Текст книги "Бабушка на контракте (СИ)"

Автор книги: Лилит Рокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25

Глава 25

Обратный путь занял два дня. Морган шёл молча, ссутулившись, и смотрел под ноги. Лотти то и дело оглядывалась на него – проверяла, не исчез ли. Грета ворчала, что «этот тип опять будет есть за троих». Тобиас нёс меч на плече и делал вид, что ему всё равно.

Кайан пытался заговорить с братом несколько раз, но Морган отвечал односложно или не отвечал вовсе. Элинор не настаивала. Она знала: человеку, который привык быть один, нужно время, чтобы привыкнуть, что он больше не один.

Когда показалась таверна «Драконий коготь», Морган остановился. Встал как вкопанный, глядя на тёплые огни в окнах, на дымок из трубы, на знакомые очертания крыши.

– Это твой дом? – спросил он тихо.

– Наш, – поправил Кайан. – Теперь и твой, если захочешь.

Морган промолчал. Но сделал шаг вперёд.

* * *

Первые две недели Морган почти не выходил из комнаты, которую ему выделили на втором этаже – маленькую, с окном в сад. Лотти носила ему еду три раза в день и возвращалась с почти нетронутыми тарелками.

– Он не ест, – пожаловалась она Норе. – Только хлеб жуёт и воду пьёт. И смотрит в стену.

– Ест, – поправила Грета. – Хлеб – это еда. И воду я меняю каждый день. Значит, пьёт.

– Это не жизнь!

– Это его жизнь, – сказала Нора. – Дай ему время.

На восемнадцатый день Морган вышел сам. Спустился в зал, когда там никого не было, сел за дальний стол. Сжал кулаки так, что побелели костяшки. И просидел так час. Два.

Тобиас, дежуривший у входа, делал вид, что не замечает его. Но когда мимо проходила Лотти с ведром, Тобиас тихо сказал:

– Скажи Норе. Пусть придёт.

Нора пришла не сразу. Она дала Моргану время – сначала просто посидеть, потом выпить кружку чая, которую Лотти поставила перед ним на стол. Морган чай не тронул.

– Тяжёлый день? – спросила Нора, садясь напротив.

Морган поднял на неё глаза. В них была не ненависть – растерянность.

– Я не знаю, что мне здесь делать, – сказал он. – Я не умею... быть частью. Я всю жизнь только разрушал. А вы... вы смотрите на меня и ждёте, что я стану другим.

– Не ждём, – спокойно сказала Нора. – Просто даём тебе место. А сам решай, чем его заполнить.

Морган долго молчал. Потом взял кружку и сделал глоток.

– Чай горячий, – сказал он удивлённо.

– Лотти только что заварила. Она хотела принести тебе печенье, но побоялась.

– Чего?

– Что ты на неё закричишь.

Морган поставил кружку. Его лицо дёрнулось – то ли усмешка, то ли боль.

– Я не буду на неё кричать. Она... она ничего мне не сделала.

– Знаю. Поэтому печенье за дверью. Можешь взять сам.

Он не взял. Но когда Нора ушла, Лотти тихонько заглянула в зал и увидела, что кружка пуста, а от печенья осталась половина. Это была победа.

* * *

Это случилось на третьей неделе.

Лотти, которая слишком громко смеялась над шуткой Тобиаса, и Морган, который сидел в углу и чистил картошку, он теперь помогал на кухне – молча, без просьб, вдруг вскочил.

– Замолчи! – заорал он. – Замолчи, ты, вечно хохочущая...

Он не договорил. Лотти побледнела, Тобиас схватился за меч, но Элинор опередила всех.

Она просто подошла и встала между Лотти и Морганом.

– Сядь, – сказала она. Голос был спокойным. Твёрдым.

– Не смей мне указывать!

– Сядь, Морган. Пожалуйста.

Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Челюсть дрожала. В глазах – паника. Он сам себя боялся. И ненавидел за это.

– Я... – голос сорвалась.

– Знаю, – сказала Нора. – Садись. Выпей чаю. Лотти, принеси чаю. С мятой. И печенье. То, которое Агата вчера испекла.

Лотти, дрожа, метнулась на кухню. Морган опустился на стул, закрыл лицо руками.

– Простите, – прошептал он. – Я не хотел. Я... я не умею... когда громко... когда смеются... я не знаю, как быть.

