Текст книги "Красная Орхидея"

Автор книги: Линда Ла Плант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

День двадцать шестой

На следующее утро Анна снова заказала еду в номер. Она мучилась вопросом, не надо ли ей разбудить звонком Ленгтона, однако выяснилось, что в этом нет необходимости: он сам ей позвонил, чтобы предупредить, что в девять будет в вестибюле. Хотя он не упоминал о том, что она сказала ему накануне, голос его звучал холодно и отчужденно. Облачившись в один из лучших своих костюмов и в кремовую шелковую блузку, Тревис спустилась вниз и обнаружила, что Ленгтон уже там.

– Я уже ей позвонил, и она нас ждет. Говорят, это в десяти минутах езды.

На нем были костюм в полоску и белая рубашка с расстегнутым воротничком.

– Что? – поймал он ее взгляд.

– Ничего. Выглядишь хорошо выспавшимся.

– Это точно, спасибо. А ты?

– Мне понадобилось время, чтобы отключиться. Беспокоилась, какие шишки на меня посыплются из-за вчерашнего моего выступления.

– Тревис, я оценил твою заботу. Возможно, ты права: в последнее время я много принимал на грудь. Забудем, ладно?

Она кивнула:

– Ты позавтракал?

– Нет. Давай выпьем кофе. Тут делают хороший капучино.

Они зашли в один из баров при отеле. Ленгтон съел круассан и выпил кофе, не перекинувшись с Анной ни словом, поскольку постоянно просматривал эсэмэски, никак не реагируя на их содержание. Наконец пора было отправляться.

Квартал на Виа Спига, где обосновалась Доминика Виккенгем, оказался модным и престижным. Вестибюль дома был выполнен в виде оранжереи – весь стеклянный, с изобилием растений. Консьерж проводил их к сияющим позолотой лифтам, которые поднимали посетителей к квартирам в пентхаусе. На четвертом этаже двери лифта разъехались, открыв перед ними коридор, весь уставленный растениями и застланный толстым ковром. Оказалось, что квартира С4 на этом этаже единственная, – на большой белой двери с латунными гвоздями на обивке не было номера. Они позвонили в скромный звоночек и подождали. Довольно скоро дверь открыла пожилая горничная, в черном платье и маленьком белом фартучке. Ленгтон показал ей удостоверение – она улыбнулась и кивнула, жестом предложив им пройти в прихожую.

В передней было пусто, если не считать выставки орхидей на столе со стеклянной столешницей. Их провели к белым двустворчатым дверям, которые как раз открыла Доминика Виккенгем. Это была хорошо сохранившаяся женщина лет сорока пяти, с завидной фигурой, в серых слаксах, с кашемировым кашне на плечах и в белой шелковой блузке, которая выгодно подчеркивалась ожерельем из сияющего жемчуга. Она была очень загорелая, с мелированными светлыми волосами, в ушах красовались крупные серьги с жемчугом и бриллиантами.

– Пожалуйста, проходите. Желаете чаю или кофе?

– Нет, спасибо, – ответил Ленгтон, затем представил Анну.

На безымянном пальце Доминика носила крупное кольцо с бриллиантом. На запястье был золотой браслет, на котором мерцали золотом и посверкивали бриллиантиками маленькие брелоки.

– Прошу вас, садитесь. Если хотите, есть вода со льдом.

– Спасибо, – отозвался Ленгтон и оглядел огромную, залитую солнцем комнату.

Окна в ней – от пола до потолка – открывали взору великолепную панораму города. На полу лежал толстый бледно-розовый ковер; диван и кресла, равно как диванные подушки, были более темного оттенка. Анна опустилась на мягкий диван – такой большой, что стоило ей откинуться на спинку, как ноги тут же оторвались от пола. Ленгтон устроился в одном из кресел – будучи достаточно высоким, Джеймс не испытывал таких проблем.

– У вас чудесная квартира.

– Благодарю вас. – Доминика Виккенгем села на подлокотник кресла напротив него, выставив серые, в цвет слаксов, туфли на высоких каблуках. И хотя она улыбалась блестящими, напомаженными губами, которые Анна в этом ничуть не сомневалась – были увеличены искусственно, одной ножкой дамочка все же нервно притоптывала. Итак… молвила она низким грудным голосом с явным французским прононсом.

