. Шкаф заскрипел, старые тома рухнули на пол, поднимая облака пыли.

– Ты играешь с огнём, – прошипел он, но губы уже искали мою кожу.

А я смеялась. Потому что это была не игра. Это – месть. Миру, который сделал нас чужими. Ему – за то, что не увидел, как я тонула в одиночестве. Себе – за то, что всё ещё верила в спасение.

После он плакал. Сидел на полу среди разбросанных книг, лицо в ладонях.

– Мы… мы не должны… – голос его разбился о тишину.

Я прижала губы к шраму у его ключицы – следу от падения в детстве, о котором рассказывала Инесса.

– Должны, – ответила. – Потому что кроме нас, здесь никого нет.

И тогда он посмотрел на меня – не как на девочку, а как на равную. На проклятие, которое сам создал.

С тех пор мы горели. Тайно, яростно, как бумага в огне. Каждая встреча – попытка доказать, что мы не просто ошибка. А потом… Потом пришла она. Своим глупым солнечным смехом, ромашками в волосах и верой в то, что любовь может спасти.

* * *

Шапочка упала в камин. Пламя пожирало ткань, выжигая ромашку за ромашкой. В зеркале моё лицо распадалось на грани: – 18-летняя девчонка с сигаретой на балконе… – 25-летняя любовница, дарящая ему нож с гравировкой «Навсегда»… – 30-летняя тень, сжимающая ампулу с дигоксином.

Ты выбрал её, потому что она чистая? Я сделаю её грязнее нас обоих. Лия родится в тот день, когда ты узнаешь цену предательству. И имя выбранное вами. Решили назвать её Лией? Звучит как «ложь». Или «лиана» – та, что душит деревья. Я вырву тебя с корнем, Гордей.

Телефон завибрировал. Сообщение от Инессы: «Врач готов. Сегодня заменит её витамины».

Адель провела пальцем по ампуле с дигоксином. Холодное стекло напомнило о прикосновении Гордея в ту ночь, когда он впервые испугался её силы.

Она подошла к окну. Дождь застилал Париж пеленой, но вдали угадывались огни Эйфелевой башни – той самой, где он когда-то поклялся, что их тайна умрёт вместе с ними.

– Ты хотела солнца, Ася? – прошептала Адель, рисуя ногтем на запотевшем стекле имя Лия. – Оно оставит тебя слепой.

Написала СМС Гордею: «Поздравляю с отцовством. Цветы на могилу выберу сама».

За окном лил дождь. Я прижала ладонь к стеклу, представляя, как он будет кричать, держа на руках мёртвый комок плоти.

А потом придёт ко мне. Как тогда, в библиотеке. Как всегда. В ящике стола зашипел принтер. Новое фото: Ася на УЗИ, её лицо светится идиотским счастьем. Я обвела контур ребёнка красным маркером.

– До свидания, Лия. Твоя тень уже здесь.

В ящике стола зашипел принтер. Фотография из клиники: Ася смеётся, держа снимок УЗИ. Адель обвела контур ребёнка красным маркером, затем разорвала лист. Клочья бумаги упали в камин, завершая ритуал.

Она надела чёрные перчатки, пряча дрожь в пальцах, и вышла под дождь. В кармане – флакон с ядом и ключи от квартиры напротив их дома.

Скоро, Гордей. Твоё солнце погаснет!