Текст книги "Развод. Семейная тайна (СИ)"
Автор книги: Луиза Анри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 22
Тишина после их отъезда была гулкой. Не тихой – именно гулкой, как будто дом затаил дыхание. Я сидела в гостиной, ладонь прижата к животу. Лия затихла, будто прислушиваясь к моему сердцу, которое колотилось где-то в горле. Не из-за них. Из-за того, что осталось после. После слов. После взглядов.
Этот визит свекра… Он был формальным. Деловым. Степан Петрович говорил с Гордеем о контрактах, о сроках, его басовитый голос гудел, как шмель. Он бросил на мой живот беглый, но не лишенный какого-то нового оттенка взгляд – уже не только на будущую наследницу-актив, а… иначе? Я почти расслабилась. Почти.
Но потом, когда они уже поднимались, чтобы уйти, Степан Петрович вдруг остановился. Повернулся ко мне. Его пронзительные глаза, обычно устремленные куда-то вдаль за горизонт бизнеса, пристально сфокусировались на мне. В них было не привычное оценивающее равнодушие, а что-то тяжелое, озабоченное.
– Ася, – произнес он, и его голос, всегда такой резкий, прогрубел чуть меньше обычного. – Гордей говорит, врачи довольны. Все в порядке? Никаких… осложнений? – Он сделал небольшую паузу, как бы подбирая слова, что для него было необычно. Я замерла. Осложнений. Слово повисло в воздухе, все еще тяжелое, но уже не таким острым ножом, как «последствия». Я почувствовала, как Гордей напрягся рядом, его рука легла мне на плечо – жест поддержки и предупреждения одновременно. – Осложнений нет, – ответила я, заставляя голос звучать ровно и спокойно. – Все идет своим чередом. Спасибо.
Свекор кивнул, его взгляд все еще изучал мое лицо, но теперь в нем читалось не только подозрение, а и искра чего-то, похожего на облегчение.
– Хорошо, – сказал он, и это прозвучало почти тепло. – Берегите себя. – Он сделал шаг, потом обернулся уже к Гордею, положив на мгновение тяжелую руку на его плечо. – Лучшая клиника, лучшие врачи. Это не обсуждается. Понимаешь?
– Понимаю, папа, – отозвался Гордей, его голос был ровным, но я чувствовала легкое удивление в его позе. Такой жест от отца был редок. – Все обеспечено. Свекор кивнул еще раз, его взгляд скользнул по мне последний раз – быстрый, но уже без прежней ледяной оценки. И он вышел. Гордей проводил его. Дверь закрылась.
Я осталась одна. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой. Не такой напряженной. В ней все еще звенел тот вопрос: «Все в порядке? Никаких… осложнений?» Но теперь он звучал… иначе. Менее как инструмент чужой проверки, более как неуклюжая, но искренняя забота. Зачем он это спросил? Свекор никогда не интересовался такими деталями. Его волновали сроки, показатели, результат. Но этот вопрос… этот взгляд… Он все еще пах ее влиянием. Информацией, переданной через него. Но теперь казалось, что в нем было и что-то его собственное. Озабоченность деда? Искали слабину? Да, возможно. Но теперь я не была в этом так уверена. Признаки того, что удар достиг цели? Что я надломлена? Что Лия под угрозой? Да, но…
Я встала, подошла к панорамному окну. Яркое солнце слепило. Мое солнце. Лия. Тень от того вопроса уже не казалась такой зловещей. Они проверяли. Через него. Значит, Адель где-то рядом. В мыслях. В интригах. Она рвалась сюда, и ее мать использовала любую щель… Но сегодня свекор привнес что-то свое. Капельку человечности в их каменный мир.
Шаги разносились в холле. Гордей вернулся. Он подошел ко мне, его лицо было задумчивым. – Все нормально? – спросил он, его взгляд тоже скользнул по моему лицу, животу. Спокойнее, чем раньше.
– Нормально, – ответила я, поворачиваясь к нему. – Он спросил… про осложнения. По-другому. Гордей медленно кивнул. В его глазах было легкое недоумение.
– Да. Слышал. – Он помолчал. – Это… Инесса. Должно быть. Но… он сам задал вопрос. Не так, как обычно. И этот жест… – Гордей слегка пожал плечом, как бы отгоняя неловкость. – Он никогда так… не касался.
– Он спросил меня, – добавила я. – Посмотрел. Будто хотел убедиться сам. Не только передать чужое. Гордей вздохнул.
– Значит, она ей передаст, – сказал он, возвращаясь к сути, но уже без прежней горечи. – Что все хорошо. Что мы… держимся. Он посмотрел на меня. Теперь в его глазах была решимость, а не только ярость или страх.
– Значит, она придет, – повторил он твердо. – Скоро. Раз проверка чистая… она не выдержит. Попробует сама.
Страх снова кольнул сердце, но уже не так сильно. Адель. Здесь. Со своей ненавистью. Со своей… беременностью. Но теперь мы были не просто мишенями. За нами стояла капелька чего-то неожиданного. Слабая, но связь с тем, кто всегда был лишь суровым судьей.
Я положила руку ему на грудь. Чувствовала под ладонью ровный, сильный ритм его сердца.
– Тогда мы готовы, – сказала я, и в голосе звучала та же сталь, что и прежде, но теперь с оттенком тепла. – Обоим. Крепость. Из правды. Из Лии. Из нас. И… из этой капельки. – Я кивнула в сторону закрытой двери.
Он накрыл мою руку своей. Большой, теплой. Сильной. Его взгляд встретился с моим, и в нем горел знакомый огонь решимости, смешанный с тенью новой, хрупкой надежды.
– Крепость, – повторил он. И сжал мою руку. Клятва. Готовая к осаде. Теперь не только против тьмы, но и за этот проблеск света.
Тишину разорвал резкий, пронзительный звонок. Не вибрация – именно звонок. Стационарного телефона в кабинете Гордея. Он вздрогнул. Мы оба повернули головы. Звонок был другим. Тревожным. Настойчивым. Незнакомым. Чувство недавнего тепла сменилось ледяным предчувствием. Этот звонок… он не сулил ничего хорошего. Дверь в кабинет была приоткрыта. Гордей схватил трубку. – Алло? – его голос был резким, деловым.
Я видела, как его спина резко напряглась. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих трубку.
– Что?.. – прошептал он. Голос сорвался. В нем было нечто большее, чем гнев или раздражение. Шок. Растерянность.
– Где?.. Аэропорт?.. – Он слушал, его лицо стало мертвенно-бледным. Он медленно опустился на край стола, словно ноги подкосились. – Адель?.. – вырвалось у него, и это имя прозвучало не как ругательство, а как стон. – …что?.. Повтори…
Ледяная волна накрыла меня. Земля ушла из-под ног. Я поняла. Поняла, кто звонит, еще не слыша слов. Его взгляд метнулся ко мне – полный невыразимой паники, вины и ужаса. Ужаса от услышанного.
– …не может быть… – прошептал он в трубку, голос чуть слышный. – …ты уверена?.. Беременна?.. Мой?.. – Последнее слово прозвучало как выстрел в внезапно воцарившейся гробовой тишине кабинета.
Время остановилось. Слово «беременна» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым шаром. Ее заявление. То самое, страшное, из того звонка неделю назад. Не факт. Утверждение. Обвинение.
Из трубки доносились истеричные рыдания, сдавленные крики, обрывки фраз: «…да, твой… Гордей, помоги!.. Я в аэропорту… Не знаю что делать… Твой ребенок!..»
Гулкая пустота обрушилась после того, как он бросил трубку. Гордей сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку на полу. Его дыхание было прерывистым. Мир рухнул. Наш только что окрепший мир. Адель была здесь. Не просто враг где-то вдалеке. Она прилетела. И привезла с собой этот кошмар – свое заявление, свою истерику, свою беременность, реальную или мнимую, которая навсегда изменила расклад сил.
Я стояла, прижав руку ко рту, не в силах вымолвить ни звука. Глаза Гордея, полные смятения и отчаяния, встретились с моими. В них читался один немой, жуткий вопрос: Правда ли это? Ответа не было. Только немое оцепенение, звон в ушах и неумолимый факт: Адель приехала. И она снова бросила эту бомбу – свое заявление о беременности. Битва только что перешла в новое, страшное измерение неопределенности и боли. Исход был неизвестен, а земля под ногами превратилась в зыбучий песок лжи, истерики и чудовищного «а вдруг?».
Глава 23
Гулкая пустота обрушилась после того, как он бросил трубку. Звук пластика о деревянный стол прозвучал как выстрел. Гордей сидел, сгорбившись, уставившись в узор паркета перед своими ботинками. Казалось, воздух в кабинете сгустился до состояния железа, давя на виски, на легкие. Его дыхание – резкие, неглубокие вдохи – было единственным звуком, нарушающим немое оцепенение.
Ася стояла на пороге, рука все еще прижата ко рту, пальцы впились в кожу. Слово «беременна» звенело в ее ушах, смешиваясь с истеричными рыданиями из трубки. Не факт. Заявление. Но оно висело здесь, невидимое и ядовитое, как газ. Она видела его спину – напряженную, сломленную. Видела побелевшие костяшки его пальцев, все еще сжимавших несуществующую трубку. Видела, как тень Аделиматериализовалась не где-то в Париже, а здесь, в этом кабинете, в этом доме, разрывая хрупкую ткань их перемирия.
– Гордей… – ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым от сдавленных эмоций. Она заставила себя сделать шаг внутрь. – Что… что она сказала? Точнее?
Он вздрогнул, словно очнувшись. Медленно поднял голову. Его глаза, обычно такие острые, властные, сейчас были пустыми, растерянными. Как у ребенка, потерявшегося в темноте. В них читался ужас и вина, такая глубокая, что Ася почувствовала физическую боль в груди.
– Аэропорт, – выдавил он. Голос был хриплым, лишенным силы. – Она… она в Шереметьево. Только прилетела. Истерит. Говорит… – Он замолчал, сглотнув ком, перекрывающий горло. – …что беременна. Моим. Требует, чтобы я приехал. Сейчас. Иначе… иначе сделает что-то с собой. Кричит о крови… – Он провел рукой по лицу, оставляя белые полосы на бледной коже. – Боже, Ася… Этот крик… Он настоящий. Она… она в панике.
Ася замерла. Кровь. Слово как удар ножом. Правда ли? Манипуляция? Но даже если манипуляция… паника могла быть настоящей. Истерика женщины, которая верит в то, что говорит, или отчаянно пытается в это поверить.
– Кровь? – переспросила она, заставляя себя мыслить рационально, сквозь ледяной ужас за Лию. – У нее кровотечение? Она сказала это? Конкретно?
Гордей смотрел на нее, не видя. Он был там, в трубке, слышал этот вопль. – Говорила… "кровь", "везде кровь", "ребенок умирает"… – Он сжал кулаки, костяшки снова побелели. – Я не знаю… Не знаю, правда ли… беременность… кровь… Но этот крик… Он… Он не врет о том, что ей плохо сейчас. Физически.
Ася почувствовала, как по спине пробежал холодок. Даже если беременность – ложь, даже если это спектакль… Физическое состояние Адель сейчас могло быть реальной угрозой. Истерика, паника, возможное кровотечение по другой причине – все это требовало действий. И Гордей… Гордей был в ловушке. Его моральный кодекс, его чувство ответственности – даже за ту, кто его предала – не позволили бы ему просто бросить ее в аэропорту, кричащую о крови.
– Ты… ты поедешь? – спросила она тихо, уже зная ответ. Зная его.
Он закрыл глаза. Его лицо исказилось гримасой боли. – Я должен, – прошептал он. – Должен убедиться… Если там реально кровь… Если ей нужна помощь… – Он открыл глаза, и в них был немой вопрос, полный мольбы и страха перед ее реакцией. – Ася… Я…
Он не закончил. Он не знал, что сказать. Как оправдать поездку к женщине, которая грозила его жене и нерожденной дочери? Которая только что вбросила бомбу в их жизнь?
Ася отступила на шаг. Не от него. От ситуации. От невыносимой тяжести выбора. Она видела его муку. Видела его долг, который он не мог игнорировать, даже если Адель лгала. Но внутри все кричало протестом. Она здесь. С Лией под сердцем. А он… он едет к ней.
– Поезжай, – сказала она, и голос ее звучал удивительно ровно, ледяным металлом. Она выпрямилась, отбросив дрожь. Это была не покорность. Это был приказ. Решение стратега, а не жертвы. – Поезжай. Убедись. Вызови ей скорую, отвези в больницу. Узнай правду. – Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде не было слез. Только сталь и холодный огонь. – Но помни, Гордей. Каждую секунду. Помни, кто ждет тебя здесь. И что она сделала. И что она заявила. Помни Лию. И помни меня. Если ты выберешь ее…
Она не договорила. Не надо. Он все понял по ее взгляду. По той стене, которая мгновенно выросла между ними. Он едет не к любовнице. Он едет к источнику угрозы. И его действия там, его слова, его реакция определят все, что будет между ними после.
Он вскочил. Резко. Его смятение сменилось лихорадочной решимостью. – Я… Я вызвал охрану, – сказал он, хватая ключи от машины со стола. Голос стал резким, командирским. Маска контроля наползла на панику. – Они будут здесь через минуту. Двое в доме, трое у ворот. Никто не войдет. Никто не подойдет к тебе. – Он подошел к ней, его руки схватили ее плечи, сильные, почти болезненные. Его глаза горели. – Я вернусь. Быстро. Я узнаю правду. И я… Я не выберу ее, Ася. Клянусь тебе жизнью. Жизнью Лии. Я выбираю вас. Всегда.
Он не ждал ответа. Его губы грубо, почти отчаянно прижались ко лбу. Быстро. Жестко. Потом он развернулся и почти выбежал из кабинета. Через мгновение за окном взревел двигатель его внедорожника, и шины взвизгнули на гравии, унося его прочь. К аэропорту. К Адель. К хаосу.
Ася стояла посреди кабинета. Запах его одеколона, смешанный с запахом ее страха, витал в воздухе. Тишинаснова опустилась на дом, но теперь она была другой. Напряженной. Звенящей ожиданием. Она услышала шаги охраны в холле, низкий голос по рации. Ее защита. Ее тюрьма.
Она медленно подошла к окну. Вдалеке, за деревьями, мелькнули огни удаляющейся машины. Он ехал к ней. К женщине, заявившей, что носит его ребенка. К женщине, грозившей Лии.
Ася положила обе руки на живот. Лия шевельнулась, будто почувствовав материнскую тревогу, материнскую ярость. – Тише, солнышко, – прошептала она, гладя выпуклость под платьем. Голос дрогнул, выдавая напряжение, скрытое за стальной маской. – Мама здесь. Мама не дрогнет. Что бы он ни привез оттуда… Мы будем готовы.
Она не плакала. Она смотрела в темнеющее окно, где исчезли огни его машины. Битва вступала в новую фазу. Исход зависел от того, что Гордей найдет в аэропорту. Правду или ложь? Жертву или актрису? И главное – что он принесет назад в своем сердце. Ася сжала кулаки. Она не отдаст своего солнца без боя. Даже если тень оказалась страшнее и коварнее, чем она могла представить. Ожидание только начиналось, и каждый его минута была испытанием на прочность.
Глава 24
Асфальт под колесами «Гелендвагена» ревел слитным воем. Педаль газа была вдавлена в пол. Городские пейзажи мелькали за окном смазанными пятнами света и тени. Но Гордей не видел дороги. Перед его глазами стояли два образа, сменяя друг друга с калейдоскопической жестокостью.
Ася. Ее лицо в кабинете, когда он произнес: «Она… беременна. Моим». Белое, как мрамор, с огромными глазами, в которых не было слез. Только ледяное понимание. И ее голос, ровный и стальной: «Поезжай. Узнай правду. Но помни…» Помни Лию. Помни ее. Помни, что выбор, который он сделает там, в аэропорту, будет окончательным. Этот лед в ее взгляде прожигал его насквозь сильнее любой истерики. Он оставил ее. Оставил одну, под охраной, но одинокую в самом страшном смысле этого слова. С тенью Адели, ворвавшейся в их дом через телефонный звонок. Страх номер один: что эта тень станет непроходимой пропастью между ними. Что он уже потерял ее доверие безвозвратно.
Адель. Ее голос в трубке. Не сладкий яд, не расчетливая манипуляция. Настоящая истерика. Срывающийся на крик голос, захлебывающиеся рыдания, слова, вылетающие обрывками: «…кровь… везде кровь… помоги… ребенок… твой ребенок… умирает!..» Этот звук – он впился в мозг, как заноза. Даже если беременность – ложь (а он отчаяннонадеялся, что это ложь, кошмарный блеф), даже если это спектакль… Страх номер два: что «кровь» – правда. Что там, в аэропорту, происходит что-то реально ужасное. Что женщина, с которой его связывало темное прошлое, возможно, умирает или теряет ребенка, крича его имя. И он, Гордей Савелов, бросит ее? Даже зная все ее грехи? Его моральный стержень, его чертово чувство ответственности, не давало ему этой роскоши. Он должен был убедиться. Должен был попытаться помочь. Иначе он не был бы собой. И этот долг разрывал его на части.
«Правильно ли я поступаю?» Мысль билась, как пойманная птица, о стенки его черепа. Каждый поворот колеса увозил его дальше от Аси, ближе к хаосу. Каждая секунда могла быть последней для Адель… или для его отношений с Асей. Правильно ли мчаться к одной, оставив другую? Рациональный ум кричал, что Ася в безопасности (охрана, сигнализация, лучшие врачи на связи), а Адель – возможно, в реальной физической опасности. Что он обязан как человек проверить это. Но сердце, его чертово сердце, сжималось от боли при мысли о выражении лица Аси. О той стене, что выросла в ее глазах. Он предал ее доверие. Снова. Пусть даже вынужденно. Пусть из чувства долга. Но предал. Страх номер три: что «правильно» с точки зрения долга перед возможной жизнью и человечностью – это катастрофа с точки зрения его собственной жизни, его любви, его будущего с Асей и Лией.
Он резко свернул на съезд к аэропорту, шины завизжали. В ушах снова зазвучали рыдания Адель. И тут же – тихий, но отчетливый голос Аси: «Помни Лию». Две беременности. Желанная, любимая, светлая – Лия под сердцем Аси. И возможная – темная, нежеланная, несущая только боль и разрушение – под сердцем Адель. Страх номер четыре, самый чудовищный: а что если это правда? Что если Адель действительно беременна? Его ребенком? Тогда что? Как жить с этим? Как смотреть в глаза Асе? Как защитить Лию от этого кошмара? Эта мысль вызывала такую волну ненависти – не к Адель даже, а к ситуации, к себе прошлому, к нелепой жестокости судьбы – что ему хотелось выть.
Он влетел на парковку терминала, игнорируя знаки, и резко затормозил у самого входа. Выключил двигатель. Грохочущая тишина обрушилась на него. Он сидел, сжимая руль до хруста в суставах. Сердце колотилось как бешеное. Страх номер пять: что он увидит за дверями. Адель окровавленную? Адель, ловко разыгрывающую спектакль? Адель с ненавистью в глазах? Адель с мольбой? Любой вариант был кошмаром. Любой вел к непоправимым последствиям.
Он глубоко, с усилием вдохнул. Правильно или нет – решать позже. Сейчас нужно действие. Нужно войти туда. Увидеть. Убедиться. Помочь, если помощь нужна. И… узнать правду. Какую бы страшную она ни была.
Он распахнул дверь и вывалился из машины. Ноги были ватными. Шум аэропорта – голоса, гул толпы, объявления – обрушился на него, как физический удар. Он огляделся, пытаясь сориентироваться. Где она? Куда звонила? Из медпункта? Из зоны прилета?
И тут он увидел их. Неподалеку от входа в зону прилета внутренних рейсов стояла небольшая толчея. Выделялись два человека в форме аэропортовской службы безопасности. Рядом – женщина в униформе медика с алым крестом на повязке. И в центре, на полу, прислонившись к стене, сидела…
Адель.
Он замер. Весь мир сузился до этой точки. Она была бледной, как полотно. Лицо мокрое от слез и пота, гримаса боли и паники искажала знакомые черты. Одна рука судорожно сжимала живот. На светлом летнем платье, вокруг нее на полу… были яркие, алые пятна.
Кровь.
Гордей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Все его страхи, все сомнения, все теории в одно мгновение рухнули, разбившись о жестокую, неоспоримую реальность. Он сделал шаг. Потом еще один. Его сердце бешено колотилось, но разум цеплялся за единственную ясную мысль сквозь нарастающий гул в ушах: Это правда. Кровь правда. И это меняет все.
Он не знал, как подойти. Что сказать. Как быть. Но ноги несли его вперед, к этой точке боли и кошмара, откуда уже не было пути назад к прежней жизни. Битва только началась, и первый раунд он уже проиграл. Жутко, сокрушительно проиграл.
Глава 25
Адреналин, холодный и острый, колол вены. Шум аэропорта – гул толпы, скрежет тележек, объявления – превратился в белый шум, заглушаемый только свистом крови в ушах и диким стуком сердца. Адель. Сидящая на холодном полу у стены, скрюченная от боли, с искаженным страданием лицом. И эти алые пятна на ее светлом платье, на плитке вокруг нее. Яркие. Неоспоримые. Кровь. Не спектакль. Не ложь. Реальная, физическая катастрофа.
Все его сомнения, все рациональные построения о манипуляциях рухнули в одно мгновение. Остался только животный ужас и инстинкт действия.
– Прочь! – Его голос, хриплый от напряжения, прозвучал как выстрел, разгоняя зевак. Он в два шага преодолел оставшееся расстояние, грубо отстранив одного из службистов.
– Что с ней?! – бросил он медику, уже склонившемуся над Аделью. Женщина в униформе подняла встревоженное лицо: – Сильное кровотечение, – коротко доложила она. – Болевой шок. Нужна срочная госпитализация. Скорая уже вызвана, но…
– Нет времени! – Гордей перебил, его мозг лихорадочно работал, отбрасывая эмоции. Куда везти? Обычная городская больница? Слухи, пресса, сплетни? Нет. Клиника. "Family". Там приватность, лучшие специалисты, абсолютный контроль. И… там можно было узнать правду без лишних глаз. – Моя машина у выхода. Сейчас! – Он не спрашивал разрешения. Рывком снял пиджак, накинул его на плечи Адель, которая слабо застонала. – Можешь идти? Ее глаза, мутные от боли и слез, сфокусировались на нем. В них не было ненависти. Только дикий, животный страх и… мольба.
– Гордей… – ее голос был хриплым шепотом. – Ребенок… наш… он…
– Молчи, – резко оборвал он, подхватывая ее под руки. Она была легкой, как пушинка, и горячей. – Сосредоточься. Иди. Опирайся. – Его команды были резкими, но руки, державшие ее, работали четко, почти бережно. Не из жалости. Из необходимости. Нужно было дотащить ее до машины. Медик помогал с другой стороны. Дорога до "Family" была кошмаром. Адель стонала на заднем сиденье, прижатая к медику. Гордей гнал, нарушая все правила, его взгляд метался между дорогой и зеркалом заднего вида, где он видел ее побелевшее лицо и темное пятно, расползающееся по его пиджаку на ее бедрах. Чего он боялся больше всего? Не ее смерти. Бога ради, нет. Но страх номер один, что это действительно была беременность. Его беременность. И сейчас она теряет его ребенка. Мысль вызывала не скорбь, а волну глубочайшего отвращения и ужаса перед последствиями. Этот призрак навсегда повис бы между ним и Асей.
Страх номер два, что Адель умрет или получит необратимые повреждения по его вине, ведь он не сразу поверил, задержался. Даже зная все ее злодеяния, это легло бы на его совесть неподъемным камнем. И дало бы Инессе вечное оружие против него.
Страх номер три, главный: что скажет Ася? Он оставил ее, беременную, в момент кризиса, и помчался к ней. К той, кто угрожала их ребенку. Он видел ее ледяной взгляд. Чувствовал, как рушится доверие. Правильно ли он поступил? Рационально – да. Человек в очевидной физической опасности нуждался в помощи. Он не мог бросить. Но сердце разрывалось от мысли, что этот "правильный" поступок может стоить ему всего: Аси, Лии, их будущего. Он предал их ради прошлого кошмара. Страх был в том, что "правильно" для мира было смертельно для его мира.
В клинике их уже ждали. Он звонил по дороге, отдавая лаконичные, резкие приказы. Аделию на каталке мгновенно увезли в операционную. Двери захлопнулись. Остался он, медик из аэропорта, которому он сунул в руку внушительную пачку купюр и номер своего юриста для формальностей и гробовая тишина стерильного холла приватного отделения.
Адреналин начал отступать. Оставив ледяную усталость и гулкую пустоту. Он упал в кресло, закрыл лицо руками. Запах крови – ее крови – все еще стоял в ноздрях. Позвонила ли она Инессе? Этот вопрос врезался в мозг. Если да – то Инесса уже в курсе. И уже плетет сети. Если нет… то почему? Паника была слишком сильной? Или она не хотела, чтобы мать знала о ее провале? Он вытащил телефон. Рука дрожала. Надо позвонить Асе. Сказать… что? Что Адель реально истекала кровью? Что он в клинике? Что он не знает, беременна ли она была? Это звучало бы как оправдание. Как слабость. Он боялся этого звонка. Боялся услышать ее холодный голос. Боялся, что она не возьмет трубку. Боялся, что его объяснения лишь глубже вгонят клин. Вместо этого он набрал номер своего человека в службе безопасности аэропорта. Голос был хриплым от усталости:
– Максим. Аэропорт. Аделия Кривова. Перед прилетом или после, до… до инцидента… Она звонила кому? Конкретно: звонила ли Инессе Кривовой? Проверь логи входящих/исходящих с ее телефона, если возможно. Быстро.
Пока Максим работал, Гордей смотрел на закрытые двери операционной. Знает ли Инесса? Если Адель звонила – то знает наверняка. И, возможно, уже мчится сюда. Эта мысль вызывала новую волну ярости. Он не хотел ее здесь. Не хотел ее ядовитых речей, ее притворной заботы, ее попыток манипулировать ситуацией и Аделью. Телефон дрогнул в руке. Максим:
– Босс. По предварительным данным… Да. Примерно за час до приземления рейса. Был короткий исходящий вызов на номер Инессы Кривовой. Длительность – меньше минуты. Значит, знает. Гордей стиснул зубы. Инесса знала, что дочь летит. Знала о ее состоянии? О возможной беременности? О планах? Скорее всего, да. Возможно, это был ее план. А теперь она знает о случившемся. Или скоро узнает. Она приедет. Это было неизбежно.
Он откинулся в кресле, чувствуя, как наваливается гнетущая усталость. Операция шла. Врачи боролись за жизнь Адель (или за то, чтобы остановить кровотечение?). Его мир был разрушен. Он сидел здесь, в клинике, у дверей женщины, которая была его проклятием, в то время как его настоящая жизнь, его свет, был там, в загородном доме, за высокими заборами и с охраной. И он страшно боялся, что уже сделал непоправимую ошибку. Что его "правильный" поступок – помощь попавшей в беду – станет гвоздем в крышку гроба его счастья с Асей. Двери операционной открылись. Вышел хирург, снимая шапочку. Лицо усталое, но сосредоточенное. Гордей вскочил, сердце уйдя в пятки. Правда. Сейчас он узнает правду. Какую бы чудовищную она ни была.
– Господин Савелов? – врач подошел. – Пациентка стабильна. Кровотечение остановлено. Сильное, но источник локализован. Мы сделали все необходимое.
Гордей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ждал главного. Врач вздохнул, его взгляд стал профессионально-нейтральным, но в глубине читалось понимание деликатности ситуации.
– Подтвердились ли подозрения относительно беременности? – Гордей выдавил из себя.
Хирург покачал головой.
– Беременности не было. Ни сейчас, ни, судя по всему, в недавнем прошлом. Кровотечение было дисфункциональным маточным. Очень сильным на фоне острого стресса и, возможно, гормонального сбоя. Но плодного яйца, плаценты – ничего не обнаружено. Беременности не было.
Взрыв. Тихий, внутренний. Слепящая вспышка облегчения, такая мощная, что он едва устоял на ногах. Потом – волна ярости. Бешеной, всепоглощающей. Она лгала! Снова! До последнего! Используя реальную боль, реальную кровь для своей грязной игры! Она довела себя до истерики, до физического срыва, лишь бы вцепиться в него когтями!
Но облегчение перевешивало. Не было ребенка. Не было его ребенка от нее. Этот кошмарный призрак рассеялся. Но ярость оставалась. И страх перед Асей не исчез. Он стал только острее. Потому что он все равно был здесь. Из-за лжи Адель.
– Я вижу, – его голос звучал чужим, металлическим. – Спасибо. Когда с ней можно будет поговорить?
– Через несколько часов, когда отойдет от наркоза и стабилизируется. Но, господин Савелов, психическое состояние… Оно крайне нестабильно. Шок, истерика…
– Я понимаю, – оборвал его Гордей. Он уже поворачивался к выходу. Ему нужно было воздуху. Нужно было звонить Асе. Сейчас. Пока не приехала Инесса. Он должен был сказать ей правду. Всю. О крови. О лжи. О том, что беременности не было. Это был единственный шанс. Хрупкий, но шанс. Он вышел на ступени клиники. Ночь встретила его прохладой. Он набрал номер Аси. Сердце бешено колотилось. Страх перед ее молчанием, перед ее недоверием был сильнее любого страха в аэропорту. Но он звонил. Правильно ли это? Он не знал. Он знал только, что должен попытаться. Зацепиться за этот единственный луч света в кромешной тьме лжи и манипуляций, которую устроила Адель. Звонок пошел…