– Будешь учиться, – сказал Кайан, подходя и кладя руку ему на плечо. – Мы все учимся. Даже я. Даже Нора. Даже Грета, хотя она не признаётся.

– Слышу, – донеслось с кухни. – И не признаюсь. Но печенье вкусное. Ешь давай.

Морган не улыбнулся. Но чай выпил. И печенье съел. А на следующий день, когда Лотти снова громко смеялась, он только поморщился и отошёл к окну.

И это был прогресс.

* * *

Через месяц Морган попытался сбежать.

Нора нашла записку утром. Лежала на столе на кухне, придавленная солонкой.

«Я не создан для семьи. Простите. М.»

Она не стала кричать. Не стала будить Кайана. Просто сунула записку в карман передника и вышла на крыльцо.

Морган стоял у калитки. С маленьким мешком за плечом. И не мог сделать шаг. Просто стоял и смотрел на дорогу, уходящую в лес.

– Ты забыл попрощаться, – сказала Нора.

– Так легче.

– Легче кому? Тебе?

– Всем.

– Врёшь, – спокойно сказала Нора. – Садись за стол. Я заварю чай. Поговорим.

– Не о чем говорить.

– Есть. О том, почему ты всё ещё здесь. Если бы ты правда хотел уйти – ушёл бы ночью. А ты стоишь у калитки и ждёшь, чтобы тебя остановили.

Морган медленно повернулся. В его глазах была боль – острая, незаживающая.

– Я не знаю, как оставаться, – сказал он. – Я не умею быть... частью. Я всё время жду, что вы прогоните меня. Что скажете: «Мы ошиблись, уходи». И легче уйти самому, чем ждать, когда это скажете вы.

– Мы не скажем.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я старая, – усмехнулась Нора. – Я ждала, что жизнь прогонит меня. Что дети перестанут звонить. Что внуки забудут. А они не забыли. Потому что семья – это не когда тебя любят за что-то. Это когда любят просто так. Даже если ты чистишь картошку и пытаешься отравить всех борщом.

Морган выронил мешок. Сел прямо на траву у калитки. И заплакал – впервые за много лет. Не скрываясь, не стыдясь. Просто плакал, уткнувшись лицом в колени.

Нора села рядом. Положила руку ему на плечо. И молчала.

– Я не хочу быть один, – выдохнул он наконец. – Я так устал быть один.

– Так не будь.

Он поднял на неё заплаканные глаза.

– А если я снова сорвусь?

– Сорвёшься. Мы будем злиться. Потом простим. Потом ты снова сорвёшься. Это называется семья, Морган. Кто тебе сказал, что это легко?

Он не ответил. Но когда они вернулись в таверну, и Лотти, увидев его заплаканное лицо, молча поставила перед ним кружку чая, а Грета положила кусок пирога – Морган не ушёл.

И чай выпил. И пирог съел. И на следующий день не пытался сбежать.

* * *

Агате тогда было шесть. Она нашла Моргана на кухне ночью – он стоял у плиты и пытался испечь хлеб. У него ничего не получалось. Тесто было комковатым, хлеб оседал, а Морган смотрел на это с таким отчаянием, что девочка испугалась.

– Дядя Морган? – позвала она.

Он вздрогнул, обернулся. В глазах – паника.

– Не смотри. Это... это не...

– Хлеб, – закончила Агата. – Я вижу. Он некрасивый.

– Я знаю, – выдавил Морган.

Агата подошла ближе, встала на табуретку и посмотрела в духовку.

– Моя мама говорит, что главное в еде – не красота. Главное – для кого ты готовишь.

– А если не для кого?

– Тогда готовь для себя, – серьёзно сказала Агата. – Я так иногда делаю. Когда никто не видит. Пеку печенье и ем сама. И оно вкусное. Потому что я знаю, что я его люблю.

Морган смотрел на неё. На эту маленькую девочку с драконьими глазами, которая говорила о любви к себе так же просто, как о погоде.

– А как... как полюбить себя? – спросил он. – Если ты делал ужасные вещи? Если ты...

– Тогда сделай что-нибудь хорошее, – пожала плечами Агата. – Для кого-нибудь. Не для себя. А потом посмотри в зеркало. Если не захочется отводить глаза – значит, получилось.

Она слезла с табуретки и ушла спать, оставив Моргана одного на кухне с некрасивым, комковатым хлебом.