Ленгтон принялся спокойно расспрашивать ее о муже, сказав мимоходом, что явились они сюда, поскольку ведут расследование убийства. Он вынул из портфеля фотографии Луизы Пеннел и Шерон Билкин. Ни ту ни другую Доминика не узнала.

– Похоже, вы напрасно проделали такой путь, – сказала она с извиняющейся улыбкой.

Ленгтон улыбнулся в ответ и показал ей набросок. Взглянув, она рассмеялась и вернула рисунок гостю:

– Очень большое сходство.

– Этот человек подозревается в совершении убийства двух девушек.

– Ох, а я уж подумала, это мой муж.

– Он чрезвычайно похож на подозреваемого. Набросок сделан по показаниям свидетелей, которые видели этого мужчину с обеими жертвами.

– Боже правый! Вы подозреваете, что Чарльз мог это совершить?

Ленгтон потасовал в руках фотографии и набросок:

– Ваш муж хирург.

– Да. Точнее, был хирургом – он в отставке. А я его бывшая жена, мы развелись некоторое время назад.

– Но вы по-прежнему носите мужнину фамилию?

– Ради удобства, а также ради моих дочерей.

– Джастин и Эмили?

– Да, верно.

– Вы не припомните, была ли ваша дочь Джастин здесь, с вами, девятого января этого года?

Она шевельнула бровями, словно пыталась нахмурить свое ясное, без единой морщинки, чело, затем прошла к вычурному столику. Полистала небольшой ежедневник в белом кожаном переплете и улыбнулась:

– Да, это было на выходных. Мои девочки приезжают и останавливаются у меня довольно часто.

– А в Холле они не часто бывают?

– Нет, они неважно уживаются со своим отцом. Он чересчур суров, а девочки, знаете ли, есть девочки.

– А с вашим пасынком?

– Эдвардом?

– Да. С ним девочки ладят?

– Конечно, он славный парень, хотя и находится под сильным влиянием отца. Но он очень работящий.

– Не расскажете мне о его жене?

Доминика как будто слегка встревожилась, пожала плечами.

– Она покончила с собой, не так ли?

– Да, это очень печально. Она была чересчур нервозной девушкой. И хотя лечилась от депрессии, она все равно свела счеты с жизнью.

– Она принимала наркотики, верно?

Доминика вдруг напустила на себя чопорность, явно демонстрируя, сколь неприятно ей такое направление беседы:

– Думаю, да, но это было частным делом их семьи, и меня в это не посвящали. Печально, что так вышло.

– Полицейское расследование по этому делу проводилось?

– Да, разве полиция не расследует всякое самоубийство? Ничего подозрительного не нашли. Она повесилась в амбаре. Это было до того, как его переоборудовали в гимнастический зал и комнату отдыха.

– Вас допрашивали в связи с полицейским расследованием по делу вашей младшей дочери?

– Извините? – вновь шевельнула она бровями.

– Эмили пыталась возбудить против отца, вашего бывшего мужа, дело о сексуальном домогательстве и попытке изнасилования.

– Нет-нет-нет, это было мерзко и не соответствовало действительности. Эмили очень возбудимая девушка, с чересчур бурным воображением. Обвинения так и не были предъявлены, а Эмили потом прошла курс психотерапии, и это ей помогло. Она очень, очень эмоционально неустойчива, и только теперь, я думаю, наступило улучшение, когда она поступила в высшую школу экономики. Она исключительно умная девочка, и, учитывая все ее проблемы со здоровьем, в школе она всегда была на высоте. Она страдает булимией, и порой ей приходится нелегко. Но она справляется и с этой проблемой и фактически, я думаю, справилась со своим нервным расстройством, и теперь ей значительно лучше. Возможно, этому способствует то, что она живет отдельно, в своей маленькой квартирке, и добивается успехов в учебе.

– У нее были молодые люди?

– У Эмили?

– Да.

– Ну, ей всего семнадцать, не думаю, что у нее с кем-то были серьезные отношения. Если честно, я не в курсе, есть ли у нее сейчас какой-нибудь парень, – я ведь большей частью за границей.

– А как же операция?

– Какая операция? – Ножка ее дернулась снова.

