Текст книги "Развод. Семейная тайна (СИ)"
Автор книги: Луиза Анри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)
Глава 38
Дверь, непомерно тяжелая, вытесанная из цельного массива красного дерева, захлопнулась за спиной ушедшего сына не столько со звуком, сколько с физическим ощущением конца, словно опустился последний камень в склеп всего, что Степан Савелов почитал незыблемым основанием своего мира – семьи, имени, преемственности. Воздух в кабинете, прежде насыщенный ароматом старинного дерева, дорогой кожи и тонкой властью, внезапно загустел, отяжелел, превратившись в спертое марево, где витал лишь прах рухнувших иллюзий и острый, металлический привкус предательства.
Он не двинулся сразу. Остался стоять у гигантского окна, спиной к опустевшему пространству, устремив взгляд в ночную панораму города, но не видя ни мерцающих огней, ни знакомых силуэтов. Видел он зияющую пустоту внутри себя, ту самую, что образовалась, когда вырвали с корнем фундаментальную веру в порядок вещей. Руки его, привыкшие сжимать бразды империи с властной небрежностью, бессильно повисли вдоль тела, пальцы, лишенные привычной твердости, слегка подрагивали – не от немощи лет, но от глубинного, парализующего шока, сотрясавшего самые основы его существа.
Пятнадцать лет. Слово, мертвым грузом упавшее в тишину, отозвалось в черепной коробке зловещим эхом. Не минутная слабость, не юношеское заблуждение, но тщательно возделанная нива лжи, политая трусостью и взрастившая чудовищный плод – измену со сводной сестрой, и что страшнее – неспособность защитить свою кровь, позволившую тени угрозы нависнуть над Асей и той девочкой, его внучкой, чей невидимый еще облик – теплый комочек, доверчиво сжимающий его палец крохотной ладонью – внезапно пронзил сознание с невероятной ясностью, расколов ледяной панцирь шока страстной, животной потребностью защитить.
Ярость. Она пришла не яростным вихрем, сметающим все на пути, но глухим, нарастающим гулом подземного грома, сотрясавшим его изнутри, сжимавшим виски стальными обручами, сводящим челюсти в немом, бессильном оскале. Не на Гордея – того он мысленно уже изгнал за пределы своего мира. На самого себя. На слепца, не разглядевшего змею под крышей собственного дома. На отца, ослепленного блеском власти и утратившего бдительность у очага. Позор лег не только на сына; он густым, вязким смрадом облепил его собственное имя, имя Савеловых, превратив все наследие в посмешище. И этот позор требовал искупительной жертвы, очистительного огня. Резко, почти порывисто, он отвернулся от окна. Лицо, застывшее в маске непроницаемого спокойствия, было лишь ширмой; но глаза… глаза горели холодным, синеватым пламенем антарктических льдов, в них не было безумия – лишь безжалостная, кристальная ясность цели, заслонившая все остальное. Ради той девочки. Ради искупления. Рука, уже не дрожащая, с каменной твердостью нажала кнопку внутренней связи. Голос, когда он заговорил, был низким, размеренным, лишенным всякой эмоциональной вибрации, но оттого лишь страшнее в своей неумолимости, каждый слог падал, как приговор: – Михаил. Вызови Кротова. Немедленно. Приоритет – абсолютный. Следов должно быть ноль. Объекты: Инесса и Аделия Кривовы. Всё. За прошедший год. Каждый вздох, каждый шаг, каждый рубль, оставивший след. Ключевое: Ася. Ребенок. Любой намек, шепот, тень угрозы… Выкорчевать все доказательства. Срок – трое суток. Цена – безразлична. Отчет – только в мои руки. Факты. Неопровержимые доказательства. Жду. Никаких пожалуйста, никаких объяснений. Приказ, отданный в пространство, уже переставшее быть кабинетом, а ставшее полем битвы.
Пространство кабинета за эти три дня сжалось, превратившись в келью аскета и операционную для вскрытия гнойника. Пища, приносимая и оставляемая у двери, оставалась нетронутой; сон приходил краткими, тревожными урывками в кресле, прерываясь кошмарными видениями: тени с флаконами, Ася, бледная как полотно, падающая в бездну… Май? Июнь? Он лихорадочно листал мысленный календарь, сверял встречи, события. Где был он, погруженный в дела империи? Где были они, ткущие паутину зла? Слепота. Унизительная, всепоглощающая, язвящая душу сознанием собственного несовершенства.
На третий день сумерки, окрашивавшие город в багрянец умирающего дня, проникли и в кабинет, наполнив его зыбкими тенями. Дверь отворилась беззвучно. Кротов. Фигура, лишенная возраста и индивидуальности, воплощение профессиональной анонимности. В глазах – глубокая усталость человека, слишком часто заглядывавшего в бездны человеческие. В руках – тонкая папка из плотного картона. Она казалась непомерно тяжелой, как будто внутри нее была спрессована вся грязь мира.
– Степан Григорьевич. Расследование завершено. – Голос Кротова, тихий и ровный, разрезал тишину, как скальпель. Он не предложил сесть; Савелов стоял у стола, опираясь на полированную поверхность костяшками пальцев, побелевших от напряжения.
– Излагай. – Два слога. Высеченные из льда.
– Аделия Кривова. Письма от Аделии. Асе: «Твоя семья пострадает если ты пожалуешься. Твой выродок не жилец. Молчи– или всё станет хуже."
Еще была госпитализация в аэропорту по прилете из Парижа. – Кротов извлек из папки документ, положил его перед Савеловым. – Госпитализация была экстренная. Профузное маточное кровотечение. Заключение: тяжелейший гормональный дисбаланс. Симуляция беременности. – Он поднял взгляд, встречая ледяные глаза Савелова. – Анализы: ХГЧ – отрицательный. Отцовство Гордея Степановича – категорически исключено. Генезис состояния – острый психогенный срыв.
В клинике – истерические припадки, утверждения о беременности от названного лица, требования его присутствия. Гордей Савелов… – едва заметная пауза, наполненная смыслом, – …проявил исключительную настойчивость в обеспечении абсолютной конфиденциальности, апеллируя к понятию семейной трагедии и недвусмысленно намекая на судебные последствия за ее нарушение.
Савелов взял справку. Рука сохраняла каменную неподвижность. Он предполагал. Но документальное подтверждение ударило с силой физического воздействия. Ложь. Истерия. Плодородная почва для…
– Продолжайте.
– Инесса Григорьевна. Период: май-июнь. Объект воздействия: Ася Савелова и плод. Стратегическая цель: Нейтрализация. Метод: Непрямой. – Голос Кротова понизился еще на полтона, приобретая опасную мягкость. – Она манипулировала Аделией как орудием. – Он положил на стол распечатку:
SMS (Инесса – Аделия): "Сегодня. Полночь. Звонок Асе. Голос – шепот. Детали Парижа. Их постель. Пусть не спит. Пусть рыдает. Страх – самый надежный серп для нежеланного плода."
– Звонки в предрассветные часы. Публичные унижения. Конечная цель: Довести до нервного срыва, спровоцировать самопроизвольное прерывание беременности.
Савелов скользнул взглядом по тексту смс.
"Страх – самый надежный серп…"
Ледяная волна ненависти и отвращения прокатилась по спине. Он молчал, лишь скулы резче выступили на побледневшем лице.
– Токсичная забота. – Кротов достал миниатюрный цифровой диктофон. Его собственное лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз читалось глубокое, леденящее презрение. – Материальных доказательств подмены веществ нет. Однако… звуковая картина. Запись предоставлена доверенным лицом. Внимание.