Хлеб он не выбросил. Съел. Весь. И на следующий день попросил Нору научить его печь пироги.

«Для других», – подумал он. – «Начну с этого».

* * *

Шли месяцы. Морган по-прежнему был неудобным – молчаливым, иногда резким, иногда слишком громким. Он не улыбался, когда на него смотрели, и до сих пор вздрагивал, если кто-то заходил к нему в комнату без стука.

Но он оставался. И это было главным.

Однажды вечером, когда Агата уже спала, а Грета в сотый раз перемывала посуду, Морган подошёл к Норе.

– Я хочу поблагодарить тебя, – сказал он. – Не умею. Но попробую.

– Попробуй, – усмехнулась Нора.

– Ты... – он запнулся, подбирая слова. – Ты не сдалась. Ты не испугалась. Ты пришла в мою пещеру с кастрюлей и сказала: «Ешь». И я поел. И я... я не знаю, что бы со мной было, если бы ты этого не сделала.

– Знаешь, – спокойно сказала Нора. – Ты бы сидел в пещере, чистил картошку и ненавидел весь мир. А теперь ты чистишь картошку здесь и иногда улыбаешься, когда никто не видит.

– Я не улыбаюсь, – буркнул Морган.

– Улыбаешься. Я видела. Третьего дня, когда Лотти уронила поднос.

– Это был нервный тик.

– Это была улыбка. Привыкай. Это войдёт в привычку.

Морган покачал головой. Но уголки его губ дрогнули.

– Ты... ты как мать, – сказал он вдруг. – Которой у меня никогда не было.

Нора помолчала. Посмотрела на него – на этого сломленного, неудобного, чужого человека, который стал почти родным.

– Я могу побыть твоей матерью, – сказала она. – Но учти: я буду заставлять тебя есть овощи и ворчать, если ты не моешь руки перед едой. И ещё – будешь чистить картошку каждый день. До конца жизни. Потому что у тебя хорошо получается.

– У меня не получается, – возразил Морган. – Кожура толстая, мякоти почти не остаётся.

– А ты тренируйся. – Нора встала. – Завтра в пять утра. На кухне. Грета покажет, как правильно. Не опоздаешь – получишь добавку борща.

Морган моргнул.

– Это... это приказ?

– Это приглашение. К столу. К жизни. К семье. – Она положила руку ему на плечо. – Выбирай сам. Но я надеюсь, что завтра в пять ты будешь на кухне.

Она ушла, оставив Моргана одного у камина. Он сидел, смотрел на огонь, и его лицо медленно менялось – не улыбка, нет. Что-то другое. Спокойствие. Как у человека, который наконец перестал ждать удара со всех сторон.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли удержаться. Не знал, не предадут ли его снова.

Но сегодня, впервые за много лет, он смотрел на огонь и не чувствовал холода. И это было больше, чем он смел надеяться.

А на кухне Грета, вытирая стол, буркнула Лотти:

– Этот тип будет завтра в пять утра? У него хоть совесть есть?

– Не знаю, – ответила Лотти, зевая. – Но если не придёт – я принесу ему чай сама. И пну. Ласково.

– Ласково пнуть – это оксюморон, – заметил Тобиас, проверяя замок на двери.

– Это драконья дипломатия, – парировала Лотти. – Не лезь.

Кайан обнял Нору за плечи, когда они поднимались в спальню.

– Ты думаешь, он останется?

– Он уже остался, – ответила Нора. – Просто пока не понял этого сам.

Она посмотрела в окно. Две луны висели над горами, заливая двор серебряным светом. В комнате Моргана на втором этаже горел свет. Он не спал. Сидел и смотрел на звёзды.

Впервые за долгие годы – без ненависти. Просто смотрел.

Глава 26

Глава 26

Прошло три месяца после того, как Морган впервые переступил порог «Драконьего когтя».

Агате исполнилось три месяца. Три месяца с того дня, как Нора впервые взяла её на руки – золотисто-чешуйчатую, с янтарными глазами и таким громким криком, что драконы-старейшины в Столице, по слухам, проснулись и переглянулись.

«Драконий коготь» давно оправился от запустения. Таверна снова пахла деревом, мёдом и надеждой. Грета охрипла от команд, Тобиас сбил руки о молоток, а Лотти уснула на мешке с тряпками, даже не добравшись до постели – впрочем, это было давно, ещё до родов. Теперь всё наладилось.

