Текст книги "Красная Орхидея"

Автор книги: Линда Ла Плант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Харрис посмотрел на диван, где разлегся, положив на бедра закованные руки, Чарльз Виккенгем.

– За любой урон имуществу вы мне сполна заплатите, – сказал хозяин лениво.

В подвале обнаружили выключатели – свет подводился от маленького автономного генератора. Теперь подвал был залит светом, и эксперты взялись за дело. Каждая пила была осторожно помещена в пластиковый пакет и снабжена ярлычком. Один из сотрудников аккуратно разобрал стоки, сифоны и прочую систему канализации, обследуя трубы и набирая материал для экспертизы. Шепотом переговариваясь, криминалисты один за другим обнаруживали образцы крови. Ленгтон увидел, как из труб вытянули длинные волосы, после чего решили размонтировать массивный измельчитель мусора.

Другой офицер изучал лекарства в стеклянном шкафу. В больших канистрах хранилось изрядное количество морфия и формальдегида, там же обнаружился и солидный запас кокаина и героина. Они словно оказались в пещере Аладдина, только в искаженном варианте.

Между тем остальные офицеры, собравшиеся снаружи, следили, как выносятся большие пластиковые пакеты, – в одном было сложено не меньше сотни порнографических видео.

Вышел Ленгтон. Он сдернул с ботинок бахилы и принялся стаскивать бумажный костюм. Анна подошла к нему:

– Будем брать его сейчас?

Ленгтон улыбнулся. Он вручил Анне планшет с перечнем того, что было обнаружено на настоящий момент:

– Хочу, чтобы он взглянул на это. Мы раздобыли мощные улики: следы крови и волосы и в мусоросжигательной печи – еще бог знает что. В этой кустарной операционной оборудования – как в больничной службе экстренной помощи.

Из глубины дома донесся крик. Все обернулись, а Льюис, раскрасневшийся и дрожащий, протолкался к ним из коридора:

– Ушел, скотина! Кто-нибудь видел – здесь он не прошмыгнул?

Ленгтон не верил своим ушам:

– Ушел? Как это – ушел? О чем ты, черт возьми, говоришь?

– О Виккенгеме… Он смылся.

Офицер Эд Харрис получил удар по голове с легким сотрясением мозга. Стул был опрокинут, несколько подушек валялись на полу, но в остальном комната выглядела так, какой они ее оставили.

Ленгтон рвал и метал. Невероятно, но Чарльз Виккенгем, будучи в окружении полицейских, чудесным образом исчез. Конюшни, коттедж, близлежащие постройки, леса и поля – все было обыскано. Он словно испарился.

Анна пошла навестить миссис Хеджес. Женщина спала, но при появлении детектива Тревис, вздрогнув, проснулась.

– Миссис Хеджес, Чарльз Виккенгем здесь не появлялся?

– Нет-нет, я была одна. А что случилось?

Анна поколебалась, потом опустилась на стул:

– Мы обнаружили подвал и нашли там множество улик.

– Я никогда туда не спускалась, – словно защищаясь, сказала та.

– Если бы не ваша помощь, мы ни за что бы это не нашли, но я боюсь оставлять вас в вашей комнате.

Женщина кивнула и достала уже мокрый носовой платок:

– Я не знала, что мне делать. Я нередко слышала, что там что-то происходит, но ничего не могла поделать.

Однако Анна уже покончила с любезностями:

– Как же не могли? Вы же знали, что творится! Может, вы и не ведали о ком-то другом, но вы прекрасно знали, что он затащил туда свою дочь.

– Нет-нет, клянусь Богом! Я была здесь, в своей комнате.

– Ничего не вижу, ничего не слышу?! Вы могли пойти в полицию. Могли хоть что-то сделать, чтоб ее защитить!

Миссис Хеджес разразилась слезами. Анна с презрением вышла, захлопнув за собой дверь.

Когда они разгребли подвал, минуло уже семь вечера. Команда судмедэкспертов и криминалистов отбыла, предоставив дальнейшие поиски убойному отделу, которому помогали офицеры оперативной службы и сотрудники территориальной группы поддержки. Собак спустили с поводков, но к этому времени они устали не меньше кинологов. Им дали понюхать одежду Чарльза Виккенгема, чтобы они взяли след, но, поскольку он жил в этом доме и пользовался всеми близлежащими постройками, собачьи носы чуяли его повсюду, и псы с кинологами только напрасно наматывали круги.

К девяти вечера Ленгтон отпустил оперативников. Поиски продолжила лишь его бригада. Все уже выдохлись, но Ленгтон не собирался останавливаться. В десять тридцать сделалось так темно, что без фонарей снаружи ничего было не найти. «Чайник на колесах» к тому времени давно уже укатил, и было почти одиннадцать, когда измученный Ленгтон созвал всех к себе:

– Оставим здесь восьмерых. Надо поднять на уши аэропорты и вокзалы, чтобы этот ублюдок не смог… – Он умолк и сделал беспомощный жест: Виккенгем просто испарился.

Все старались как могли, и у Ленгтона не было ни к кому претензий, кроме как к офицеру Эду Харрису, которого увезли на «скорой» в местную больницу.

Восьмерым, остававшимся в поместье, было велено разбиться парами и держать друг с другом радиосвязь, заняв позиции как внутри, так и снаружи особняка. Полицейские из группы наблюдения не видели никого, кто бы выходил за пределы имения, но к полуночи Чарльз Виккенгем так и не был обнаружен.

Ленгтон с Анной и Льюисом покинули Мейерлинг-Холл. Они слишком устали и расстроились, чтобы еще допрашивать Эдварда Виккенгема или его невесту, которых поместили в камеры предварительного заключения в Ричмонде. Ленгтон знал, что в его распоряжении всего несколько часов, чтобы их допросить, а потому распорядился подать рапорт о продлении срока задержания.

Оставшихся в штабе расследования посвятили во все детали операции в Мейерлинг-Холле. Все разочарованно сопели, слушая ту часть доклада, в которой описывались долгие и бесплодные поиски поместья, и дружно просияли, узнав, где находится злополучный подвал. Потом им сообщили скверную новость, что подозреваемый совершил побег.

Бриджит стояла перед фотографиями Черной Орхидеи: тревожные глаза девушки словно осуждающе смотрели на нее. Бриджит прошептала:

– Господи, только бы это не случилось снова! Не дай ему уйти!

Убийство Элизабет Шорт все больше переплеталось с делом Красной Орхидеи. Как будто, поймай они убийцу – и Черная Орхидея могла бы упокоиться с миром.

День тридцатый

Ленгтон прибыл в оперативный штаб к семи утра. Из поместья не было никаких донесений, никто так и не видел Чарльза Виккенгема. Ленгтон засел в своем кабинете, расстроенный и злой, отряжая новую группу на смену той, что провела ночь в Мейерлинг-Холле.

Миссис Хеджес позволили покинуть свою комнату, чтобы приготовить себе завтрак, но попросили по дому не бродить, ограничившись лишь переходом от комнаты к кухне. Усевшись в кресло-качалку, женщина подкрепилась яичницей с беконом. Она не имела ни малейшего представления о том, что происходило, – знала лишь, что ее хозяин Чарльз Виккенгем избежал ареста. После завтрака она достала все свои бумаги и принялась подсчитывать, сколько сбережений у нее имелось на сегодняшний день, прикидывая, что ей делать, если он так и не вернется. Она была немало удивлена, обнаружив, что вкупе с наличными, которые ей удалось скопить, она располагала более чем семьюдесятью тысячами фунтов. Качаясь в кресле взад-вперед, она оглядела полупустую комнату, узкую кровать, на которой она спала уж двадцать лет, старое простенькое каминное кресло. Она любила свой большой цветной телевизор, но, кроме него, в ее жизни не появлялось ничего нового. Где-то сумели полностью перестроить старый амбар, но в ее апартаментах никогда и ничего не происходило. С годами ей становилось все сложнее пользоваться примыкавшей к спальне ванной, забираться в нее и вылезать, все труднее дергать за старую цепочку для спуска воды над унитазом с деревянным стульчаком.

У миссис Хеджес имелось несколько детских фотографий Эмили – и это единственное, что не давало ей покоя, что причиняло ей боль. Эми была таким очаровательным ребенком – белокурая, с огромными голубыми глазами, как у фарфоровой куколки. Именно с Эмили она так много нянчилась, и ее она любила больше всех. Женщина села просмотреть свой фотоальбом. Вот Джастин выиграла приз на конных состязаниях. Вот Эдвард, совсем еще мальчик, улыбается в ковбойской шляпе, вот одна из его свадебных фотографий с той милой девушкой. На снимках не было лишь Доминики Виккенгем.

Миссис Хеджес закрыла альбом. Она так много лет провела на периферии жизни Виккенгемов! У нее не было собственной жизни, но она никогда особо об этом не задумывалась. Это семейство сделалось ее жизнью. Она подумала о том, что сказала ей Анна: ничего не вижу, ничего не слышу. Да, она не причинила никому зла. И все-таки теперь ее охватило чувство вины.

Около двенадцати часов она понесла посуду после завтрака на кухню. Она заварила чай для полицейских и угостила их печеньем. Уже поднимаясь обратно в свою комнату по лестнице для слуг, она вдруг услышала, как кто-то тихо скребется. Звук, казалось, доносился откуда-то из-под ступеней. Экономка замерла и прислушалась, уверенная, что что-то все же слышала, однако вокруг было тихо. Женщина двинулась дальше в свою комнату и закрыла дверь.

Миссис Хеджес снова уселась в свое кресло, надела очки и принялась читать газету Чарльза Виккенгема, мерно покачиваясь взад-вперед.

Когда команда судмедэкспертов и криминалистов прибыла наутро в Мейерлинг-Холл, чтобы продолжить поиски улик в подвале, в лаборатории тоже рьяно взялись за дело. Увезли компьютер Виккенгема; его мельницу для кухонных отбросов размонтировали, забрали даже машинку для уничтожения бумаг. Следовало подвергнуть экспертизе целую коллекцию волосков и пятен крови. Все это требовало недели работы.

В полицейском участке офицеры собрались у дежурного делопроизводителя, чтобы получить от него дальнейшие распоряжения Ленгтона. По-прежнему сидели по камерам Эдвард Виккенгем и Гейл Харрингтон. Обоим позволили сделать по звонку, и они ожидали приезда своих поверенных. Побег подозреваемого весьма осложнил ситуацию, и все понимали это, в особенности Ленгтон. Донесений от наблюдателей так и не поступило. Охота продолжалась.

Ленгтон собирался самолично допросить Эдварда Виккенгема; Анне с Баролли следовало сконцентрировать свои усилия на Гейл Харрингтон. Времени на передышку не было: шефу предстояло отправиться в суд магистрата, чтобы выяснить, удовлетворено ли его ходатайство о продлении срока задержания Гейл и Эдварда. В итоге ему дали три дополнительных дня, и это была хорошая новость.

В два часа Гейл Харрингтон доставили в комнату для допросов. Поскольку оба они запрашивали одного и того же адвоката, возникла заминка, пока они не пришли к согласию, кто чьи интересы будет представлять.

Гейл определенно утратила душевное равновесие и, когда Анна сообщила девушке о ее правах, заплакала. Она арестовывалась за попытку ввести следствие в заблуждение и помешать полиции. Она твердила, что она тут ни при чем, что она не совершила ничего противозаконного. Ей показали фотографии Луизы и Шерон, и она ответила, что не знает их; тогда ей показали посмертные снимки девушек и сообщили подробности этих двух тяжких убийств. Гейл была так шокирована, что едва могла говорить.

Спустя час Анна вернулась в комнату следственной бригады. Ленгтон все еще допрашивал Эдварда Виккенгема. Тревис попросила вызвать шефа, желая посвятить его в то, что удалось выудить из Гейл Харрингтон. Ленгтон был вовсе не в восторге, что его оторвали от допроса, но все же прошел с Анной в свой кабинет.

Тревис сообщила, что понадобилось всего час пятьдесят на то, чтобы добиться от Гейл заявления. Когда ей предъявили ювелирные украшения, изъятые из коттеджа, она подтвердила, что это ее, а когда ей показали фотографию броши, присланную в участок американским торговцем из Чикаго, она сказала, что это часть гарнитура, который включал также колье и серьги и был ей подарен Чарльзом Виккенгемом. Определить точное время, когда эти украшения стали ее собственностью, оказалось затруднительно, поскольку она не могла припомнить дату, но знала, что это произошло по возвращении с курорта.

Под давлением Анны она также подтвердила, что была знакома с Шерон Билкин. Она вспомнила, что Чарльз Виккенгем взял ее с собой, чтобы выбрать кольцо для помолвки. Ее жених – его сын – с ними даже не отправился. Она условилась встретиться с Чарльзом после того, как сделает укладку. В салоне-то она и увиделась с Шерон. Анна могла точно сказать, что произошла эта встреча после убийства Луизы Пеннел, – Шерон как раз ходила делать новое наращивание волос. Блондинка узнала Гейл, подошла к ней, и они болтали, пока та сидела под феном. Гейл сказала ей, что приехала в Лондон, чтобы выбрать кольцо для помолвки. Они обменялись номерами телефонов, хотя Гейл теперь утверждала, что вовсе не собиралась снова встречаться с Шерон. На этом их беседа закончилась, поскольку Гейл пора было идти к раковине смывать краску.

Когда она почти готова была выйти, в салон вошел Чарльз Виккенгем, жестом показал, что он уже ждет, pi вышел. Когда она расплатилась, Шерон тоже готова была уйти. Блондинка спросила, за него ли выходит замуж Гейл, и та ответила, что это отец ее жениха. Шерон вышла с ней из салона и увидела, как она садится в «ягуар» Чарльза Виккенгема.

Анна подозревала, что он был изрядно шокирован, особенно когда квартирная соседка Луизы Пеннел подошла к его машине и сказала Гейл, что надеется с ней увидеться.

Между прочим, Гейл сообщила Анне, что никогда больше не встречалась с Шерон и не получала от нее вестей. Чарльз Виккенгем продемонстрировал ей ювелирный гарнитур с изумрудом и бриллиантами в качестве образца того, что она получит в подарок, когда станет членом их семьи. Но когда ей поднесли большую, обтянутую белой материей коробку, там почему-то не оказалось броши.

Ленгтон прищурил глаза:

– И что, по-твоему, произошло?

Анна помедлила с ответом:

– Ну, думаю, во-первых, Шерон почуяла большие деньги. Во-вторых, она узнала Чарльза Виккенгема, и он должен был это понять.

– Но ведь ее не видели в Холле?

– Гейл отрицает, что когда-либо еще ее видела. Также отрицает, что когда-либо видела в их доме Луизу Пеннел. Если считаешь нужным, могу попробовать еще раз ее прижать.

– Мм, ладно.

– У нас не так-то много на нее. Она говорит, что не представляет, куда мог отправиться Чарльз Виккенгем, возможно в Милан, к своей бывшей. Она в глубокой депрессии и все время плачет.

– Пусть малость поостынет. Подержи ее, пока я не закончу с Эдвардом Виккенгемом.

– А с ним как идут дела?

– Хреново, и пойду-ка я, пожалуй, к нему обратно.

Анна кивнула. Она собрала свои записи и последовала за ним в комнату следственной бригады. О местонахождении Чарльза Виккенгема так и не поступало никаких новостей.

К Анне подошел Льюис и сообщил, что Гейл желает с ней поговорить. К ней пригласили врача, поскольку у девушки началась истерика, и он прописал ей легкий седативный препарат.

– Зачем она хочет меня видеть?

– Не знаю, но, если хочешь к ней спуститься, лучше спроси разрешения шефа.

Ленгтон настороженно отнесся к тому что на этом этапе разговор с Гейл не будет отслежен и состоится в отсутствие поверенного. Опять же, если у нее есть какие-то сведения, что дали бы ключ к местонахождению Виккенгема, Анна может и согласиться с ней встретиться, но при условии, что ее будет сопровождать Льюис или Баролли.

Анна подождала снаружи камеры Гейл, пока дежурный сержант отопрет дверь. Взглядом она показала Баролли отойти в сторону.

– Вы хотели меня видеть, – сказала она тихо, встав в дверном проеме. Ее потрясло, сколь изможденной и болезненной выглядела Гейл. Та сидела на краю своей койки, дрожа всем телом, с опухшими и красными от слез глазами. – Вы знаете, где Чарльз Виккенгем?

Гейл помотала головой. Она кусала нижнюю губу, сдерживая подступившие к глазам слезы.

– Может быть, у вас есть какое-то предположение насчет того, где он может…

– Нет, я не знаю, – прервала ее Гейл и утерла тыльной стороной ладони слезы, побежавшие по щекам. – Если б знала, я бы вам сказала, но я не знаю. Правда не знаю! Я не представляю, где он может быть. В смысле, он может быть где угодно, но я не знаю, клянусь вам, не знаю! Я снова и снова вам говорю: я не знаю, где он! – Гейл взглянула на Анну и тут же вся съежилась, увидев возле нее Баролли.

– Вы просили меня зайти, но вы должны понимать, что в отсутствие адвоката…

И снова Гейл оборвала ее, обхватив колени и подавшись вперед:

– Я говорю вам правду! Это же само собой разумеется. Потому что, если вы на него вышли – так это благодаря мне, я назвала вам его имя… – Она внезапно выпрямилась и взялась поправлять юбку. – Вот почему я хотела поговорить с вами – потому что хочу знать, поможет ли это мне. Я звонила в полицию, я назвала вам его имя. Если бы не я, вы бы никогда даже не допросили его!

– Да, это верно. И ваш адвокат в курсе того, что вы оказали содействие следствию тем, что позвонили в участок и предоставили полезную информацию.

– Так это поможет мне, правда? Вы ведь засвидетельствуете, что я с вами говорила? В смысле, я знаю, я пыталась остаться анонимной, но это потому, что я боялась того, что он со мной сделает, если прознает об этом.

– Разумеется, тот ваш звонок был для нас чрезвычайно важен, и я уверена, суд примет это во внимание.

– Я не могу сесть в тюрьму, вы должны мне помочь! Я не могу, я лучше порешу себя.

Девушка встала и сделала шаг к Анне, которая резко отшатнулась. И тут же почувствовала себя виноватой, когда Гейл простерла к ней руки, словно за утешением:

– Пожалуйста, помогите мне!

Анна повернулась к Баролли, который показал ей, что лучше уйти.

– Я так долго жила в страхе. Эдвард боится своего отца почти как я сама. Он неплохой человек. Если б мы могли уехать и жить своей жизнью, мы были бы счастливы. Но Чарльз не отпустил бы его. Что бы там ни сделал Эдвард противозаконного, им руководил отец и заставлял помогать ему…

Тревис подала знак сержанту закрыть дверь камеры. Гейл, казалось, этого не заметила. Может, благодаря седативному снадобью, но она словно не могла остановиться. Она все говорила и говорила. Голос ее сделался монотонным. Анна отвернулась и зашагала вслед за Баролли. Уходя, они слышали, как Гейл продолжает причитать из-за двери камеры:

– Он так много работал в поместье, а получал жалкие гроши. Он любил своих сестер и пытался защитить их, особенно Эмили. Он действительно заботился об Эмили. Он хотел иметь детей, и это было такое чудесное место, чтобы растить детей среди лесов и лошадей…

Анна направилась вверх по каменной лестнице к комнате следственной бригады, Баролли двинулся позади. Когда голос Гейл затих, Анна выказала сочувствие к девушке. Баролли, напротив, ничего подобного не чувствовал. Никакой кошмар не смог сделать из Эдварда Виккенгема мужчину, способного удержать своего развращенного отца от гнусных преступлений против молодых женщин, даже против своих дочерей. Тот факт, что Гейл позвонила к ним в оперативный штаб, назвав имя Чарльза Виккенгема, будет учтен ее защитой и, возможно, сможет убедить суд не приговаривать ее к тюремному заключению. Но как бы то ни было, им еще предстояло отыскать Чарльза Виккенгема, и покуда его не найдут, ни его будущую невестку, ни сына отпускать не следовало.

Команда экспертов-криминалистов еще трудилась в подвале, собирая образцы для анализов и всевозможные улики. Работникам при конюшне позволили заниматься лошадьми, однако вокруг особняка и всего поместья были выставлены посты.

Чарльз Виккенгем так и не обнаружил себя.

На допросе Эдвард Виккенгем то и дело перешептывался со своим поверенным. Затем он замкнулся и перестал отвечать на вопросы. Как и его невеста, он заметно побледнел, когда ему показали жуткие фотографии жертв. Когда его спросили о назначении подвала, он заявил, что вообще не знает, что там, внизу, происходило, поскольку ни разу не был туда допущен. Он настаивал, что Эмили психически больна и что нельзя верить ей на слово. Он встрепенулся, когда ему представили эротические фотографии его с мачехой, но сказал, что ей самой этого хотелось и в том, что происходило между ними, не было ничего противозаконного.

Эдвард все твердил, что не понимает, почему его задержали и почему расспрашивают о тех двух девчонках, которых он в жизни не встречал.

– Потому что те две девчонки, как вы изволили выразиться, мистер Виккенгем, были зверски убиты.

– Не понимаю. Я не имею ни к одной из них ни малейшего отношения.

Ленгтон усилил нажим, хотя и знал, что блефует. Для подкрепления своих обвинений он остро нуждался в заключении судебно-медицинской экспертизы. Спустя два часа он решил закончить допрос, но пока что отказывался отпустить как Эдварда, так и Гейл по причине их родственной связи с главным подозреваемым, к непомерному возмущению обоих адвокатов.

Было восемь вечера, когда Ленгтон созвал было совещание. Выглядел он, как и все прочие, предельно вымотанным. Посмотрев на сотрудников, он сказал, что, так и быть, всех отпускает на ночь и устроит летучку с утра.

Детективы стали расходиться по домам. Анной овладело уныние, и единственное, чего она хотела, так это добраться поскорее до дому. Они выпустили пресс-релиз и предоставили газетчикам фотографии Чарльза Виккенгема, призывая общественность к бдительности. Красная Орхидея уже в который раз запестрела во всех газетах.

Анна наконец добралась до квартиры. Поутру ожидались результаты судебно-медицинской экспертизы. Все в бригаде уповали на то, что эти данные подтвердят: они выследили того, кого надо. Хотя все это напоминало фарс: следствие могло назвать преступника, но самого-то преступника не было.

Когда Тревис направлялась в ванную, зазвонил телефон:

– Анна, это я, Дик Рейнольдс.

Она не ответила.

– Ты меня слышишь?

Анна глубоко вздохнула:

– Мне нечего тебе сказать.

– Слушай, давай забудем, как ты плеснула кофе мне в физиономию, и поговорим. Я имею в виду новые пресс-релизы.

– Иди ты к чертям собачьим! – ответила она и повесила трубку.

Телефон зазвонил снова. Анна приподняла трубку и тут же уронила ее на рычаг. «Это ж надо – какая наглость!» – подумала она.

Она приняла душ, немного прибралась и принялась было загружать стиральную машину, когда позвонили у входной двери. Тревис буквально подпрыгнула на месте и тут же порадовалась, что у нее два замка и еще цепочка.

– Алло! – взяла она трубку интеркома. Если это Джастин Виккенгем, она ни в коем случае ее не впустит. Потом ей подумалось, что это, возможно, Дик Рейнольдс.

– Привет, это я, Джеймс.

Тревис была немало удивлена, но с ним-то как раз ей не терпелось поговорить: она была уверена, что Ленгтон раздобыл какие-то новые данные. Анна открыла входную дверь, затем отперла и распахнула дверь в квартиру. Тяжелой поступью Ленгтон поднимался по лестнице. Когда он появился наконец наверху, она поняла, что шеф надрался вдупель.

– Что ж, заходи.

– Благодарю, – кивнул он и медленно подошел к Анне, обдав ее алкогольными парами. Выглядел он так, будто вот-вот вырубится, небритый, глаза воспаленные. Проходя мимо нее, Ленгтон тяжело опустил ей руку на плечо. – Ну да, я облажался.

Она закрыла дверь и едва не потеряла равновесие, когда Джеймс навалился на нее всей своей массой.

– Проходи, я приготовлю кофе.

Шатаясь, он побрел из коридора прямо в ее спальню. Анна последовала за ним и увидела, как он ничком плюхнулся на ее кровать. Она помогла ему высвободиться из куртки: точно ребенок, он вытягивал из рукава то одну руку, то другую.

– Как же все-таки эта мразь улизнула? Как он вообще мог исчезнуть? Это ж безумие, черт его дери!

Она сложила его куртку и положила на стул.

– Я должен отпустить его сына и эту глупую сучку, невесту его.

– Да, но мы пока что не получили результатов экспертизы.

– Я знаю. Но если придут результаты и мы точно узнаем, что натворил этот подонок, мы будем как просравшие свою награду идиоты, потому что он смылся прямо у нас из-под носа. Господи, как же ему это удалось?.. И знаешь, кому тут надо отвертеть яйца, – мне! Потому что следовало науськать на этого ублюдка больше полицейских, а я решил, что в наручниках он никуда от нас не денется. Вот д-дерьмо! Почему я не засадил его в кутузку, как только мы узнали, что это он? А я скажу тебе почему: потому что я хотел продлить его агонию. Пусть, дескать, прочувствует, что мы загнали его в угол! Это все мое тщеславие, моя идиотская самонадеянность!

– Он имел полное право оставаться в своем доме во время обыска. Верное это было решение или нет, но все с этим согласились.

Ленгтон криво усмехнулся и поднял руки в знак поражения:

– Я сбился с пути, Тревис.

– В смысле, с пути домой или по жизни?

– Иди сюда.

– Нет, однажды мы уже это проходили, и сейчас не лучшее время, чтобы к этому вернуться.

– Боже правый, я хочу только обнять тебя.

– Пойду-ка я, пожалуй, сварю кофе.

– Я в самом деле люблю тебя, Тревис. Почему бы тебе не забраться ко мне сюда, в постельку?

– Давай я приготовлю тебе кофе.

– К черту кофе! Иди сюда, дай я тебя обниму.

– Нет, давай я лучше сделаю тебе кофе. – И она отправилась на кухню.

И ведь об этом-то ей так мечталось: что он захочет ее обнять, заняться с ней любовью, – но ведь не пьяный же и уж точно не в том настроении, в каком он пребывал сейчас.

Когда она сварила кофе и отнесла кружку в спальню, Джеймс был уже в полной отключке. Она стянула с него ботинки и оставила отсыпаться. Ей эту ночь придется провести на диване.

Прошел еще один долгий тяжелый день, и досада от потери Виккенгема сидела в каждом из них. Засыпая, она могла лишь подумать, что, в точности как подозреваемый в деле Черной Орхидеи, их убийца сумел улизнуть от правосудия. И все они постоянно будут с этой аналогией сталкиваться, покуда его не поймают, и еще много улетит на это времени, и далеко не факт, что они его таки найдут…