Он нажал кнопку воспроизведения. Тишину кабинета заполнил голос Инессы. Не резкий, не шипящий. Мягкий, бархатистый, медово-сладкий и оттого бесконечно более отвратительный: «…Асенька, роднулька, ты сегодня как-то… восковая. Не забываешь свои эликсиры материнства? Вот эти… с драгоценной фолиевой кислотой? Для хрупких косточек малютки, ведь так? О, это же основа основ! Только, солнышко мое, будь святая осторожна. Перепроверяй сроки годности – этакие крохи жизни так капризны! И дозировку – священную каплю – не перелей, а? Знаешь ли… организм, вынашивающий дитя, подобен тончайшему венецианскому стеклу….»
Степан Савелов не пошевельнулся ни единым мускулом. Но вся кровь отхлынула от его лица, оставив мертвенную, землистую бледность. Дыхание стало поверхностным, едва уловимым. Пальцы, лежавшие на столе, медленно, с нечеловеческим усилием сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови, но он этого не чувствовал. Глаза. Вот что было самым ужасным. Пламя в них погасло окончательно. Остались два бездонных провала, звездные пустоты, в которых отражалась не запись, а сама суть угрозы – хрупкая жизнь внучки, угасающая под маской сладкозвучной заботы.
– "Заботливые" беседы. Вбрасывание семян ужаса. – Он отложил диктофон. – Свидетелей нет. Но паттерн кристально ясен. Как и финальная цель.
Савелов медленно, с нечеловеческим усилием, разомкнул губы. Казалось, из груди вырвется крик, сокрушающий стены. Но вышел лишь хриплый, безвоздушный звук:
– Дальше.
Финансовые махинации мелкие, но системные. сливы информации вредоносные, но не фатальные – Кротов доложил лаконично. Это был фон, гнусный, но второстепенный шум. Сердцевина зла пульсировала в том записанном голосе, в том смертоносном шепоте.
Когда Кротов удалился, унося копии, оригиналы были упокоены в стальном чреве сейфа, словно трупы, Степан Савелов остался в абсолютной, гнетущей пустоте. Он стоял посреди кабинета, неподвижный, как монолит. Ярость? Ее не осталось. Шок? Растворился. Внутри царила космическая, беззвучная пустота. И непоколебимая тяжесть гранитной глыбы – решения, принятого на уровне инстинкта. Он познал врага. Понял его методы. Осознал цену бездействия. Он подошел к телефону. Взял трубку. Рука была тверда, как скала. Набрал номер. Голос, когда он заговорил, был спокоен, ровен, лишен всякой интонационной окраски и оттого бесконечно страшен в своей неотвратимости, подобно движению тектонических плит:
– Михаил.
Пауза. Голос помощника: "Слушаю, Степан Григорьевич."
– Инессу и Аделию Кривову. – Он сделал едва уловимую паузу, в которую уместилась вся прежняя жизнь, вся вера, все, что рухнуло в небытие. – Ко мне. Сию минуту.
Глава 39
Степан Савелов стоял у стола, его фигура, обычно незыблемая, выдавала усталость неподъемного груза. Плечи были чуть ссутулены, кулак на столе белел от напряжения. Внутри ледяной решимостью шевелились тени прошлого: смех Инессы, робкая улыбка юной Аделии. Семья. Горький осадок на языке.
Дверь распахнулась резко. Инесса ворвалась первой, не входя, а врываясь. Подбородок поднят высоко, но румянец пылал пятнами гнева, а не страха. Глаза, острые как лезвия, впились в Степана, выжигая его взглядом. За ней, как жалкая тень, вжалась в косяк Аделия, ее бледность казалась фарфоровой на фоне ярости Инессы, глаза – огромные лужицы немого ужаса.
– Что за цирк, Степан?! – Голос Инессы разрезал тишину, звонкий, полный негодования и вызова. – Михаил несет какую-то чушь про немедленный отъезд! В ночь! Словно каких-то прислуг! Аделия едва на ногах стоит после кошмара в аэропорту! Объяснись! Немедленно! Или это новый твой… каприз?
Степан не вздрогнул. Его голос был тихим, но непробиваемым, как броня:
– Закрой дверь, Михаил. И останься.
Михаил молча исполнил, став безмолвным часовым.
Степан медленно прошел вдоль стола, его шаги отдавались глухим стуком по паркету. Остановился напротив них. Взгляд скользнул по Аделии – она всхлипнула, съежилась. Потом устремился на Инессу. В ее глазах он увидел не страх, а ярость загнанной в угол хищницы.
– Пятнадцать лет, – начал он, и слово прозвучало как приговор самому времени. – Пятнадцать лет ты жила в этом доме, Инесса. Пользовалась его благами. Носила его имя. И как ты отплатила? – Голос его оставался ровным, но каждое слово било с ледяной точностью. – Ты шептала Асе слова смерти. О смерти моей внучки.
Инесса взорвалась. Она не отступила, а шагнула навстречу, ее лицо исказила гримаса неистового гнева.
– Ложь! Гнусная, подлая ложь! – ее голос взвизгнул, эхом отразившись от стен. – Кто тебе нашептал эту мерзость?! Эта… эта истеричка?! – Она резко ткнула пальцем в сторону Аделии, та взвизгнула от неожиданности. – Она сумасшедшая, Степан! У нее кровь хлынула из-за бредовых фантазий о Гордее! Она ненавидит Асю! Она могла наговорить что угодно, лишь бы навредить! А я?! Я только пыталась ее сдерживать! Успокоить! Защитить всех от ее безумия! – Она задыхалась, грудь высоко вздымалась. – Ты веришь ей?! Больной девке, а не своей жене?!
– Я слышал тебя, Инесса! – Голос Степана рванулся как удар хлыста, перекрыв ее визг. Он не кричал, но тихая мощь его слов была страшнее крика. – Слышал твой голос на записи! Этот сладкий, ядрёный яд твоих советов. Ты знала, что делаешь. Ты хотела этого. Хотела смерти моей крови. – Он посмотрел на нее с глубоким, леденящим презрением. – Не лги больше. Это унизительно. И бесполезно.
Инесса остолбенела на мгновение. Ярость сменилась шоком от прямого удара. Она поняла – он знает. Доказательства есть. Но она не сдавалась. Ее тактика сменилась мгновенно. Голос стал низким, шипящим, опасным:
– Да? Слышал? – Она усмехнулась, оскалив зубы. – А слышал ли ты, как твой любимый сын стонал в постели Аделии пятнадцать лет?! Как он клялся ей в любви, когда Ася еще пеленки носила?! – Она видела, как дрогнуло каменное лицо Степана, и это придало ей сил. – Ты думаешь, я одна виновата?! Гордей – вот кто развязал этот ад! Его слабость! Его похоть! Он знал ВСЁ! Знал мои… методы! Знал об Аделии! И молчал! Потому что боялся тебя, Степан! Боялся потерять твои деньги и твое благосклонное кивание! – Она выдохнула, ее глаза горели бешеным триумфом. – Ты хочешь изгнать нас? Прекрасно! Но знай – твой драгоценный наследник – такой же гнилой, как и мы! Он соучастник! И когда это вылезет наружу… А оно вылезет! Я позабочусь! – твой безупречный дом Савеловых станет посмешищем! Твои партнеры отвернутся! Твоя… внучка будет расти, зная, что ее отец – развратник и трус!
Она замолчала, тяжело дыша, ожидая эффекта. Она била по самому больному – по сыну, по имени, по будущему внучки.
Степан слушал. Лицо его оставалось непроницаемым. Только в глазах, таких же ледяных, мелькнула глубокая, неизбывная боль. Когда она замолчала, он произнес тихо, но так, что каждое слово падало, как гиря:
– Гордей… уже заплатил свою цену. Он – никто. Он лишен всего. Как и вы. – Он сделал паузу, его взгляд стал еще тяжелее. – Твои угрозы – пустой звук. Никто не услышит твоего голоса там, куда ты едешь. Никто не прочтет твоих писем. Твоя злоба умрет в глуши. А имя Савеловых… будет очищено. От тебя. От Аделии. От Гордея. От всей грязи. – Он обвел их взглядом. – Все кончено. Вы лишаетесь всего. Денег, имущества, положения. Ваши счета – пыль. Вы уезжаете на Север. В глухую деревню. Крыша, еда, простая одежда. Забвение. И это навсегда. – взгляд на Аделию был безжалостным. – Для тебя – лечение. За решеткой, если потребуется. Чтобы твое безумие больше не угрожало никому.
Инесса поняла окончательно. Весь ее запал и ярость иссякли. Ее лицо поблекло, осанка сломалась. Она не упала, но осела, будто из нее вынули стержень. Глаза остекленели, уставившись в ужасную пустоту будущего. Из горла вырвался не крик, а стон, похожий на предсмертный хрип. Она больше не спорила. Она проиграла.
– Михаил, – Степан повернулся к двери, голос усталый, – Помоги им собрать самое необходимое. Только теплые вещи. Все остальное… продать. Деньги – на их содержание там.
Михаил подошел, взял Инессу под локоть. Она позволила. Шла покорно, как автомат, глаза пустые. Аделия, рыдая, уцепилась за нее. На пороге Аделия обернулась, ее безумные глаза искали Степана:
– Па… Степан… прости… Гордей… я… – Она захлебнулась.
Степан резко отвернулся к окну. Плечи его вздрогнули. Он стоял недвижимо, пока за спиной звучали приглушенные рыдания, шарканье, щелчок двери. Тишина, пришедшая после, была тишиной после битвы. Разрушительной и пустой. Степан медленно опустился в кресло. Он сидел, сгорбившись. Его рука нащупала край портрета деда. Отец семейства. Он провел пальцем по раме.
– Не уберег, – прошептал он хрипло. – Никого. Ничего.
Глава 40
В ушах гудело: «Ты – никто. Убирайся». Отцовские слова, холодные и четкие, как приговор. Он больше не наследник. Не муж Аси. Не сын в этом доме. Никто. Это осознание навалилось тяжестью, заставило схватиться за холодные перила. Мир немного поплыл перед глазами. Падение. Вот оно.
Потом, сквозь этот ледяной ком в груди, пробилось облегчение. Странное, неудобное, но настоящее. Как будто огромный камень, который он тащил годами – ложь, страх, Аделия, Инесса, – наконец свалился. Да, прямо на него. Но он был свободен от него. Больше не надо врать. Не надо бояться, что отец узнает. Не надо изворачиваться. Правда вышла наружу, уродливая и больная, и теперь можно было… просто дышать. Он втянул воздух полной грудью, ощущая, как он обжигающе чист, несмотря на городскую пыль. Было страшно, стыдно, но дышалось легче.
Он спустился по ступеням. Ноги были ватными. Сторож у ворот, обычно учтивый, сегодня лишь кивнул куда-то мимо, не встречая глаз. Первый знак. Гордей вышел на улицу. Куда идти? Не знал. Знакомый город вдруг стал чужим и слишком шумным. Такси? На что? Кошелек был почти пуст. Он пошел пешком. Инстинкт повел его туда, куда он тайком приходил последние дни – к дому Аси. Не к ней. Просто посмотреть.
Остановился напротив. Окна ее квартиры светились теплым желтым светом. В одном мелькнула знакомая фигура – Витя. Сердце сжалось резкой болью. Вот оно. Его потеря. Самая страшная. Они там, за этим стеклом – его бывшая семья. А он тут, на холодном тротуаре. Чужой. Он резко отвернулся, уставившись в трещину на асфальте. Его реальность. Начало.
Первая задача: где спать сегодня? Отели отпадали – дорого. Мысль о том, чтобы просить друзей, вызывала жгучий стыд. "Эй, привет, я теперь нищий, можно на твоем диване?" Нет. Он вспомнил про старую квартиру холостяцкого друга, который укатил на полгода в командировку. Ключ был у приятеля. Унизительно просить? Да. Но деваться некуда. Звонок. Короткий, неловкий разговор.
– Да, конечно, Гордей… заходи. Голос друга звучал настороженно-сочувственно. Еще унизительнее. Комната друга была маленькой, заставленной хламом, пахла старым пивом и пылью. Диван раскладывался со скрипом. Гордей бросил на него единственную свою ношу – спортивную сумку, которую чудом оставили ему при "выселении". Там: джинсы, футболки, носки, туалетные принадлежности, паспорт. И старая фотография: Ася, Витя и он на шашлыках. Счастливые. Он отшвырнул ее в сумку. Сел на диван. Тишина. Не гнетущая, а… обычная. Тишина чужого жилья. Он сидел, глядя на пятно на стене, и чувствовал только усталость. Глубокую, до костей. Наутро началась практика выживания.
В современных реалиях без денег никак. И золотые часы, подарок отца на тридцатилетие. Ушли в ломбард. Старичок за решеткой оценивающе покрутил их в руках.
– Хороший механизм… Но поцарапаны… Дадим пятнадцать.
Пятнадцать тысяч. За часы, которые стоили сотни. Гордей кивнул. На что-то надо жить.
Нада найти крышу над головой. Вечный диван друга – не вариант. Он купил газету объявлений (еще 50 рублей) и начал звонить. Комната в трешке, соседка с ребенком, 15 тысяч. Дорого. Койко-место в общежитии, 5 тысяч. Мрак. Комната, старый фонд, 8 тысяч. Адрес показался знакомым – недалеко от Аси. Он поехал смотреть. Дом был старый, двор-колодец. Комната – десять метров, облезлые обои, скрипучий пол, стол, стул, раскладушка. Туалет на этаже. Хозяйка, пожилая женщина с острым взглядом:
– Без свиданий, не шуметь, плата вперед.
Он отсчитал восемь тысяч из ломбардных. Получил ключ. Его первая собственная (арендованная) берлога.
Теперь предстояло найти работу. Чем он может заниматься? Управление? Кому тут нужен менеджер без связей и команды? Он прошелся по улицам возле нового жилья. Автосервис.
– Нужны руки? Моторист? Сварщик? Гордей покачал головой. Он не умел. Стройплощадка у метро. Прораб, мужик в заляпанной спецовке:
– Разнорабочий нужен. Таскать, месить, чистить. Смена – тысяча.
Гордей подумал. Тысяча в день… Это еда. Или часть аренды.
– Я согласен.
– Опыт есть?
– Нет. Прораб усмехнулся.
– Ладно. Завтра к семи. Не опаздывай. Работа грязная.
Вечером второго дня он сидел на своем стуле в своей каморке. Ел дешевую лапшу быстрого приготовления. Ноги гудели от непривычной нагрузки, спина ныла. На столе лежал ключ от комнаты и скомканная бумажка с адресом стройки. Шок прошел.
Облегчение осталось, но оно теперь было приправлено усталостью и горьким осадком от работы, где на него кричали и тыкали пальцем. Было страшно за завтра. Была тоска по Асиному теплу. Но было и непонятное чувство. Он сделал это сам. Нашел кров (плохой, но свой). Нашел работу (унизительную, но оплачиваемую). Пусть крохи. Его крохи.
Взгляд упал на газету объявлений, валявшуюся на полу. Его глаза зацепились за уголок: "Сдается помещение. Подвал. 30 кв.м. Недорого. Тел…" Он записал номер. Мастерская? Склад? Пока не знал. Но идея – свое маленькое дело – теплилась где-то глубоко. Не сейчас. Сейчас – выжить. Но… возможно. Когда-нибудь.
Гордей доел лапшу, выбросил стаканчик. Завтра в шесть утра на стройку. А потом… потом посмотрим. Он потушил свет и лег на скрипучую раскладушку. В темноте, глядя в потолок, он не строил грандиозных планов. Он просто думал о том, как не опоздать завтра и где купить самые дешевые, но крепкие рабочие перчатки. Ноль. Было тяжело, неудобно, стыдно иногда. Но это был его ноль. И отсюда, как ни крути, можно было двигаться только вверх. Или просто стоять. Пока хватает сил таскать мешки.