– Эмили былабеременна?

– Эмили?

– Да, ваша младшая дочь. Была ли Эмили беременна и делала ли она аборт?

– Нет. Ну что вы, я бы об этом знала! Это полный абсурд, если только вы не говорили с Эмили и она не начала опять выдумывать свои нелепые истории. Она столько всего насочиняла и на самом деле создала в семье ужасную ситуацию!

Анна чувствовала себя зрителем на теннисном корте, постоянно переводя взгляд с Ленгтона на Доминику и обратно. Воистину он никогда не перестанет ее изумлять! Ведь только поздним вечером он узнал о телефонном разговоре сестер, причем будучи в стельку пьян. И тем не менее лупит тут вовсю, и без единого промаха! Вновь она поймала себя на том, что смотрит на него с благоговением.

Между тем Ленгтон некоторое время разглядывал ковер, медленно погружая ногу в толстый ворс и вытягивая ее обратно. Внезапно он поднял глаза:

– Итак, вам ничего не известно об избавлении дочери от беременности?

– Да! Я уже это сказала! Я бы знала об этом. У меня доверительные отношения с дочерьми.

Ленгтон чуть подался вперед, поиграл бахромой на подлокотнике кресла:

– А о какой тогда, по-вашему, операции могла упоминать ваша дочь?

– Я весьма удивлена. Я не знаю, и вообще я не понимаю, почему вы задаете мне эти вопросы.

– Ваш муж работал хирургом?

– Да, правильно.

– Он делал операции? Перефразирую вопрос: мог ли он прервать беременность вашей дочери без вашего ведома?

– Нет. Как я уже сказала, у меня хорошие отношения с обеими моими девочками.

– А ваш пасынок?

– Повторяю, он очень милый и работящий парень. У меня с ним не такие близкие отношения, как с дочерьми, но он все же мой приемный сын: его мать была первой женой моего мужа.

– У него тоже возникла проблема с наркотиками, не так ли?

– Нет, просто в школе он был совсем юным и бестолковым. Его застали, так сказать, с косяком и исключили из школы, но ведь это была всего лишь травка, он никогда не употреблял сильных наркотиков.

– В отличие от жены – при вскрытии в организме обнаружили кокаин и…

– Я ничего не могу вам сказать о своей невестке. То, что случилось, было очень печально и на всех нас произвело тягостное впечатление.

– А ваш муж употребляет наркотики?

Она тяжело вздохнула и покачала головой:

– Об этом мне неизвестно, но мы развелись несколько лет назад, и я не посвящена в то, что он делает сейчас.

– Не поведаете ли вы мне о тех вечеринках, что устраиваются в Мейерлинг-Холле?

Доминика пожала плечами, затем поднялась и прошла к столу. Она открыла серебряный портсигар, достала сигарету:

– Что конкретно вы хотите о них узнать?

– Ну, не могли бы вы описать, что там происходит?

Она закурила сигарету, перенесла на столик возле своего кресла пепельницу из граненого стекла. Ленгтон спросил, не будет ли она против, если он тоже закурит, и она извинилась, что сама ему это не предложила. Она немного расслабилась и даже протянула Ленгтону свою зажигалку. Стряхнула пепел, звякнув золотыми брелоками браслета.

– Чарльз всегда любил принимать гостей, и у нас был хороший повар. Мы использовали для посиделок переделанный амбар, поскольку там много места для застолья и там есть бильярдный стол. – Она затянулась и выпустила струйку дыма. – Там есть бассейн и спортзал с сауной и джакузи. – Она рассмеялась, чуть запрокинув голову. – Застолья, знаете ли, подчас затягиваются. Летом южная стена раздвигается, и можно обедать на открытом воздухе, а зимой мы растапливаем очаг – то и другое одинаково приятно.

– Ваш муж приглашал на такие застолья проституток?

– Прошу прощения? – Она почти театрально изобразила глубокий шок.

– Известно, что ваш свекор посылал своего шофера в лондонский Сохо и тот привозил нескольких девушек.

– Я не имела удовольствия знать ни моего свекра, ни его шофера!

– Я всего лишь поинтересовался, заказывал ли его сын, ваш бывший муж, такого рода девочек для пирушек согласно развеселой семейной традиции?

– Нет, не заказывал!

– Не расскажете ли, почему вы развелись?

– Я думаю, это вовсе вас не касается!

– Да, не касается. Но видите ли, миссис Виккенгем, хотя наши свидетели и описали человека, с которым последний раз видели жертву убийства, так четко, что наш художник сумел воспроизвести его с удивительным сходством, тем не менее не это явилось причиной того, что мы связались с вашим бывшим мужем. Нам позвонили и сказали, что он убил Луизу Пеннел.

Хозяйка поднялась и прошла к столику за другой сигаретой – прикурив ее от незатушенной предыдущей.

– Этот звонок мог поступить от вашей дочери Эмили.

Анна в упор смотрела на Ленгтона, решившего поднажать на собеседницу. Тревис прекрасно знала, как и он сам, что ни Эмили Виккенгем им не звонила, ни ее сестра Джастин.

– Зачем бы Эмили стала делать столь ужасные вещи? – Она загасила первую сигарету, зажав во рту вторую.

Для Анны становилось очевидным, что, хотя Доминика Виккенгем имела наружность богатой изнеженной особы, лоска ей все же недоставало.

– Тут напрашивается вывод, что, возможно, ее же собственный отец и сделал ей аборт.

– Нет! Я уже вам сказала: такого не было! Думаю, вам все же следует общаться со мной через моего адвоката. Ваши вопросы чересчур личного характера, и я не склонна более на них отвечать.

– Приношу свои извинения, – сказал Ленгтон, гася окурок, однако всем своим видом показывая, что уходить не собирается. Напротив, он откинулся на спинку кресла. – Я возглавляю расследование на редкость тяжкого убийства. Луизу Пеннел, известную как Красная Орхидея, разрезали надвое. И нет никаких сомнений, что пытки и надругательства, которым она подверглась, будучи еще жива, были совершены квалифицированным хирургом.

Доминика замахала рукой и сказала, что уверена: на свете много других хирургов – и бывших, и практикующих, – которые могли бы попасть под подозрение. Она была непоколебимо убеждена, что ее бывший муж не мог иметь отношения к этим убийствам, как не сомневалась и в том, что с его стороны не было никаких сексуальных посягательств по отношению к ее дочери. В гневе сжав губы, она настаивала, что тот не производил никаких незаконных операций ее дочери. И все повторяла, что хотя они и развелись, но по-прежнему друг друга уважают и поддерживают добрые, дружеские отношения, которые идут на пользу обеим их дочерям.

Ленгтон определенно закипал. Он стал уже заметно покачивать ногой, что предвещало надвигавшуюся бурю.

– Миссис Виккенгем, – наклонился он вперед и сцепил руки, – я действительно пытаюсь осмыслить все вами сказанное. Вы развелись по взаимному согласию и теперь поддерживаете добрую дружбу ради благополучия своих дочерей. Верно?

– Да, именно это я и сказала.

– В таком случае меня сбивает с толку вопрос: почему у вас две такие неблагополучные дочери – одна страдает булимией и лечится у психотерапевта, а другая открыто враждует со своим отцом? Она фактически утверждала, что его ненавидит! И ни одна из них не отзывалась хорошо о своем сводном брате.

– Я не могу говорить за них, – сказала она, глянув на часы.

– Разве? Вы же их мать, и они почти все свободное время проводят с вами.

– Да, проводят.

– А ваш бывший муж также здесь проводит время с вами?

– Нет.

– Но он по-прежнему вам очень нравится?

– Да, это так.

– И вам нравится его сын – ваш пасынок Эдвард.

– Да. В самом деле, почему вы задаете мне эти нелепые вопросы? Я не знаю этих несчастных девушек, которых, как вы говорите, убили, и я ничем не могу вам помочь. Вы заставляете меня испытывать неловкость, вынуждая оклеветать своего бывшего мужа.

– Извините, если это выглядит именно так.

Анна кашлянула, и они оба удивленно повернулись к ней, будто успели забыть о ее существовании.

– Могу я воспользоваться вашей ванной?

Доминика поднялась и прошла к дверям. Открыла одну створку и, звякнув браслетом, указала в коридор:

– Первая дверь слева.

– Благодарю.

Анна закрыла за собой дверь. Ей вовсе не надо было в ванную – она рассчитывала поговорить наедине с домработницей Даниэллой, которая, несомненно, подслушивала за дверью. Тревис постояла в громадной прихожей, пытаясь определить, где находится кухня, когда услышала звон тарелок из-за двери в дальнем конце коридора. Она легонько постучала в эту дверь и открыла ее. Загружавшая посудомоечную машину домработница, вздрогнув, повернулась.

– Могу я с вами немножко поговорить?

Даниэлла прошла к буфету и вынула несколько стаканов. Потом закрыла буфет, вернулась к посудомойке.

– Вы говорите по-английски?

Даниэлла взяла несколько тарелок и аккуратно поставила их в машину. Не глядя на Анну, она продолжала сновать туда-сюда возле посудомойки. Анна спросила, не глухая ли она. Спросила опять, понимает ли та по-английски, и наконец получила ответ:

– Я не могу с вами разговаривать. Пожалуйста, извините. Спасибо.

– Это очень важно. Мне крайне необходимо задать вам несколько вопросов.

– Нет, прошу вас.

– Это касается Эмили и Джастин. Они ведь тут много времени проводят?

Даниэлла кивнула и села:

– Я люблю их как своих детей. Я люблю их… – Заплакав, она наклонила голову, вытянула из кармана фартука платочек. – Я знаю, почему вы здесь. С Эмили все в порядке?

Ленгтон закурил очередную сигарету и покосился на Доминику. Дымок тянулся к вентиляционным отверстиям. Он оценивающе оглядел комнату и снова сосредоточил взгляд на хозяйке. Та стояла напротив, возле искусственного камина, опираясь локтем на белую мраморную каминную полку.

– А он не очень-то хорошо о вас отзывался.

– Прошу прощения?

– Ваш бывший муж отзывался о вас как об алчной разорительнице. Он предполагал, что вы будете давить на него, чтобы он платил больше алиментов.

Она подняла брови, но ничего не ответила, а выразительно посмотрела на часы.

– Так он согласился выплачивать вам большую сумму?

Она поджала губы:

– Вы не смеете задавать мне столь личные вопросы. Я бы попросила вас уйти.

– Я очень легко могу это проверить, миссис Виккенгем. В недавнее время бывший муж увеличил вам выплаты?

– Нет.

– Но вы ожидаете, что вам заплатят за то, что вы такая безупречная и заботливая экс-супруга?

– Довольно!

Доминика прошагала к закрытым дверям. Только она потянулась к дверной ручке, как вошла Анна:

– Извините.

– Вы уже уходите, – холодно сказала хозяйка, с отвращением глядя, как Ленгтон гасит сигарету и встает с кресла.

– Да. Благодарю вас, миссис Виккенгем, что уделили нам время. О! Еще кое-что. Чем вы занимались до замужества?

Она прищурилась и пожала плечами, улыбнувшись:

– Зачем, скажите на милость, вам это знать?

Рассмеявшись, Ленгтон нагнулся к ней и взял ее за руку:

– Мне просто хотелось услышать, что вы ответите. Я прекрасно все знаю, но вы так прелестно врете, мадам.

Она отдернула руку, захлопнула дверь и побагровела, выпучив глаза:

– Мало того что вы осмелились явиться сюда и задавать мне гадкие, оскорбительные вопросы о моей семье, так теперь еще и обвиняете меня во лжи!

– Вы же были стриптизершей.

Анна думала, Доминика отвесит Ленгтону пощечину, но та сдержала ярость, сжав ладони в кулаки.

– У кого вы разнюхали обо мне? – прорычала она.

– Это было вовсе не трудно. На вас есть полицейское досье, мадам. Вы по-прежнему состоите на учете в полиции Марселя. Я уж не в курсе, знает ли или, точнее, знал ли ваш муж о вашем достаточно богатом прошлом.

– Мой муж знал обо мне все!

– Он нанимал вас – ведь так вы познакомились? Я знаю, у него было пристрастие к совсем юным проституткам. И я подозреваю, он не мог удержаться, чтобы не облапать собственную дочь.

Ее лицо побелело от ярости.

– Убирайтесь. Убирайтесь прочь! – Тяжело дыша, Доминика с такой силой толкнула дверь, что та впечаталась в девственно-белую стену.

Ленгтон кивком велел Анне первой выйти в прихожую. Он прошел мимо трясущейся от бешенства Доминики так близко, что едва не коснулся ее.

– Должно быть, он вам с лихвой заплатил, – сказал он тихо.

Она крикнула домработницу, но пожилая женщина не отозвалась. Доминика указала на входную дверь:

– Уходите. Уходите, прошу вас!

Однако Анна подозревала, что Ленгтон еще не закончил: глаза у него характерно блеснули. Он дошел до входной двери и уже готов был повернуть ручку и выйти, но вдруг задержался и, вместо того чтобы защелкнуть, открыл портфель. Через мгновение он нашел нужный снимок – фото расчлененной Луизы Пеннел из морга.

– Взгляните, миссис Виккенгем: это Красная Орхидея.

Доминика отвела глаза.

– Посмотрите на это.

– Вы издеваетесь надо мной?

– Вам следует знать, что это чудовище сделало с молодой женщиной. И я пришел к вам специально для того…

– Вы пришли сюда, потому что рассчитывали, что я впутаю своего бывшего мужа в этот кошмар. Итак, я ни на миг не сомневаюсь, что он тут ни при чем. Я никогда не видела ни одну из тех девушек, что вы мне показали. И похоже, вы намерены заставить меня…

– Я всего лишь хочу знать правду, миссис Виккенгем. Но вы, похоже, не способны быть правдивой, – оборвал ее Ленгтон, застегивая портфель. – При слушании дела о разводе вы ссылались на оскорбительное и угрожающее поведение своего мужа, на его сексуальные требования и постоянные измены. Вы также взяли опеку над своими дочерьми, потому что, как вы заявили, проживание с их отцом не слишком хорошо для юных девушек.

– Я никогда не видела тех женщин, что вы мне показали, а то, что заявляет кто-то на слушании о разводе, вовсе не обязательно…

– Правда и ничего, кроме правды? – ввернул Ленгтон.

– Я не это хотела сказать. Тогда я защищала себя и свое будущее. Теперь между нами дружеское соглашение. Знаете ли, это обычное дело, когда один человек не может жить бок о бок с другим, но после расставания все равно продолжает о нем заботиться.

Казалось, она снова взяла себя в руки. Появилась Даниэлла, и Доминика попросила ее проводить «гостей» к лифту. Ленгтон буркнул, что в этом нет необходимости.

В отражении на золоченой отделке лифта он видел глядящую ему вслед миссис Виккенгем, стройную и элегантную. Та медленно закрыла входную дверь.

На обратном пути в отель Ленгтон пребывал в прескверном настроении. Они действительно мало что извлекли из этой поездки. Его исчерпывающие знания о прошлом миссис Виккенгем произвели, конечно, впечатление на Анну, однако не дали никаких результатов.

– Она была шлюхой, – сказал Ленгтон, когда они вошли в вестибюль отеля.

– И должно быть, с юных лет, – добавила Анна.

– Именно. Ее два раза арестовывали в Париже за приставания на улице. Бесполезно ждать, что она что-то даст нам на Виккенгема: он откупается от нее кругленькой суммой в качестве алиментов. Эта квартира, должно быть, стоит бешеных денег. К тому же, как он сам сказал, леди увлекается шопингом.

– И что мы делаем дальше?

– Поступим, как предложила профессор Марш: перешерстим всех знакомых Виккенгемов и посмотрим, – может, они нам что-то выдадут.

– Ежели они участвовали в этих вечеринках, то вряд ли им захочется нам помочь. Думаю, лучше сосредоточиться на старой экономке, на сыне и разыскать его подружку в санатории.

– Ты так думаешь, Тревис?

– Да.

– Я чувствую, у тебя вроде голос дрожит? Что случилось?

– Будет весьма полезно, если ты все-таки просветишь меня насчет того, какими сведениями ты располагаешь, – тогда, глядишь, и я смогу внести посильный вклад. Я сидела там, тупо лицезрея твое эффектное сообщение о том, что она была стриптизершей, с подробностями их бракоразводного процесса и с задержанием за проституцию. – Анна попросила у администратора свой ключ, все больше распаляясь. – Я знаю, ты любишь держать все при себе, – это твой стиль работы, но иногда все же не повредит поделиться информацией. Иначе от меня будет мало пользы.

– Думаешь, от тебя была бы там польза?

– Да! Знаешь – да! Хотя не уверена. Может, я бы чуть выдержаннее с ней себя вела и выудила бы это из нее.

– Выудила бы что? – спросил Ленгтон.

Анна вздохнула. Они зашли в лифт и поехали на третий этаж.

– Итак, сколько ей было лет, когда она вышла за Виккенгема? Восемнадцать? Девятнадцать?

– Да уж не такая молодая – ей было двадцать пять.

– Ага, почти как я. Она неоднократно задерживалась полицией – и тут она подцепила этого богатого, как Крез, англичанина, который, должно быть, и увез ее из Парижа. И умница-хирург тут, знаешь ли, ни при чем, тут главное – секс. Итак, она цепляет его, выходит за него замуж, рожает ему двоих детей…

Лифт остановился, но Ленгтон не вышел, а вместо этого нажал на кнопку ее этажа.

– Я думаю, Доминика не сказала ничего предосудительного о бывшем муже, – продолжала Анна, – потому что на этих их так называемых суаре [12]12
  Soirées (фр.) – званые вечера


[Закрыть]она играла определенную роль, и там было нечто большее, чем просто сумасбродство. Кстати, когда был арестован подозреваемый в убийстве Черной Орхидеи, жена представила его любящим и заботливым супругом, в то время как его обвиняли в приставаниях к дочери.

Она направилась к своему номеру, Ленгтон последовал за ней. Постель была не заправлена, поскольку Анна уже выписывалась из отеля, упакованный чемодан стоял, подготовленный к отъезду.

– Если наш подозреваемый – Виккенгем, – ответил Ленгтон, – то он одержим делом Черной Орхидеи. И поэтому само собой разумеется, что он заранее предупредил свою бывшую жену, чтобы она его выгораживала, и наказал ей никоим образом не выдать, что между ним и дочерьми была некая сомнительная связь. И стимул тут, я полагаю, деньги. В деле Черной Орхидеи бывшая жена убийцы разорилась и не могла платить за жилье. Не думаю, что Доминика так нуждается в деньгах, но она очень жадная дамочка, Виккенгем сам это сказал. – Джеймс сел на стул у окна, положив ногу на ногу, и стал постукивать ботинком по полу.

– А из того источника, из коего ты узнал столько всего о Доминике Виккенгем, нельзя было почерпнуть информацию о состоянии ее банковского счета?

Ленгтон ничего не ответил, разглядывая ботинок. Затем, опустив ногу на пол, поднялся и взял бутылку пива из мини-бара.

– Мне помогла профессор Марш. У нее обширные связи.

Анна покачала головой:

– И как она сумела раздобыть эти сведения?

– Она работала в Париже. – Он открыл бутылку. – У нее кое-где есть свои люди, да и вообще она весьма уважаемая особа.

– Это ничего не значит. Она была допущена к полицейскому досье и слушаниям дела о разводе?

– Насчет развода я сам узнал. Только не задавай так много вопросов, Тревис. Мне жаль, что я так чертовски разошелся, но я надеялся все же заставить эту сучку раскрыться. Думаешь, я перегнул палку?

– Слегка.

– Еще этот чертов браслет все время брякал, действуя мне на нервы. Она врала нам с того самого момента, как мы вошли в дверь! – Он сделал большой глоток.

Анна села напротив:

– Не представляю, как такое может быть, чтобы женщина знала, что ее бывший муж лез к их дочери и что в результате той сделали аборт – причем, возможно, он же сам и сделал, – и не хотела содрать с него одежду и исхлестать до полусмерти?

– Внутреннее чувство мне подсказывает, что Доминика Виккенгем продаст собственных дочерей, если за них назначат хорошую цену. Знаешь старинную поговорку: продажная… короче, она и есть продажная… – Он сдвинул брови. – Забыл, как там дальше… Да, напрасно мы мотались в такую даль. Можно теперь дунуть в аэропорт и успеть на более ранний рейс.

Едва Ленгтон приподнялся со стула, как зазвонил гостиничный телефон. Анна взяла трубку, и он шумно опустился обратно. Она послушала, затем поблагодарила, положила трубку на место:

– Нам передали пакет. Ты что-то ожидал?

Ленгтон покрутил головой.

– Сейчас его поднимут в номер.

Анна открыла дверь и подождала. Из лифта вышел носильщик с коричневым крафтовым конвертом в руке. Пакет был адресован обоим детективам, однако имена их были написаны с ошибками. Анна дала носильщику на чай, взяла конверт и передала его Ленгтону. Конверт этот уже использовался прежде, и клапан его был приклеен. Ленгтон вскрыл пакет и вытряхнул содержимое на стеклянный столик. Там было семь фотографий.

– И что мы тут имеем? – пробормотал он.

Он повернул все фотографии изображением кверху, Анна проверила конверт. Изначальный адрес на нем был заклеен белым бумажным квадратом. Анна осторожно отсоединила его, насколько возможно, чтобы не оторвать. Первоначально письмо было адресовано Доминике Виккенгем. Число было смазано, осталось лишь «…март 2002». Анна позвонила администратору спросить, как выглядел человек, что принес в отель пакет.

Ленгтон просматривал фотографии одну за другой:

– Думаешь, их прислала Доминика?

– Судя по тому, что сказали внизу, – ее домработница. Во всяком случае, это была пожилая женщина в черном пальто.

Ленгтон дал ей в руки один из снимков:

– И что ты об этом думаешь?

Анна посмотрела на фото: там была группа мужчин и женщин, нежащихся в джакузи с бокалами шампанского.

– В центре Чарльз Виккенгем, его сын Эдвард, а вполоборота к фотокамере, думаю, Доминика. А эта девушка наискосок от нее – Джастин?

Ленгтон кивнул и посмотрел на другой снимок:

– Та же компания. Похоже, джакузи их возбуждает. Посмотрим, сможем ли мы установить личность вон того парня с волосатой грудью. А на этой фотографии три дамочки, причем явно не из нашей семейки.

Анна взглянула на группу потных смеющихся людей с поднятыми бокалами. Мужчины обнимали обнаженных девушек. Анну покоробило то, с каким вожделением смотрели двое мужчин средних лет на девочек, с виду совсем подростков.

– А это уже тянет на порнографию, – прокомментировал фото Ленгтон. – Те же мужчины, но уже с другими девочками, которые делают им минет. Костюмчики, кожаные ремешки… Едрит твою…

Анна подняла взгляд.

– Бог ты мой, только взгляни на это! На самом краю картинки, с правой стороны. Это та, о ком я думаю?

Анна поднялась и заглянула ему через плечо:

– Где?

– Девушка в кожаных сапожках и трусиках-танга, – ткнул пальцем Ленгтон.

Анна склонилась ниже:

– Это Джастин Виккенгем.

Ленгтон поднял другое фото, покачал головой:

– Боже всемогущий… Они все ее отжаривают!

– Его дочь?

– Нет. Доминику Виккенгем. Когда, думаешь, это снято?

Он перевернул фотографии, но ни на одной ничего не было написано на обороте.

– Ладно, конверт датирован две тысячи вторым годом, но это могло быть снято и несколько лет назад, так что от этого нам мало пользы. Если это ее снимки, что это нам дает?

Ленгтон поднял голову, и их лица почти соприкоснулись.

– Итак, она трахается со своим пасынком заодно со всеми прочими, так что это не такая уж и старая фотография, а? Сколько ему тут лет, по-твоему?

– По нему трудно сказать. Но Джастин вроде выглядит лет на тринадцать-четырнадцать.

Ленгтон еще раз внимательно рассмотрел фотографии и нахмурился:

– А здесь что-то вроде подвала, и там две связанные девушки. Взгляни-ка на снаряжение: у этого извращенца частная темница! Там цепи и какие-то странные механизмы.

– По мне, так похоже на старое сельскохозяйственное оборудование, – сказала Анна, садясь обратно.

– Ничего подобного. Это новейший садомазохистский инструментарий. – Ленгтон поднялся и стал расхаживать взад-вперед, потом взял из бара еще бутылку пива.

Анна продолжала разглядывать снимки: