Текст книги "Литературная Газета 6260 ( № 56 2010)"
Автор книги: Литературка Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Потери: точка в споре
Они сражались за Родину
Потери: точка в споре
КНИЖНЫЙ РЯД
Великая Отечественная без грифа секретности. Книга потерь: Новейшее справочное издание / Г.Ф. Кривошеев, В.М. Андроников, П.Д. Буриков, В.В. Гуркин. – М.: Вече, 2009. – 384 с.
В современной исторической науке существует ряд устойчивых мифов, связанных с Великой Отечественной войной. Один из них повествует о том, что советское военное руководство якобы не жалело жизней своих солдат и добилось победы только за счёт неисчислимых потерь. Спор об этом ведётся давно. В 1946 году Сталин объявил, что общие потери (гражданские и военные) составили 7 миллионов человек. После этого цифра постоянно возрастала. Во времена Хрущёва она достигла 20 миллионов, а в годы перестройки – 27 миллионов. Это почти в три раза больше, чем мы потеряли за восьмилетний период Первой мировой и Гражданской войн. За годы войны были разгромлены и уничтожены 297 дивизий и 85 бригад (55% из них в 1941 году) в 52 основных оборонительных и наступательных сражениях, а также в 73 самостоятельных фронтовых операциях. Авторская группа этого издания на основе ранее закрытых для печати архивных документов уточняет число погибших – 26,6 млн. человек. Из них 8 млн. 668 тыс. 400 военнослужащих списочного состава.
Каждые сутки на советско-германском фронте выбывали из строя в среднем 20 869 человек, из них безвозвратно – около 8 тыс. человек. Это видно из таблиц, представленных ниже.
В книге впервые приведены точные данные о потерях при освобождении союзных республик: мы недосчитались 3 млн. 395 тыс. 800 человек (из них только на Украине – 968,1 тыс. и в Прибалтике – 334,5 тыс.). Это идёт вразрез с данными некоторых политиков стран бывшего СССР, занижающих потери советских войск.
Но все эти цифры следует воспринимать на фоне потерь фашистской Германии и её союзников. Так, немцы потеряли около 7 миллионов своих солдат. То есть с учётом внезапного нападения Германии на Советский Союз и множества наших пленных, замученных в концлагерях (их число несравнимо с количеством немцев, умерших в нашем плену) военные потери двух сторон вполне сопоставимы. Это развеивает миф, что мы выиграли войну, завалив немцев нашими трупами. Да, Русская земля была тогда завалена трупами, но это были трупы мирных жителей, безжалостно истребляемых фашистами.
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 3,0 Проголосовало: 2 чел. 12345
Комментарии:
Им было кого бояться
Они сражались за Родину
Им было кого бояться
КНИЖНЫЙ РЯД
Николаев Е.А. Снайперские дуэли / Евгений Николаев. – М.: Яуза: Эксмо, 2009. – 256 с. – (Вторая мировая война. Красная Армия всех сильней!).
Снайперы ценились всегда. Во все времена во всех армиях мира ценились меткие люди, которые могли сами уберечься от выстрела противника. Но особенно заговорили о снайперском мастерстве в годы Второй мировой войны. В Советской армии были созданы целые школы, готовившие бойцов, умевших в одиночку уничтожать целые взводы, роты, батальоны противника. Не в открытом бою, а с расстояния многих сот метров. По мнению специалистов, хороший снайпер заменяет взвод автоматчиков. Если во время боя он сделает всего 12–16 выстрелов, этого вполне достаточно, чтобы остановить роту.
Вот как раз к одним из самых блестящих снайперов Великой Отечественной войны относится Евгений Николаев. Уже в 22 года о нём говорили как о наиболее удачливом истребителе вражеской пехоты. В составе 154-го стрелкового полка войск НКВД он сражался в Карелии. В ожесточённых боях прошёл путь от Выборга до Ленинграда. Осенью 1941 года остатки полка влились в состав 14-го Краснознамённого стрелкового полка (21-я стрелковая дивизия войск НКВД, 42-я армия, Ленинградский фронт). Был разведчиком, затем снайпером. На его личном счету 324 уничтоженных солдата и офицера противника. Ордена Красного Знамени и Красной Звезды, несколько именных часов и именная снайперская винтовка – таковы награды отважного воина за его замечательное боевое мастерство.
Уже к началу декабря 1941 года на личном счету сержанта Евгения Николаева числилось 46 убитых солдат и офицеров противника. На цевьё своей снайперской винтовки он вывел масляной краской 4 средние и 6 маленьких звёздочек, обозначавших его лицевой счёт… В один из дней, засев в полуразрушенном трамвае, он уничтожил за 2 часа «охоты» 11 фашистов (среди них – 1 генерал, 2 полковника и несколько офицеров, приехавших на фронт из Берлина). Но вскоре его позицию засекли и накрыли огнём тяжёлой артиллерии. Разрыв снаряда завалил его землёй, и только своевременная помощь товарищей спасла снайперу жизнь. Его счёт медленно, но верно увеличивался. Соответственно росло и количество звёздочек на ложе винтовки.
В феврале 1942 года он участвовал в Первом слёте снайперов – истребителей Ленинградского фронта. К тому времени на его счету было уже 76 убитых врагов. За мастерство ему вручили орден Красного Знамени и именную снайперскую винтовку с металлической табличкой на ложе и выгравированной на ней надписью: «Истребителю фашистов снайперу Николаеву Е.А.
от Политуправления Ленфронта. 22.02.1942 год». Но он был не только блестящим стрелком, но и умелым наставником молодых стрелков. Всего он обучил около 40 бойцов – Петра Деревянко, Василия Муштакова, Анатолия Виноградова, Соловьёва, Ряхина, Дьякова, Зосю Мицкевич, Марию Митрофанову, Марию Назарову, Маргариту Котиковскую и многих других. На их счету более 600 уничтоженных фашистов. После перевода в контрразведку старший лейтенант Николаев был назначен оперуполномоченным отдела СМЕРШ своей 21-й стрелковой дивизии. Затем – прорыв блокады Ленинграда и участие в освобождении от фашистов Прибалтики, Польши, Германии.
Немцам действительно было кого бояться. Ведь только десять лучших советских снайперов Великой Отечественной войны уничтожили более 4,5 тысячи фашистов!
Светлана КЛЕПЧИНОВА
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345
Комментарии:
Сыграть не жизнь, но приговор
Театральная площадь
Сыграть не жизнь, но приговор
ВЗГЛЯД
В Малом театре «Мольер» надломил один из самых живучих стереотипов отечественного театра
Для чего мы перечитываем любимые книги, которые можем цитировать буквально наизусть, и пересматриваем любимые фильмы, каждый кадр которых мы в состоянии воспроизвести с закрытыми глазами картографически точно? Давайте оставим в стороне хрестоматийное «чтобы в известном каждый раз открывать для себя что-то неведомое». Согласитесь, это случается далеко не всегда. А вот что неизбежно происходит каждый раз, так это погружение в атмосферу, в некое пространство, где нам по той или иной причине хочется оказываться снова и снова. Прикосновение к привычному нам порой нужнее, чем потрясение от ранее неизведанного. Так уж мы устроены. И поэтому отсутствие каких бы то ни было неожиданных режиссёрских ходов в спектакле по пьесе, которую принято считать классической, не всегда является недостатком постановки.
Атмосфера эпохи солнцеподобного Людовика при всей её театральной условности растворена в самом воздухе сцены. Всё так, как и хочется зрителю, пришедшему на спектакль «не про сегодня»: вычурные массивные люстры, тяжёлые бархатные занавесы, золочёные балюстрады, причудливая мебель… Станислав Бенедиктов «историчен» в сценографии (под стать и костюмы Валентины Комоловой) ровно настолько, насколько это не противоречит, с одной стороны, самой истории, а с другой – нашим сегодняшним представлениям о ней. Похоже, совмещать несовместимое – его любимое занятие. И музыка, написанная к спектаклю Григорием Гоберником, эту атмосферу только подчёркивает. Ненавязчиво, но убедительно. Ощущение неминуемой беды, нависшей над героями, совсем не обязательно усиливать беззаботным менуэтом. Музыка на контрасте с действием давно уже перестала быть новацией, более того – почти превратилась в штамп.
Булгаковская атмосфера, то есть сотканная им самим еле уловимая инфернальность происходящего, режиссёром Владимиром Драгуновым сохранена предельно бережно. Жаль только, что не всем актёрам удаётся существовать в ней достаточно органично. Но когда на сцене появляются Борис Клюев (великолепный в своём саркастичном пренебрежении ко всем и вся король Людовик) или Александр Клюквин (фанатично верящий в свою непогрешимость архиепископ Шаррон), об этом как-то забываешь. Ибо незримая для посторонних борьба за власть, которую ведут между собой властитель светский с властителем духовным, увлекает и напряжённостью интриги, и виртуозностью исполнения.
Но заманчивее всего попытаться разгадать, какого Мольера играет Юрий Соломин. Мы привыкли к тому, что «Кабала святош» – это в первую очередь «хроника», не историческая, разумеется, а психологическая, гибели таланта под сапогом хоть и просвещённого, но деспота. Что в каждой постановке режиссёр вместе с актёром, играющим Мольера, обязательно ставят чёткие акценты: будь то поединок творца с системой, закулисная сторона театрального бытия или муки любви и творчества. Но главное и непременное условие постановки – это отзеркаливание в той или иной степени судьбы Мольера в судьбе исполнителя. Так было и с Олегом Ефремовым, и с Юрием Любимовым, и с Сергеем Юрским, и даже, пусть и с оговорками, с Олегом Табаковым. Когда в версии Театра сатиры режиссёр Юрий Ерёмин и Александр Ширвиндт этот канон нарушили, в недоумении пребывали многие – и среди критиков, и среди зрителей, и лишь спустя несколько месяцев те и другие согласились, что ставить во главу угла конфликт человека с самим собой в контексте булгаковской пьесы столь же правомерно, сколь и конфликт художника с властью. Это, если вдуматься, и делает сатировский спектакль таким близким зрителю: он ведь в массе своей художником не является и с властью в конфликт предпочитает не вступать, а вот с самим собой, как любой нормальный человек, – регулярно.
Юрий Соломин тоже, по всей видимости, не стремился к тому, чтобы наложить судьбу Мольера на свою собственную. И скорее всего, вовсе не потому, что этот неистовый человек ему не близок или в его жизни не было коллизий, сходных с теми, что пришлось испытать его, в некотором смысле, коллеге (не будем забывать, что Мольер тоже был худруком). Может, всё дело в том, что Мольер – булгаковский персонаж отнюдь не тождественен Мольеру – историческому лицу. Второй – человек, не лишённый большинства пороков и слабостей, свойственных человеку. Первый – квинтэссенция проблемы, которая больше всего мучила Булгакова.
Михаил Афанасьевич и сам признавал, что «писал романтическую драму, а не историческую хронику». Но для романтической драмы Соломин всё-таки слишком отстранён от своего героя. Он, скорее, анализирует его поступки, чем совершает их вместе с ним. И похоже, что волнуют актёра не собственно поступки, а то, как его герой выстраивает свою жизнь, а значит, и смерть. Вот для чего актёру нужна эта дистанция. Булгаковский Мольер не мог иначе жить, не мог и умереть иначе. Но Соломин констатирует это не в экстатическом порыве прозрения, как обычно происходит в этой пьесе, а с трезвостью аналитика, закончившего сложный расчёт. За всё надо платить, за свои принципы и убеждения – дороже всего, то есть собственной жизнью.
Первое обращение Малого театра к творчеству Михаила Булгакова получилось неоднозначным. Но кто сказал, что однозначность оценок – абсолютное благо для произведения искусства?
Виктория ПЕШКОВА
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345
Комментарии:
Мёртвые и живые
Театральная площадь
Мёртвые и живые
ПРОВИНЦИЯ
Страницы романа Виктора Астафьева «Прокляты и убиты» на сцене Молодёжного театра Алтая
Среди спектаклей, виденных мною в нынешнем, перевалившем уже за свой экватор сезоне, было немалое число премьер шумных, постановок богатых, театральных событий, что называется, заранее обещающих… Но подавляющее большинство их имело обыкновение как-то достаточно стремительно выветриваться из памяти, несмотря на прославленные по праву названия коллективов, на заслуженно громкие зачастую имена в афише, невзирая на всю сценическую пышность и важность. Прошу понять правильно: они не то чтобы забылись начисто – при желании могут быть даже восстановлены в памяти если и не в мельчайших деталях, то весьма подробно. Но именно эта прихотливая профессиональная память настоятельно побуждает выбросить полученное впечатление из головы – или, точнее, глубоко и надёжно заархивировать данный файл – если и не тотчас по выходе из зрительного зала, то по меньшей мере на следующее утро.
А вот это художественное переживание (нет, правильнее будет сказать, целый комплекс переживаний, и отнюдь не только художественного свойства), благоприобретённое далеко от Москвы, в театре далеко не самом знаменитом и при всей неровности, даже местами спорности ощущений, – оно прочно угнездилось в том месте, которое принято полагать душой, оно вибрирует и не отпускает вот уже который месяц кряду, более того, с течением времени даже обретая некую всё возрастающую весомость.
«Прощание славянки», сценическое сочинение режиссёра Дмитрия Егорова и Молодёжного театра Алтая по мотивам поздней прозы Виктора Астафьева, увидевшее свет рампы в сентябре минувшего года, по моему глубокому убеждению, относится к той всё более и более истончающейся у нас сегодня категории драматических зрелищ, которые: а) решительно утверждают великую, куда как жизнеспособную ещё, хотя и порядком скомпрометировавшую себя в последнее время идею репертуарного сценического дома; б) доказывают непреходящую важность, сугубую ценность того, что издавна определялось в качестве священного отношения к избранному лицедейскому делу – выражающемуся, в частности, своего рода «соборностью» репетиционного метода плюс прочими основополагающими установками, завещанными титанами; и, наконец, в) напоминают о том, что настоящий спектакль в России – это по определению, а также, согласно известному принципу, нечто большее, нежели просто спектакль. Отсюда, собственно, проистекает весь тот «высокий штиль», тот преувеличенно торжественный, может быть, даже слегка несовременно напыщенный слог, которым пишутся эти строки. Оно, кажется, желал бы по-иному, да предмет описания не позволяет.
«Прокляты и убиты» – одно из самых жёстких, трагических, насквозь пронизанных отчаянием, ужасом и болью произведений о Великой Отечественной. Одно из самых правдивых, бескомпромиссно честных. И одновременно – одно из самых непрочитанных, не усвоенных сознанием нации, что нисколько не удивительно, если посмотреть на стоящую под текстом романа авторскую датировку: 1992–1994. Годы, когда стране в её новейшей (а впрочем, и не только новейшей) истории было менее всего дела до литературы, до исторической памяти, до воспоминаний, связанных с – как её в тот период взялись повсеместно и характерно аббревиатуризировать – ВОВ. (Надо ли подчёркивать, что в саму военную пору и отечественная словесность, и отечественная история занимали в сознании народа, государства разительно большее, существеннейшее место.) Но, с другой стороны, именно эта не делающая нам, сегодняшним, много чести особенность бытования выдающегося романа в национальном самосознании, возможно, сумела сыграть на руку его театральному прочтению. Постановщика, а вслед за ним и исполнителей, насколько можно судить, нисколько не подавляло гипотетическое величие литературного материала, они менее всего впали в трепет сценических первооткрывателей «знакового текста» – чувства, которые в данном случае были бы лишними, сработали бы явно против. Дмитрий Егоров – режиссёр, по нынешним временам не считающийся таким уж «молодым», вплотную приблизившийся к тридцатилетию (что означает – переживший свой переход из детства в юность в эпоху той самой тотальной «ВОВизации»), подошёл к астафьевскому сочинению без пиетета, но зато всецело – и этим отчётливо дышит, пульсирует спектакль – движимый энергией творчества, а ещё настоящими, плохо имитируемыми эмоциями: не столько банальной «благодарностью потомка», сколько искренней болью, страхом и отчаянием, обжигающим ощущением «непрожитой жизни». Ощущением, переживаемым в самом широком смысле, а не только применительно к судьбам героев – «проклятых и убитых», ровесникам автора романа, призывникам рокового сорок второго… И как бы странно, возможно, это для кого-то ни прозвучало, здесь, думается, немаловажную услугу постановщику оказал его опыт активного освоения «новой драмы», пытающейся осваивать и осмыслять (пускай то и дело впадая то в грех всеторжествующего «ненорматива», то в драматургическое косноязычие) характеры и ситуации, максимально приближённые к окружающей жизни, «списанные» с неё.
Реальность наша такова, что, несмотря на без малого 600 профессиональных театрально-зрелищных учреждений, большую страну нашу, пожалуй, всё же не назовёшь тотально «театрафицированной» – слишком уж велики зачастую расстояния от одного областного драматического до другого, не говоря уже о ТЮЗах, в массовом порядке выступающих ныне под куда более солидными «молодёжными» титулами (времена заставили!). И большинство занятых в идущем в городе Барнауле «Прощании славянки» исполнителей видели в своей жизни или мало, или совсем мало спектаклей как таковых, не говоря уже о спектаклях выдающихся – тех, что по праву западают в память худо-бедно «насмотренного» театрального критика. Заявляю об этом столь уверенно даже не по той причине, что основной актёрский костяк астафьевского спектакля составляют люди совсем юные – строго выражаясь, не актёры пока что, а лишь студенты выпускного курса Алтайской академии культуры и искусства, – а следуя ёмкой, хотя, видимо, и несколько гиперболизированной характеристике, данной им директором театра, деятельной и отдающей себя непростому поприщу целиком, без остатка, Любовью Козицыной. «Вот, – говорит директор, и обыкновенно «начальственный» её голос в этот момент заметно мягчеет, приобретая нотки с трудом скрываемых лирических чувств, – набрали по окрестным деревням…» Целевой курс, куратором которого является Валерий Золотухин, худрук барнаульского Молодёжного, действительно набиравшийся театром «под себя», с целью утоления почти повсеместно переживаемого сегодня сценической провинцией кадрового голода, производит, без сомнения, самый мощный эффект в столь своеобразно, с позволения сказать, «рецензируемом» нами спектакле.
Ещё раз повторюсь: в барнаульском «Прощании славянки» немало внутренних, иногда весьма существенных проблем. Трёхчасовое «полотно» неровно, окончательно не «отстроено», оно временами «сбоит» и ощутимо «заваливается». Но его при этом менее всего хочется подробно и въедливо разбирать, говорить обо всех недостатках – равно как и о некоторых первоклассно, прежде всего режиссёрски, решённых сценах. Во-первых, по причине того, что это work in progress – работа с мощным учебным, педагогическим подтекстом – и она будет доделываться, доводиться до окончательного ума ещё не на одной репетиции (благо у петербургского жителя Егорова, несмотря на нынешнюю его растущую востребованность, с барнаульскими студентами заметный невооружённым глазом, бурный и многообещающий театральный роман). Но главное заключается в том, что всё несовершенство спектакля категорически искупается истовой, яростной, поистине самозабвенной (что в иной момент даже несколько пугает, но это в отличие от известных нам образцов несколько психопатологического сценического искусства исключительно здоровая истовость и самозабвенность) игрой «деревенских». Их «здесь и сейчас» возникающим и на протяжении долгих месяцев не желающим отпускать тебя коллективным сотворчеством.
Их возжигаемому на сцене отнюдь не дежурно-ритуальному (как это часто водится в спектаклях «на военно-патриотическую тему»), а живому, при всей его фигуральности, вечному огню, пламя которого весело подпитывается генетической памятью. А чем ещё?..
Александр А. ВИСЛОВ, БАРНАУЛ–МОСКВА
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345
Комментарии:
Верить в дорогу, которой идёшь
Театральная площадь
Верить в дорогу, которой идёшь
ЖУРНАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ
1000-й номер журнала «Театральная жизнь»
Мы от всей души поздравляем наших коллег – главного редактора «ТЖ» Олега Пивоварова, всю его команду и читателей журнала с этим событием. 1000-й номер для них не просто красивое круглое число, это рубеж, достичь которого было очень и очень непросто. Все цунами, землетрясения и извержения вулканов, колебавших устои отечественного театра, немедленно отражались и на страницах журнала, и на его судьбе. Выходивший в былые времена дважды в месяц 50-тысячными тиражами, сегодня он появляется раз в квартал в гораздо более скромном количестве экземпляров, к великому огорчению всех тех, для кого русский театр не является абстрактным отвлечённым понятием.
Бытие «Театральной жизни» могло бы складываться относительно беспроблемно, если бы те, кто его создаёт, поддались «скромному обаянию» рыночной экономики. А что? Времена нынче такие, что каждый выживает как умеет. Разве нельзя было приодеть журнал погламурнее, картинок там поярче подобрать, пикантных подробностей из жизни театральных звёзд поднасобирать, прибавить парочку горячих «репортажей» со скандальных премьер – и готово! На такое чтиво и «меценаты» найдутся, и в «читателях» недостатка, увы, не будет. Но это, как говорится, была бы уже совсем другая история. И посреди разгула гедонистической брутальности (или брутального гедонизма, уж кому как милее) само существование «ТЖ» в самом нелёгком для изданий, посвящённых искусству, формате служит неопровержимым доказательством старой поговорки о том, что золото может быть и не блестящим, но от этого оно не перестаёт быть золотом.
Тысячный номер «ТЖ», как и все его предшественники, рассчитан на читателя не просто думающего, а неравнодушного к тому, чем живёт сегодня наш театр. Юбилею А.П. Чехова посвящено сразу несколько статей о том, как время испытывает на прочность его драматургию и его героев: чеховиана 2000-х годов представляет собой явление весьма и весьма противоречивое. Под пристальным вниманием критиков – премьера спектакля «Последний срок» по повести Валентина Распутина в Иркутском академическом драматическом театре им. Н. Охлопкова. Ректор легендарного Щепкинского училища Борис Любимов анализирует причины повального увлечения адаптацией классики под сегодняшний день. Художественный руководитель московского театра «У Никитских ворот» Марк Розовский с присущим ему чувством юмора рассказывает о том, с чем едят государственные театры. Собственно, перечислять все материалы номера едва ли имеет смысл: «Театральную жизнь» надо читать, а не пересказывать.
Перевернув последнюю страницу, ловишь себя на том, что хочется позволить себе роскошь помечтать, что наступят такие времена, когда «ТЖ» снова будет выходить два раза в месяц (иначе задача отобрать для номера всё самое важное и интересное становится практически невыполнимой), что в день выхода её можно будет купить в каждом киоске от Москвы до Владивостока и что тиража хватит на всех заинтересованных лиц. Собственно, именно этого мы нашим друзьям и коллегам из «Театральной жизни» и желаем!
Андрей БОРОДИН
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345
Комментарии:
