Текст книги "Развод. Семейная тайна (СИ)"
Автор книги: Луиза Анри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)
Глава 56
Ася, плотнее закутав в конверт мирно сопевшую Лию, поднималась по знакомой лестнице к маминой квартире. Конверт – тот конверт – жёг её изнутри, словно раскалённый уголь, спрятанный во внутреннем кармане пальто. Снег хрустел под ногами, напоминая о хрупкости всего, что она построила.
Дверь открылась почти мгновенно. Ольга, в домашнем фартуке, с лицом, изборождённым тревогой, сразу потянулась к коляске.
– Асенька! Что случилось? Лиюшка моя… – Она заглянула под капюшон конверта, успокаиваясь при виде спящего младенца. – Заходи, заходи, холодно же! Витька, помоги сестре! Витя, в растянутом свитере и с наушником на одной ухе (второй болтался на груди), появился из своей комнаты. Он смотрел на Асю с подростковой настороженностью, смешанной с братской заботой.
– Привет, – буркнул он, ловко подхватывая коляску и закатывая ее в прихожую. – Лия спит? А ты… как будто привидение. Не спала?
Ася молча сняла пальто, бережно положив его на стул так, чтобы карман с конвертом не мялся. Она чувствовала их взгляды: мамин – полный немого вопроса, братский – пытливый и готовый к обороне.
– Давайте в кухню, – тихо сказала она. – Лия поспит тут.
В теплой, пропахшей свежей выпечкой кухне Ольга тут же поставила чайник. Витя уселся на стул, отбросив наушник, его пальцы нервно барабанили по столу. Ася села напротив, глядя на свои руки, сцепившиеся на коленях.
– Так что случилось, доченька? – спросила Ольга, ставя перед ней чашку. – Испугала ты меня. Ася глубоко вдохнула. Слова казались колючими комьями в горле.
– Вчера… принесли письмо. – Голос дрогнул. Она потянулась к пальто, достала тот самый фактурный конверт цвета слоновой кости и положила его на стол между ними. – Его… Гордей прислал.
Тишина накрыла кухню, как ледяное покрывало. Ольга замерла с чайником в руке. Витины пальцы перестали барабанить. Его лицо резко окаменело.
– Кто?! – вырвалось у Вити, голос сорвался на хрип. Он вскочил, стул с грохотом отъехал назад. – Он?! Да как он смеет?! После всего! Гад! Трус! – Он задохнулся от ярости, сжимая кулаки, его глаза метали молнии.
– Витька, тихо! Лию разбудишь! – шикнула Ольга, но в её глазах горел тот же огонь. Она медленно поставила чайник, подошла к столу, глядя на конверт как на ядовитую змею. – Гордей… прислал? Что… что там? Угрозы? Требования? На Лию глаз положил? – Голос мамы дрожал от гнева и страха.
– Нет, – Ася покачала головой, с трудом сглатывая ком. – Ни угроз, ни требований. Там… – она потянулась к конверту, вынула сложенный лист и маленькую фотографию. – Там… письмо. И эта фотка. Наша. Старая. Она положила фотографию на стол. Молодые, загорелые, счастливые Гордей и Ася на пляже. Ольга ахнула, отвернулась. Витя зло ткнул пальцем в снимок:
И что?! Прислал ностальгию? Чтобы ты растаяла? Грязный приём! Не ведись, Ась!
– Прочитайте, – тихо, но твердо сказала Ася, пододвигая письмо к маме. – Обоим. Пожалуйста. Мне… мне нужно знать, что вы думаете. Трезво. – Она встала, подошла к коляске, проверила Лию. Малышка посапывала, не ведая о буре. Её спокойствие давало Асе силы.
Ольга, тяжело дыша, взяла лист. Витя, всё ещё багровый от гнева, но сгорая от любопытства, встал рядом с матерью, заглядывая через плечо. Ася стояла у коляски, спиной к ним, глядя в окно на заснеженные крыши, но видела их лица. Видела, как мамины брови сначала грозно сдвинулись, потом дрогнули. Как Витина ярость сменилась сначала недоумением, потом каменной концентрацией, а затем… легким, едва уловимым замешательством. Он читал быстрее, его взгляд бегал по строчкам, цепляясь за ключевые фразы.