Агата спала в корзине у камина и не просыпалась даже от криков.

– Хороший ребёнок, – сказала Грета, глядя на младенца. – Спит, когда работают. Не то что некоторые.

– Ты про кого? – спросила Лотти, не открывая глаз.

– Про тебя.

– А я не сплю. Я отдыхаю с открытыми глазами. Это называется «контролируемое бодрствование». Йоги практикуют.

– Йоги практикуют, – согласился Тобиас. – А ты просто устала.

– И это тоже.

– Мы дома, – сказала Элинор, стоя на пороге с Агатой на руках. – Кайан, мы дома.

Он обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо, и осторожно коснулся пальцем щеки дочери. Агата открыла один глаз – янтарный, с вертикальным зрачком – и снова закрыла.

– Она тебя узнала, – сказала Нора.

– Или просто не захотела смотреть, – предположил Кайан.

– Это она в тебя. Ты тоже всегда не хочешь смотреть, когда я говорю что-то важное.

– Я слушаю. Просто делаю вид, что не слышу.

– Это называется «драконья защита от критики».

– Нет, это называется «выживание в браке с тобой».

Грета, проходившая мимо с ведром, остановилась.

– Вы двое, – сказала она. – Прекратите. Ребёнок вырастет и будет думать, что нормальные отношения – это когда мама с папой спорят на пороге.

– А разве нет? – искренне удивилась Лотти.

Грета посмотрела на неё. Лотти моргнула.

– Ладно, – сказала Грета. – Ведро само себя не выльет. А суп сам себя не сварит. У нас через час гости.

– Какие гости? – спросила Нора.

– Которые едут за тридевять земель, чтобы попробовать твой борщ. Не подведи.

* * *

Первые недели пролетели как один день. Агата росла – не по дням, а по часам, как это часто бывает с детьми, в которых течёт драконья кровь. В три месяца она уже уверенно держала головку, в шесть – сидела, в девять – поползла, и горе было тому, кто оставлял на полу что-то ценное.

– Она сегодня съела мой левый тапок, – пожаловался Тобиас.

– Съела или просто погрызла? – уточнила Нора.

– Не знаю. Тапка нет. Есть крошки. И маленькие чешуйки на месте преступления.

– Это не тапок, – сказал Кайан, осмотрев место происшествия. – Это был заменитель. Натуральная кожа драконов не интересует.

– Почему?

– Потому что она пахнет папой. А папу не едят. Даже в виде обуви.

Агата, сидевшая в углу с остатками тапка, радостно загукала и постучала игрушечной погремушкой по полу. Погремушка была сделана из старого половника – подарок Греты.

– У неё будет тяга к кухонной утвари, – заметил Тобиас мрачно. – Это опасно.

– Это наследственное, – вздохнула Нора. – Я в её возрасте любила играть с мясорубкой.

– Чем это кончилось?

– Я порезала палец. Бабушка сказала, что это первая жертва кулинарному богу. С тех пор я режу только овощи.

* * *

В год Агата сказала первое слово. И это было не «мама» и не «папа».

– Ням-ням, – произнесла она, глядя на ложку с пюре.

Элинор, услышав это, рассмеялась до слёз.

– Кулинарная порода, – сказала она. – Точно тебе говорю.

– Не «мама», – обиженно сказал Кайан. – Я с ней разговаривал каждый вечер. На драконьем. О высоком.

– Видимо, высокое ей не так интересно, как пюре, – пожала плечами Нора. – Это ты в неё. Ты тоже сначала любил поесть, а потом уже философствовать.

– Я философствую после еды. Это правильный порядок.

– Вот и она так же. Радуйся. Могло быть хуже.

– Что может быть хуже?

– Она могла бы сказать «Грета».

Кайан побледнел. Агата, будто поняв, о чём речь, радостно захлопала в ладоши и выдала:

– Гета!

– Это не считается, – быстро сказал Кайан. – Она просто не выговаривает.

– Она выговаривает ровно то, что хочет, – сказала Грета, выходя из-за угла. – Я ей нравлюсь больше, чем вы оба. И это правильно.

– Гета! – повторила Агата, протягивая ручонки к Грете.

Та подошла, взяла девочку на руки, и Агата тут же принялась изучать её вязаную кофту на предмет съедобности.

– Характер, – сказала Грета, аккуратно отнимая у ребёнка пуговицу. – Весь в бабушку.

– В какую бабушку? – уточнила Нора.

– В тебя, конечно. Я про себя – я прабабушка. По духу.

* * *

В два года Агата впервые добралась до кухонного стола самостоятельно. Нора вышла на минуту – вернулась и застала дочь сидящей в мешке с мукой, с банкой корицы в одной руке и с сырым яйцом в другой. Яйцо текло по голове.

– Мама, – гордо заявила Агата, – я сделала тесто!

Нора заглянула в миску. Там было нечто серое, комковатое, с явным перебором корицы и подозрительным хрустом, куда-то делась половинка яичной скорлупы.

– Это... хлеб? – осторожно спросила она.

– Это пирог! Для папы!

Кайан, вошедший следом, с минуту смотрел на результат кулинарного творения дочери, потом взял ложку, зачерпнул, отправил в рот, прожевал и с каменным лицом сказал:

– У неё талант. Маскировать вкус.

– Это какой вкус она маскирует? – уточнила Нора.

– Все. Сразу. Я не понял, что я ел. Но это было приключение.

– Папа, – Агата посмотрела на него янтарными глазами, – тебе правда понравилось?

Кайан сглотнул.

– Правда, дочка. Это было... познавательно.

Когда они вышли, Нора прошептала:

– У неё талант сжигать кухню. Как у тебя.

– Она не сожгла, – возразил Кайан.

– Ещё нет. Но вечером, после ужина, я проверю печь. Боюсь, что остатки этого «пирога» к утру отрастят ножки и уйдут в горы.

– Это была корица, – сказал Кайан. – Корица не отращивает ножки.

– Ты уверен? После того, что я видела в этой миске, я ни в чём не уверена.

* * *

В три года Агата впервые приготовила что-то сама. Под чутким руководством Норы она замесила тесто для печенья – кривое, неровное, с комочками, но сделанное с такой любовью и старанием, что все, кто его попробовал, единогласно заявили: это лучшее печенье в их жизни.

– У девочки талант, – сказал Морган, съевший целую тарелку. – Настоящий талант.

– Ты съел три тарелки, – заметил Тобиас. – Ты вообще завтракал сегодня?

– Нет. Ждал печенья.

– Чутьё у тебя, – одобрительно кивнула Грета. – Тоже талант. Оценивать, где еда, а где не еда.

– А где не еда? – спросила Лотти.

– Вон та тарелка, – Грета кивнула на пустую. – Еды там больше нет. А была.

Агата, услышав похвалу, зарделась и тут же принялась лепить новую партию. Тесто летело во все стороны, мука оседала на волосах, одежде и собаке, которая зачем-то забежала на кухню и тут же пожалела.

– Собаку надо помыть, – сказал Кайан.

– Сначала помой ребёнка, – ответила Нора. – Потом собаку. Потом кухню. Потом себя.

– А печенье?

– Печенье сгорит, если мы не вернёмся через десять минут. Так что шевелись.

* * *

В пять лет Агата спросила:

– Мама, а почему у меня глаза как у папы, а не как у тебя?

Нора присела перед дочерью:

– Потому что ты наполовину дракон, милая. Как папа. И как дядя Морган.

Агата задумалась на секунду. Потом расплылась в улыбке:

– А я могу дышать огнём?

– Нет, – быстро сказал Кайан из-за спины.

Агата уже вдохнула. И выдохнула.

Маленькая струйка пламени – не больше, чем от зажигалки, – ударила в занавеску. Занавеска вспыхнула. Лотти, мывшая пол в соседней комнате, примчалась с ведром воды.

– Я всё контролирую! – заорала Агата, пока Лотти заливала ткань.

– Ты подожгла занавеску! – крикнула Нора, хватая дочь на руки и отбегая к двери.

– Она была старая! – парировала Агата. – Ты сама говорила!

– Я говорила – старая, не значит «пора на выброс через огонь»!

Грета, появившаяся в дверях с половником, оглядела обгоревшую штору, мокрый пол, рыдающую Лотти и сияющую Агату.

– Вся в отца, – констатировала она. – Поджигательница. И не краснеет даже.

– А зачем краснеть? – искренне удивилась Агата. – Это красиво было. Мама, можно я ещё раз?

– Нельзя, – отрезала Нора. – Следующая занавеска – твоя копилка. И твоя совесть.

– А если у меня нет совести?

– Тогда – твоя копилка. И карманные деньги на месяц.

Агата задумалась. Потом выдала:

– А если я подожгу чужую занавеску? Её копилка или моя?

– Твоя, – сказал Кайан, не выдержав. – Идём, я объясню тебе правила пожарной безопасности.

– Ты умеешь?

– Нет. Но я дракон. Я умею дышать огнём. А значит, я эксперт.

– Эксперт по поджогам? – уточнила Лотти из-под ведра.

– Эксперт по драконьей этике, – поправил Кайан. – Это разные вещи.

– Ага, – сказала Грета. – Конечно. Так все поджигатели и говорят.

* * *

В семь лет Агата пошла в деревенскую школу. Дети дразнили её «чешуйчатой» и «драконихой». Первые три дня Агата ходила мрачнее тучи и отказывалась от обедов.

– Они меня не любят, – пожаловалась она Норе.

– Тогда накорми их, – посоветовала Нора. – Бабушка говорила: врага легче всего победить через желудок. Подкупить, конечно, нехорошо, но если они после твоих пирожков перестанут дразниться... кто об этом узнает?

На следующий день Агата принесла в школу целую корзину пирожков с драконьими ягодами. Собственной выпечки. С любовью. И с небольшим количеством магии, которая вышла случайно, когда она злилась на духовку.

К концу большой перемены дразнилок не осталось. Осталась очередь за добавкой.

– Это дипломатия, – объяснила Нора Кайану вечером. – Кулинарная. Дорого стоит, но эффективно. И никто не жалуется.

– А если бы они не подобрели?

– Тогда Агата подожгла бы их занавески, – вздохнула Нора. – Но до этого, надеюсь, не дойдёт. Пирожки вкуснее.

Агата, услышавшая разговор, высунулась из-за двери:

– Я могу и то и другое. Выбирать им. Я справедливая.

– Справедливый дракон, – сказал Кайан. – Это звучит как оксюморон.

– Это звучит как «я тебя породила, я тебя и убью», – вздохнула Нора. – Иди спать, Агата. Завтра в школу.

– А если я не пойду?

– Тогда я скажу Грете, что это ты съела её запасную клюкву.

Агата мгновенно исчезла в спальне.

– Чёрная магия, – сказал Кайан. – У тебя чёрная магия материнства.

– Нет, – улыбнулась Нора. – Это кулинарная дипломатия. В домашних условиях.

* * *

В девять лет Агата впервые попыталась обратиться в дракона.

Она долго стояла посреди двора, зажмурившись и пыхтя, пока Кайан давал инструкции:

– Расслабься. Почувствуй магию внутри. Позволь ей выйти.

Агата пыхтела. Потом пыхтение сменилось треском. Потом она открыла глаза.

Ничего не изменилось. Кроме одной детали: её правая нога от колена до пятки покрылась мелкой золотистой чешуёй. И только правая.

– Получилось? – с надеждой спросила она.

Кайан молчал. Нора молчала. Лотти, прибежавшая на шум, молчала. Даже Грета, высунувшаяся из кухонного окна, молчала.

– Получилось, – сказал наконец Кайан. – Частично.

– Частично – это как?

– Это... прогресс, – осторожно подобрал слова он.

Агата попыталась сделать шаг. Из-за чешуи нога не сгибалась в колене. Она запрыгала на одной ноге по двору, чуть не сбив Густава с корзиной яблок.

– Я дракон! – заорала она. – Я дракон на одной ноге!

– Ты калека на одну ногу, – поправила Грета. – Но стараешься. Молодец.

– А как сделать, чтобы чешуя исчезла?

– Расслабься, – повторил Кайан. – Ты слишком напряжена.

– Я не напряжена! Я счастлива! У меня драконья нога!

– Сядь, – сказала Нора. – Выпей чаю.

– Я хочу летать!

– Летать будешь, когда вырастут крылья. А пока – чай. С мёдом. И с печеньем.

Агата села. Чешуя на ноге медленно исчезла – сначала бледнея, потом тая. К концу второй кружки чая нога стала обычной.

– В следующий раз попробую обе, – пообещала Агата.

– В следующий раз сначала предупреди, – сказала Нора. – Чтобы я успела убрать посуду. И ковры. И кота.

– У нас нет кота.

– Будет, если ты продолжишь в том же духе. Кота заведу. Для страховки.

* * *

Однажды вечером, когда Агате было девять, она спросила:

– Мама, а какой был дедушка Генри?

Нора отложила ложку. За столом стало тихо – даже Грета перестала ворчать.

– Он был хорошим человеком, – сказала Нора, и на её лице появилась та особая улыбка, в которой смешались печаль и благодарность. – Очень хорошим. Мы прожили вместе больше сорока лет. Он научил меня тому, что любовь – это не только держать, но и отпускать. Когда он умирал, он сказал: «Не бойся быть счастливой. Если когда-нибудь тебе выпадет второй шанс – хватай его обеими руками и не оглядывайся».

– И ты схватила? – спросила Агата.

Нора посмотрела на Кайана. Потом на дочь.

– Я поскользнулась в бассейне и ударилась головой, – сказала она. – Так что скорее – упала. Но да. Можно сказать, схватила.

– Значит, дедушка Генри... он знал, что ты попадёшь сюда?

– Орион говорит, что знал. – Нора вздохнула. – Твой дедушка вообще много чего знал. И никогда не говорил. Берег меня.

Агата помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:

– Я назову своего сына Генри. В честь него.

Нора моргнула. Потом улыбнулась – светло, без печали.

– Он бы этого хотел, – сказала она. – Спасибо, дочка.

Кайан молча сжал её руку под столом. Грета, проходившая мимо, поставила перед Норой чашку чая – без слов, просто потому что чувствовала: сейчас нужно.

* * *

В двенадцать лет Агата уже вовсю помогала на кухне. Она умела чистить картошку почти без порезов, резать лук без слёз – драконьи глаза не боялись, и месить тесто так, что оно получалось воздушным, даже когда она злилась.

– У неё талант, – повторил Густав, глядя, как Агата колдует над очередным пирогом. – Настоящий. Я такого не видел с тех пор, как появилась ты.

– Она – твоя ученица, – сказал он Норе. – Твоя лучшая ученица.

– Моя дочь, – поправила Нора. – Сначала дочь. Потом ученица. Потом поджигательница занавесок.

– Я больше не поджигаю, – возразила Агата, не оборачиваясь. – Теперь я контролирую огонь.

– А прошлогодний инцидент с печью?

– Это был несчастный случай.

– Это был второй пожар за месяц, – вздохнула Лотти. – У нас теперь есть специальный человек, который следит за тобой на кухне.

– Я сама за собой слежу.

– Поэтому у нас и есть специальный человек.

Морган, сидевший в углу с книгой рецептов – он теперь отвечал за десерты, и это было, пожалуй, самое удивительное превращение из всех возможных, – поднял голову и заметил:

– Агата напоминает мне меня. В её возрасте. Только у меня не было семьи, которая следила бы за моими поджогами. И это к лучшему. Для неё.

– Ты жалеешь? – спросила Нора, обернувшись к нему.

Морган помолчал. Потом закрыл книгу.

– Уже нет, – сказал он. – У меня теперь есть вы. И этого достаточно.

Грета, проходившая мимо с кастрюлей, остановилась и буркнула:

– Надо же. Дожили. Тёмный Повар стал выпекать булочки и философствовать. Если расскажу кому в Столице – не поверят.

– А ты не рассказывай, – посоветовал Морган. – Пусть это будет наша семейная тайна.

– У нас уже столько семейных тайн, – вздохнула Лотти, – что скоро понадобится отдельный шкаф.

– Закажу, – сказал Тобиас. – У меня есть знакомый столяр. Он делает шкафы для тайн. С двойным дном.

– Серьёзно?

– Нет. Но теперь, когда ты спросила, я подумал: почему бы и нет?

* * *

Однажды вечером, когда Агате уже исполнилось двенадцать, и она превратилась в угловатого подростка с драконьими глазами и вечно перепачканными мукой руками, Элинор и Кайан сидели на скамейке перед таверной, глядя на закат.

– О чём ты думаешь? – спросил Кайан.

– О том, как странно устроена жизнь, – ответила Нора. – Я прожила семьдесят два года в другом мире. Вырастила детей, похоронила мужа, думала, что моя история закончена. А потом поскользнулась в бассейне, ударилась головой и очутилась здесь. В молодом теле. В чужом мире. Встретила тебя. Полюбила. Родила Агату. Обрела новую семью. Новый дом. Новую жизнь.

Она замолчала, глядя, как солнце медленно опускается за горы, окрашивая небо в золотисто-алые тона.

– Я не жалею, – сказала она. – Ни о чём. Даже о том, что поскользнулась в том бассейне. Потому что это привело меня к тебе. К Агате. К Лотти, Грете, Тобиасу, Густаву, Моргану. К этому миру, который стал моим домом.

Кайан взял её руку и сжал.

– Ты – лучшее, что со мной случилось, – сказал он. – Ты показала мне, что такое любовь. Что такое семья. Что такое дом. Ты научила меня готовить не просто еду, а счастье. И я благодарен тебе за каждый день. За каждую минуту. За каждую ложку твоего борща.

Нора рассмеялась.

– Борщ, – повторила она. – Всё началось с борща. И, кажется, борщом и закончится.

– Нет, – покачал головой Кайан. – Не закончится. Потому что Агата уже умеет его готовить. И когда-нибудь она будет готовить его для своих детей. А те – для своих. И так – бесконечно. Потому что любовь, вложенная в еду, не умирает. Она передаётся из поколения в поколение. Из рук в руки. Из сердца в сердце.

Агата, вышедшая на крыльцо с ложкой в руке, нахмурилась:

– Мам, твой рецепт борща – это какая-то магия. Я положила всё, как ты говорила: любовь, заботу, щепотку соли. А получилось... как у папы, когда он только начинал учиться.

– Ты забыла положить воспоминание, – сказала Нора. – Я всегда добавляю что-нибудь из прошлого. Хорошее, не грустное.

– Например?

– Например, как твой отец в первый раз чистил картошку и порезал палец.

Кайан поморщился:

– Я не порезал. Я слегка поранился.

– Кровь попала в суп, – вставила Лотти, протиравшая столы на веранде. – Я помню. Суп был с металлическим привкусом. Грета сказала: «Ученик должен страдать. Это делает еду честной».

Грета, услышав своё имя, высунулась из кухни:

– Я такого не говорила.

– Говорили, – хором ответили Лотти и Тобиас.

Грета фыркнула и скрылась обратно.

Агата тем временем зажмурилась, сосредоточилась – и капнула в кастрюлю что-то невидимое.

– Воспоминание, – сказала она. – Как вчера дядя Морган учил меня отличать поганки от шампиньонов. И перепутал. И мы потом два часа сидели над каждой. И смеялись.

Морган, сидевший в углу с кружкой эля, поперхнулся.

– Я не перепутал. Я проверял твою внимательность.

– Ага. И съел поганку. И лицо у тебя было зелёное целый вечер.

– Это был не зелёный. Это был драконий оттенок здоровья.

– Ты посинел, дядя Морган. Сначала посинел. Потом позеленел. Потом сказал: «Это тренировка». Я запомнила.

В кухне повисла тишина. Потом все рассмеялись.

Нора погладила дочь по голове и посмотрела на закат.

– Ну вот, – сказала она. – Внуки. Где только время берётся?

Кайан поперхнулся элем. Лотти захихикала. Морган отвернулся, но было видно, что он улыбается.

– Мам! – Агата покраснела. – Мне двенадцать!

– А мне, дочка, – вздохнула Нора, – если считать по-честному, уже под девяносто. Так что я могу себе позволить говорить неудобные вещи. Пойдём, научу тебя, как правильно румянить пироги. Без подгоревших боков. А то от твоего прошлого пирога драконы отказывались.

– Они не отказывались, они вежливо сказали «спасибо, мы на диете».

– Это и есть отказ по-драконьи.

Они ушли на кухню, оставив остальных досматривать закат. Из открытого окна потянуло свежей выпечкой – и в воздухе смешались запахи хлеба, мёда и той самой неуловимой любви, которую невозможно положить в суп, но без которой суп – не суп.

– Если эта любовь опять пригорит, – раздался из кухни голос Греты, – я ухожу в монастырь.

– В каком монастыре принимают с ворчанием? – крикнула Лотти.

– Ищу. Пока не нашла.

Кайан хотел что-то сказать, но Нора закрыла ему рот рукой, высунувшись из окна.

– Не порти момент, – сказала она. – Это называется «семейное счастье».

– С привкусом гари? – уточнил он.

– С ним и роднее.

КОНЕЦ КНИГИ