– "…был подлецом. Глупцом. Ты была права во всем…" – вдруг громко, с вызовом процитировал Витя, будто проверяя подлинность слов. – "…чтобы хоть как-то стать человеком, который… не стыдится смотреть в зеркало." Он замолчал, переведя взгляд на Асю. – Он… это серьезно? Или так… красивые слова?
– "…строю дело сам…", – прошептала Ольга, дочитав до конца. Она опустила лист, её пальцы сжали бумагу так, что она смялась. – "…истинная сила не в том, чтобы брать, а в том, чтобы строить. Как это делаешь ты." – Мама подняла глаза на Асю. В них была буря: гнев, страх, но и… какая-то новая, осторожная мысль. – Он… видел Лию? Тайком? В роддоме? И молчал? – Голос дрогнул от обиды за внучку.
– Да, – ответила Ася, обернувшись. – Видел. И молчал. Потому что, как пишет, "не имел права". Потому что боялся. Потому что был… не готов. – Она произнесла это с трудом, чувствуя, как старый гнев клокочет в ней, но и что-то ещё – жалость? Сожаление?
– Трус! – выпалил Витя, но уже без прежней ярости. В его голосе слышалось скорее презрение и непонимание. – Настоящий мужчина так не поступает! Подойти, извиниться, помогать открыто! А не из-за угла подкидывать!
– А что бы ты сделал, Вить? – вдруг спросила Ася тихо. – Если бы осознал, что совершил что-то… непоправимое. И боялся, что тебя пошлют, что твое появление только хуже сделает? Что ты не имеешь права на прощение? Витя замялся. Шестнадцать лет – возраст категоричных суждений, но не жизненного опыта. Он нахмурился.
– Не знаю… Но не так! Не подло! – Он ткнул пальцем в письмо. – Хотя… вот это… – он показал на строки о работе, о Степане Григорьевиче, – …это… странно звучит правдиво. Если это не ложь. Если он действительно сам ковыряется в чертежах и не на папины деньги живет… – Он умолк, явно сбитый с толку. – Мам, что думаешь? – Ася обратилась к матери, видя её сосредоточенный, взвешивающий взгляд.
Ольга долго молчала, перебирая уголки письма.
– Думаю… что письмо это – как граната. Может разнести твою жизнь вдребезги. А может… – она вздохнула, – …может разбить лёд. Очень опасная граната. – Она посмотрела Асе прямо в глаза. – Он признает свою вину. Полностью. Без оправданий. Это… редкость. Он говорит о работе. О том, что видел, как ты строишь жизнь. Это… уважение звучит. И боль. Искренняя боль. – Она помолчала. – Но Витя прав в одном: поступки его были трусливы. Очень. И год молчания… это много. Очень много.
– А Лия? – выдохнула Ася, глядя на коляску. – Что для неё лучше? Стена? Или… шанс? Пусть крошечный? Пусть под огромным вопросом?
– Для Лии лучше всего счастливая мама, – твердо сказала Ольга. – И стабильность. А не карусель из надежд и разочарований. Но… – она снова взглянула на письмо, – …если этот человек действительно изменился… Если он сможет быть настоящим отцом… это тоже важно. Безумно важно. Риск колоссальный, Асенька. – Глаза Ольги наполнились слезами. – Я боюсь за тебя. Как мать. Боюсь, что он снова ранит.
– Я тоже боюсь, – призналась Ася. Голос её окреп. – До ужаса боюсь. Но… это письмо… его нельзя просто проигнорировать. Оно… требует ответа. Серьёзного. – Она взяла со стола фотографию. Молодые, счастливые, не ведающие о будущей буре. – Он просит не прощения. Не места в нашей жизни. Он просит… шанса доказать. Шанса на разговор. Только на разговор. Витя хмыкнул.
– Разговор? Ну… разговор – это не брак и не усыновление. – Он пожал плечами, явно пытаясь быть практичным. – Поговорить… можно. В людном месте. С фонарным столбом наготове. – Он пытался шутить, но в глазах всё ещё читалась настороженность. – Если он начнет оправдываться или давить – посылай сразу. Без разговоров. У нас тут Лия. Ему тут не рады по умолчанию. Ася посмотрела на маму. Ольга медленно кивнула.
– Только разговор, Ася. Только. На твоей территории. Публично. И с четкими границами. Без обещаний. Без сантиментов. Проверка. Один раз. И если хоть что-то не так – конец. Навсегда. – В её голосе звучала материнская решимость. – И Лия остается с нами. Никаких встреч с ним. Пока.
Ася закрыла глаза. В голове снова встали слова: "Я не прошу прощения… Я прошу только шанса. Шанса доказать… Дай мне шанс… прийти к тебе. Поговорить… Я буду ждать. Вечность."
Вечность ей не нужна. Ей нужна ясность. Сейчас.
Она открыла глаза. Взгляд был спокоен и решителен. Она достала телефон.
– Только разговор, – повторила она, глядя на экран. – Публично. Только слова. И Лия – с мамой.
Её пальцы быстро задвигались по экрану. Набрала номер, который, казалось, был выжжен в памяти, хотя она его не сохраняла. Тот самый номер из далекого прошлого, откуда когда-то приходили смешные смски и признания в любви. Теперь пришло письмо. Теперь придет её ответ.
Она написала. Коротко. Жестко. Без обращений. Как ультиматум:
Завтра. 18:00. Парк у озера (у скамейки у большого дуба). Только разговор. Лия с мамой.
Она показала экран маме и Вите. Мама кивнула одобрительно. Витя стиснул зубы, но тоже кивнул: "Нормально. Публично и по делу."
Ася нажала "Отправить".
Сообщение ушло. В Гордеев телефон. В неизвестность. В её будущее. Она опустила телефон, сжав его в ладони. Сердце колотилось как бешеное, но в груди было странное облегчение. Шаг сделан. Самый опасный. Самый важный. Теперь всё зависело от завтра. От его слов. От его глаз. От правды, которую она должна была там увидеть – или не увидеть.
В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и ровным дыханием спящей Лии. Тишина перед бурей. Перед разговором, который мог всё изменить. Или окончательно похоронить прошлое.
Глава 57
Парк у озера в февральских сумерках был пустынен и пронзительно красив. Снег лежал плотным, искрящимся настом, деревья стояли в инее, словно хрустальные. Воздух звенел от мороза и тишины. Ася сидела на холодной скамейке под огромным дубом, ставшим их условным маяком. Руки были глубоко засунуты в карманы пуховика, одна сжимала телефон, другая – ту самую старую фотографию, спрятанную в варежке. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по замерзшему озеру. Лия с мамой. Эти слова были ее щитом. Ольга ждала дома, наготове, с телефоном в руке. Витя, сославшись на учебу, заперся в комнате, но Ася знала – он тоже ждет новостей, весь настороженный.
18:00. Точь-в-точь. Шаги по хрустящему снегу. Ася подняла голову, не в силах сдержать резкий вздох.
Гордей.
Он шел быстро, но без спешки. Одет был в простой темный пуховик без лейблов, темные джинсы и крепкие ботинки. Никакого пафоса. Никакой показной роскоши. Лицо… Лицо было напряженным, бледным от холода и, несомненно, от волнения. Глаза сразу нашли ее, в них мелькнуло что-то неуловимое – облегчение? Страх? Он подошел, остановился в двух шагах. Не пытался сесть рядом.
– Спасибо, – выдохнул он, голос низкий, немного хриплый от мороза или эмоций. – Спасибо, что пришла. – Он не смотрел прямо в глаза, его взгляд скользнул по скамейке, по снегу у ее ног, потом поднялся, но не выше ее подбородка. Руки он держал тоже в карманах, но Ася заметила, как напряжены его плечи.
Тишина повисла между ними, звенящая, как лед на ветвях. Ася молчала. Ждала. Как и договаривались – только его слова. Только правда. Без сантиментов.
Гордей глубоко вдохнул, пар от его дыхания клубился белым облаком. Когда он заговорил, слова вырывались резко, будто пробивая плотину, сдерживавшую их год.
– Я… не оправдываюсь. – Он посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде была мучительная ясность. – Я был подлецом. Глупцом. Ты была права во всем. Абсолютно. – Он сделал шаг ближе, но не настолько, чтобы вторгнуться в ее пространство. – Потерять тебя… и Лию… – Голос его сорвался, он сжал губы, заставил себя продолжать. – Это убило во мне все. Все, чем я был. Все, во что верил. Вернее, во что думал, что верю. Я не был мужчиной. Я был… испорченным мальчишкой, испуганным ответственностью.
Ася слушала, не двигаясь. Его слова били в самое сердце. Не оправдания. Признание. Полное, безоговорочное. Как в письме, но слышать это вслух, видеть боль в его глазах – было в тысячу раз сильнее.
– Я смотрел на тебя в роддоме, – продолжил он, и голос его стал тише, но от этого – пронзительнее. – Издалека. Как вор. Видел ее… нашу Лию. Такую крошечную. Совершенную. И это… перевернуло все. Но не дало сил подойти. Только страх. Жалость к себе. Трусость. Глубочайший стыд. – Он отвернулся, сжал кулаки в карманах. – Я понял тогда, что я – никто. Пустое место. И что вернуть тебя… я не заслужил. И не смогу. Потому что тот человек, которым я был – я ненавидел его. А нового… не было.
Он снова посмотрел на нее. В его глазах стояла та самая боль, о которой он писал. Искренняя. Голая. Уничтожающая.
– Пришлось начинать с нуля. Не с папиных денег. С грошовой конторы. С чертежей по ночам. С отказов, которые резали по живому. С провалов, после которых хотелось сдаться. – Он говорил быстро, сжигая себя признанием. – Я учился. Работать. Слушать. Слышать. Не только клиентов. Людей. И… – он сделал паузу, – …слушать отца. По-настоящему. Он… научил меня главному. Что сила – в труде. В честности. В умении строить. Как это делаешь ты. – Последние слова он произнес с таким восхищением, такой горечью и… гордостью за нее, что Ася почувствовала, как ком подкатывает к горлу.
Она видела его. Не наследника Савелова. Не того самоуверенного красавца. Перед ней стоял мужчина, израненный собственными ошибками, прошедший через горнило стыда и отчаяния, и пытающийся заново отстроить себя. Кирпичик за кирпичиком. Как она отстраивала «Чудо». Как она отстраивала жизнь для Лии.
– Ты… невероятна, Ася, – прошептал он, и его голос дрогнул. – Как ты все это сделала… Одна. С Лией. С бизнесом. С такой… силой. Любовью. Терпением. Каждый твой шаг – это напоминание о том, что я потерял. Навсегда. По своей глупости. Слабости. – Он замолчал, переводя дыхание. Казалось, он выложил все, что копилось месяцами. Весь свой стыд, свою боль, свое восхищение ею. – Я не требую… ничего. Ни прощения, ни места. Только… знай. Знай, что я понял. Что я виноват. Что ты – лучшая мать, лучшая женщина, лучший человек, которого я когда-либо знал. И что я… сгораю от стыда за то, что не рядом. Что не разделяю с тобой ни одной победы, ни одной слезинки Лии.
Слезы, которые Ася сдерживала все это время, хлынули ручьем. Горячие, соленые, они катились по щекам, замерзая на морозе. Она не всхлипывала, просто плакала молча, глядя на него. Гнев, обида, года выстроенной защиты – все это трещало и рушилось под напором его искренности. Она видела его боль. Она верила ей.
Наступила неловкая, оглушительная тишина. Гордей стоял, опустив голову, будто ожидая приговора. Его исповедь была закончена. Он сказал все, что мог. Больше нечего было добавить.
Я… пойду, – тихо сказал он, не поднимая глаз. Голос был полон смирения и… безнадежности. Он сделал шаг назад, готовый повернуться и уйти в февральские сумерки. Навсегда. Как и просил – только разговор. Только слова.
И в этот момент что-то внутри Аси сорвалось с цепи. Разум кричал «Стой!», напоминая про Лию, про боль, про осторожность. Но сердце… сердце, оттаявшее от его боли и его правды, рванулось вперед. Воспоминания о той фотографии в кармане, о смехе на пляже, о том, каким он мог быть, когда был настоящим – все это слилось в один ослепительный импульс.
– Подожди! – ее голос прозвучал резко, неожиданно громко в тишине парка. Гордей замер, как вкопанный. Он медленно обернулся, глаза широко распахнуты от непонимания и робкой, безумной надежды.
Ася уже встала. Не думая, не рассуждая, движимая только этой неудержимой волной чувств – жалости, гнева, тоски, внезапного, острого желания проверить – она сделала два шага к нему. Их взгляды встретились. В его глазах она увидела ту самую боль, ту любовь, о которой он писал, и немой вопрос.
Она не знала, что делает. Руки сами поднялись, схватили его за воротник пуховика. Она потянула его вниз, к себе. И прежде чем он успел опомниться, прежде чем успела опомниться она сама, ее губы нашли его губы.
Поцелуй был коротким. Страстным. Горячим, как пламя в ледяной пустыне. В нем была вся ярость прошлого года, вся боль, вся тоска, вся невысказанная надежда. И… отклик. Мгновенный, жадный, потрясенный отклик его губ.
Она оторвалась так же резко, как и начала. Отпрянула назад, задыхаясь. Глаза ее были огромны от ужаса и осознания того, что она только что натворила. На его лице застыло полное, абсолютное потрясение. Он стоял, касаясь пальцами своих губ, глядя на нее, словно увидел призрак.
Я… не знаю… – прошептала Ася, голос предательски дрожал. Ее сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Разум наверстывал упущенное, крича о безумии, о предательстве самой себя, о Лие. – Завтра. Здесь же. 18:00.
Не дожидаясь ответа, не глядя на него, она резко развернулась и почти побежала по тропинке прочь от дуба, прочь от него, прочь от этого поцелуя, который перевернул все с ног на голову. Снег хрустел под ее ногами, холодный воздух обжигал лицо. Она бежала, не оглядываясь, чувствуя на своих губах жгучее, невыносимое воспоминание его прикосновения и ледяной ужас от собственной слабости. Она дала шанс разговору. Но вместо холодной оценки получила взрыв чувств. И назначила новую встречу. Что она наделала?
Глава 58
Дверь квартиры захлопнулась за Асей с таким грохотом, что Ольга выскочила из кухни, широко раскрыв глаза.
– Ась?! Что случилось? Ты как будто… – Она замолчала, разглядывая дочь. Ася стояла в прихожей, прислонившись спиной к двери, дыша прерывисто, как загнанный зверь. Лицо было смертельно бледным, щеки – пылали яркими пятнами, а глаза… Глаза горели каким-то безумным, испуганным блеском. Снег таял каплями на ее шапке и плечах пуховика. – Ася? Говори! Он что-то сделал? Нагрубил? Испугал? – Голос Ольги зазвенел тревогой.
Ася молчала. Она срывающимся движением стащила шапку, провела рукой по растрепанным волосам. Ее пальцы дрожали. Она чувствовала, как губы… ее губы… все еще горели. От прикосновения его губ. От того безумного, неконтролируемого поцелуя, который она сама инициировала.
– Мам… – голос сорвался на хриплый шепот. – Я… я его поцеловала. Ольга замерла, словно ее ударили током. Ее рот приоткрылся от немого изумления.
– Ты… его? Поцеловала?! – Она медленно покачала головой, не веря ушам. – Ася… но… как? Почему?! Ты же говорила… только разговор! Без сантиментов! Ты же сама…
– Знаю! – вырвалось у Аси, и она оттолкнулась от двери, забегая по маленькой прихожей. – Знаю, что говорила! Знаю, что обещала! Но он… мам, ты не представляешь! Он стоял там… говорил такие вещи… смотрел такими глазами… Он был… раздавлен. Искренне. До самого дна. И… и он восхищался мной. По-настоящему. Не как вещью. А как… человеком. Матерью. Той, кто строит. – Она остановилась напротив матери, схватившись за голову. – И когда он сказал "Я пойду"… и повернулся… у меня внутри что-то оборвалось. Я не думала! Я просто… потянулась! И поцеловала! Как в ту старую жизнь! Как будто ничего не случилось! Слезы брызнули из ее глаз – слезы ярости на саму себя, замешательства, стыда и… странного, запретного восторга от этого всплеска чувств.
– И что он? – спросила Ольга тихо, осторожно подходя.
– Он… – Ася всхлипнула. – Он был в шоке. Абсолютном. Как и я. А я… я сказала: "Завтра. Здесь же. 18:00". И убежала! Как дура! Как испуганная школьница! – Она уткнулась лицом в ладони. – Что я наделала, мам? Что я наделала? Я все испортила! Я показала слабость! Я дала ему надежду! Я… я предала саму себя!
Ольга обняла дочь. Крепко, по-матерински.
– Ты не предала, – сказала она твердо, гладя Асю по спине. – Ты человек. Со всеми чувствами, со всей болью, со всей памятью. Он был частью твоей жизни. Большой частью. И то, что ты откликнулась… это не слабость, Асенька. Это… человечность. Очень рискованная человечность.
– Но что теперь? – прошептала Ася, вытирая слезы. – Завтра… я назначила встречу. Опять. Что мне делать? Идти? Не идти? Что я скажу? Как я посмотрю ему в глаза?
– Идти, – тихо, но решительно сказала Ольга. – Ты сама назначила. Ты должна посмотреть в его глаза. Посмотреть и понять – что это было? Вспышка прошлого? Или… что-то настоящее, что прорвалось через всю боль? Только глядя в его глаза, ты поймешь. И только тогда решишь, что делать дальше. – Она отстранилась, взяв Асю за плечи. – Но будь готова ко всему. Сердце – вещь опасная. Оно может обмануть.
* * *
Гордей сидел на краю кровати в своей новой, скромной однокомнатной квартире. Не дворец, не пентхаус. Просто чистая, функциональная «коробка» в новостройке, с минимальной мебелью и стопками чертежей на единственном столе. Он не видел ничего вокруг. Он сидел, прижав пальцы к губам. К тем самым губам, которых коснулись ее губы всего час назад.
Он все переигрывал в голове. Ее приход. Свою исповедь. Ее слезы. Свою готовность уйти, похоронив последнюю надежду. И потом… этот взрыв. Ее крик "Подожди!". Ее шаги. Ее руки, вцепившиеся в его воротник. Ее губы… Горячие, знакомые, неистовые. Поцелуй, который длился мгновение, но перевернул всю его вселенную.
Он чувствовал его вкус до сих пор. Вкус снега, слез и… Аси. Только Аси. В этом поцелуе не было нежности. Была ярость. Боль. Год накопленной тоски. И… отчаянная надежда. Его тело отозвалось мгновенно, жарко, забыв про холод и прошедший год. Он ответил – так же жадно, так же потерянно. А потом – пустота. Она оторвалась, посмотрела на него с ужасом и… убежала. Оставив его стоять под дубом, с пальцами на губах и с безумным вопросом в глазах. И бросив: "Завтра. Здесь же. 18:00".
Он вскочил, не в силах усидеть. Начал метаться по крошечной комнате, как тигр в клетке. Эйфория сменялась паникой. Она поцеловала его! Значит… не все потеряно? Значит… в ней еще есть что-то? Какая-то искра? Но этот поцелуй… он был таким диким, таким неконтролируемым! Это был поцелуй боли, а не любви? Вспышка памяти, а не чувства? Или… начало чего-то нового?
А завтра? Что он скажет? Что сделает? Как посмотрит ей в глаза? Его губы все еще горели. Он боялся, что завтра, увидев ее, он не сможет сдержаться. Что бросится к ней, схватит, прижмет, будет целовать снова и снова, умоляя, плача… Но это погубит все. Он должен быть осторожен. Как ходить по тонкому льду над бездной.
Он упал обратно на кровать, закрыв лицо руками. "Завтра. 18:00". Эти слова звучали и спасением, и приговором. Он боялся этого часа как никогда в жизни. И ждал его, как манны небесной
