290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Созвездие мертвеца » Текст книги (страница 1)
Созвездие мертвеца
  • Текст добавлен: 29 сентября 2016, 03:19

Текст книги "Созвездие мертвеца"


Автор книги: Леонид Могилев






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Леонид Могилев
СОЗВЕЗДИЕ МЕРТВЕЦА

Я задремал. Вечером поздним, но не ночью еще, когда не нужно и опасно спать, сон этот зыбкий следовало отгонять, а я не остерегся, допустил до себя морок, хлебнул приворотного зелья…

Ничего, собственно говоря, и не снилось. Так, пустяки. Солнечный берег реки в Провансе, луга и тучные коровы, пасущиеся на них. Видеоряд этот для меня вроде бы совершенно обычен как для преподавателя французского языка в провинциальной школе. Да вот только никакая Франция мне не снилась уже лет двадцать…

Городок наш не на слуху. Таких в России неопределенно много. Казалось бы, что значит «много»? Легко пересчитать, внести в реестры и атласы. Но, во-первых, что это за страна такая Россия, и где ее естественные границы? В каких временах и на каких меридианах? А во-вторых, статус нашего городка неопределенный. Он находится на стыке трех районов. Население вроде бы достаточное для статуса городского, а вроде бы и нет. Так что и во всех трех районах городок побывал, превращаясь в поселок городского типа, воскресая и вновь попадая в реестры и атласы. Имя же свое менял ровно семь раз. Многие вожди и отцы-командиры имели честь быть увековечены в названиях городских улиц, площадей и набережной. Время вновь отмывало вывески и указатели, но прежние имена возвратились на стены домов не все. Так и живем, как в плацкартном вагоне, где на каждой полке свой исторический персонаж. У нас была великая эпоха…

Я говорю «наш», поскольку себя вне городка этого не мыслю. Тем более что под крылом ВПК он на моих глазах стремительно расстроился и прирос новыми кварталами. Попав сюда по распределению и мечтая вернуться в свой Питер, более не бывал в нем вовсе. А прошло ведь уже двадцать лет. А казалось бы – автобусом до райцентра, потом поездом, всего лишь пара суток – и вот он, город Санкт-Петербург. И пропади она пропадом, задолженность по зарплате. И крыша была бы над головой, и стартовый капитал для приобретения минимальной потребительской корзины. Но нам другое суждено…

…Я очнулся после полуночи. Мне предстояла еще работа в эту ночь. Тонкая стопка рефератов, которые требовалось к завтрашнему утру прочесть. Но прежде совершенно необходимо было выпить чаю.

Квартира моя однокомнатная, окнами на реку. Берег крутой, на противоположном берегу поле. Сейчас оно бело, поскольку середина января значится на календарях, и старый Новый год встречен уже. Это печально. Елка разобрана и вынесена, гости давно встали из-за стола и отправились по домам. Последние визиты нанесены, и год долгий и, очевидно, еще более несуразный, чем прошлый, угодливо заглядывает в окна. Окно кухни выходит во двор. Там песочница детская и скамейка. Еще росло дерево-тополь, но во времена борьбы с былыми символами и его спилили. Пух этот советский, по весне, был для кого-то непереносим. Мысленно блуждать по городку и его ближним и дальним окрестностям – не лучшее времяпрепровождение. Выйди за дверь, спустись на улицу – и с Богом. То ли дело Прованс…

…Но чайник уже обозначил пределы ближнего времени. Уже запотело окно – так долго кипела вода, и кипяток достиг чайных окатышей в большой чашке. Я закрываю ее блюдцем и оставляю на время.

Рефераты эти вне программы. Факультатив-с. Не хочешь – не пиши. Но семь душ все же набралось. Это просто удивительно, но в поколении, выбравшем пепси, оказались уклонисты.

Тёмы для рефератов свободные. Французская поэзия двадцатого века. Оказывается, была и такая. И что же мы имеем? Традиции и новаторство Гийома Аполлинера.

Реализм в поэзии Арагона. Поль Элюар. Герметизм в творчестве Рене Шара. Это уже слишком. Это и я знаю не очень. Это никуда не годится. И кто же сие сотворил? Естественно, мадемуазель Сойкина. Ребенок чудный и прекрасный.

Чай мой дозревает. Герметизм Рене Шара в изложении Ани Сойкиной мне не постичь без хлебного вина. Праздники тем и хороши, что остается некоторый запас. Покуда длятся перемещения местной интеллигенции из квартиры в квартиру, нужно держать в холодильнике початую банку консервированных огурчиков и граммов триста краковской колбасы. Есть задержка заработной платы или нет ее.

Ритуал совершен, и можно читать. «В отличие от Сен-Жон Перса и Пьер-Жана Жува Рене Шару чужды эпические интонации и поэзия укрупненных эпических форм…» Аня Сойкина в своем безумии остается добросовестной до предела. Она наверняка ездила в райцентр, перерыла подшивки журналов и… ничего не нашла. Но на каникулах она была в центре областном. Там библиотека старая и богатая. А фонд периодики пополняется даже сейчас. Она что-нибудь и из столиц выписала. Я учил ее языку, это единственное, что я умею делать. А она полюбила Францию. Я виноват перед всеми. Нужно любить пенек от тополя возле песочницы, куда никакие дети уже не заглядывают. Там песка нет. Францию любить не нужно. «Умер Рембо, и любовь продается с лотка…»

«Для Шара весьма значительны перемены, происходящие рядом: течение времен года, смена тени и света, узоры мха на камне, траектория полета птицы. Он рассуждает о понимании мира на языке сложной зашифрованной метафоры. Так каков же этот код?»

Прежде чем продолжить чтение реферата, я беру табурет, отыскиваю на антресоли подшивку «Иностранной литературы» за давний год.

 
Она перебирала дешевые иллюстрированные журналы.
Он говорил,
Как убивают хищника,
Или жалость.
Пальцами он коснулся
Другого берега,
Но небо опрокинулось так внезапно,
Что срезало голову орлу,
Сидящему на скале.
 

Я читаю комментарий к подборке, потом еще одну статью в монографии. Девочка, похоже, не списывала. Возможно, это какая-то книга, не попадавшаяся мне. Но Аня Сойкина необычайно талантливая девица, и ей не место в нашем городке. Ей нужно в хороший университет.

«Странная аналогичная ситуативность применительно к состояниям». Ну, про «поющий рот в ошейнике» мы знаем. Два параллельных русла… В одном ряды усложненных метафор, многие из которых являются, по сути, усложненными головоломками, в другом – цепочка мудрых наблюдений…

Я провел за чтением всю ночь. Я спорил со своей ученицей и соглашался с ней. Потом я забылся тяжелым предутренним сном без сновидений, так и не прикоснувшись к остальным работам. А наутро, почувствовав себя совершенно больным, остался дома.

Я давным-давно не включал говорящего ящика. Теперь время его пришло. Остановившись на кабельном канале, где бесконечная песнь песен, вступил в контакт еще с одним чудом техники – телефоном. День сегодня был простеньким. Две пары утром, одна после обеда и тот самый факультатив вечером. В последнее время я стал довольно часто уклоняться от общественно полезного труда, и был в этом не одинок.

Сергей Желнин

Вначале было слово. Не слово даже, а некая вибрация воздуха – сотрясение, фантом, мираж и иллюзия. Звуки складывались в слоги, слова какие-то неразборчивые, смысла которых понять было невозможно. Было и другое, нечто ближе и отчетливее. Постанывание и переворачивание с боку на бок. Наконец он различил целое слово, от первой до последней буквы, и слово это было злым и непристойным. Желнин веки поднять был не в силах, просто лежал, слушал. Большие голоса пришли откуда-то издалека, из-за дверей, а то, что есть где-то рядом двери и, наверное, за ними коридор, чувствовал интуитивно. Вот сейчас откроет глаза, встанет, оденется и отправится домой, на улицу Маршала Ватутина, дом сорок семь, квартира тринадцать, второй подъезд, первый этаж, налево… Вот и дверь открылась, пришел свет, люди вошли, важные, ступающие по половицам тяжело и уверенно, и запахло чем-то резким. Желнин очнулся…

Палата серая, на шесть человек, слева от него окно и на нем снизу красное суконное одеяло – неизбежный сквозняк проникает сквозь щели внутрь помещения, что совсем нехорошо. А еще более нехорошо, что лежит Желнин здесь, в казенном заведении, а не в своей квартире или другой, приятной и знакомой. Четыре места заняты, пятый постоялец въезжает сейчас на хромированной каталке, в окружении умелого и веселого персонала. Номера пятого, что еще не пришел в себя, снимают и тщательно укладывают на койку в противоположном углу. Желнин пока воспринимает окружающее лишь количественно-пространственно. Братья по несчастью на своих лежанках и персонал. Он снова закрывает глаза и неожиданно вновь засыпает. Дурь наркозная, тончайшая пыль в коридоре иного свойства, сон и забытье…

Накануне

– Лучший корректор – мертвый корректор, – подвел итог оперативки Слюньков, и все разбрелись по своим углам.

В тот день имели место быть, кроме главного редактора «Уездного вестника» Слюнькова, ответсек Козлов, высокий мужчина неопределенного возраста и диктаторских наклонностей, корреспонденты Аристов и Кучма (естественно, по прозвищу Президент) и два завотделами Синицина и Томилина, женщины, приятные во всех отношениях, приятные женщины. Остальные три боевые единицы отсутствовали по разнообразным важным причинам. Как и герой дня Кузьмич, допустивший фатальный промах, в результате чего начальство пожелало видеть его мертвым или не видеть вовсе, что вообще-то нехорошо. Суть дела состояла в том, что в рекламном модуле на первой полосе, за который взято было пятьсот долларов наличными, Кузьмич пропустил три «блохи», включая две цифры в номере телефона. Теперь рекламодатель совершенно справедливо потребовал вернуть деньги, не соглашаясь ни на какие извинения и бесплатные повторы. Деньги, естественно, были давно грохнуты. Долг по зарплате, тем не менее, уменьшился весьма незначительно, но Новый год, но старый Новый год, и не в деньгах счастье. Пикантность ситуации состояла в том, что фирма эта – полнокровные бандиты, о чем знали все в городе. То есть газете и лично господину Слюнькову включили счетчик.

Желнин чувствовал себя уже который день омерзительно. Грипп уже прошелся по нему, взбодрил организм. Затянувшиеся праздники здоровья не прибавили. Хворь бестемпературная и глумливая, каждый год подстерегавшая жителей уездного города, сменилась каким-то навязчиво болезненным состоянием. То ли пищевое отравление, то ли долгожданный цирроз. Но временами отпускало, и можно было строить краткие планы на ближайшее будущее.

Пакет молока, выпитый утром, составлял весь завтрак журналиста. Но лучше бы и такого завтрака не было. Он едва успел добраться до туалета, как его вырвало. На свое несчастье, он был человеком некурящим и, чтобы прийти в себя, оделся и вышел на улицу.

Вернувшись в редакцию, Желнин достал из стола пакетик чая и из вечно кипящего чайника нацедил полстакана желтой воды. Потом опустил туда «липтона», поболтал пластмассовой линейкой, выдавил до последнего коричневую жижицу, пакетик выбросил в урну для бумаг и, услышав, как тот сыто шмякнулся на дно, туда же отправил смятый в комок бумажный хлам, собранный по столешницам.

Чай, горячий и крепкий, вернул его к жизни. Можно было работать. Текст – совершенно бредовый. Опять гороскопы и прорицатели. Старик Нострадамус в новой ипостаси. Слюньков аж трясется от счастья, когда какой-нибудь прохиндей тащит ему нечто подобное. Но хуже всего то, что читатели, то есть потребители, начинают чтение номера именно с гороскопа. Написано гладко и правки почти не требует. Совершенно не вникая в смысл написанного, он принялся за дело и завершил бы его благополучно и вовремя сдал материал в набор, если бы тупая, уже привычная боль не стала разрастаться, превращаться в какой-то колючий и злобный шар.

Потом на диванчике, в компьютерном углу, он медленно всасывал воздух в горящее нутро, ожидая «скорую». От аппендицита, как правило, не умирают. Но и из правил бывают исключения. Желнину повезло, и под скальпель он попал вовремя.

– Давно болит? День, месяц? Раньше случалось? – завел свои служебные разговоры хирург.

– Лет десять, – проверещал Желнин. Говорить нормально ему было затруднительно.

Пациентом этой больницы он ранее не был, карты регистрационной на него не имелось, потому – анализы, кровь в пробирке и градусник под мышку. «Быстренько, быстренько» – и пальцы умелые на пояснице что-то разыскивают, придавливают, и опять боль; сестра его расспрашивает, радостно объявляет, что молодого журналиста они давно поджидали, и потом он про них все так хорошо напишет, а врач его забалтывал, весельчак…

Медсестра молодая и тоже дурашливая, теплой водой брюхо ему протерла и безопасной бритвой прошлась. Желнину это не понравилось.

– Лицо брить не будем? – поинтересовался он.

– И лицо, и голову, – подтвердила девка, однако слова не сдержала.

Чуть меньше чем через час он оказался на столе. Ремнями прихватили руки, потом ноги. На часах круглых, больших, что на стене, перед глазами ровно три.

– Начнем, пожалуй, – объявил хирург Костя и иглу шприца вогнал в брюхо Желнина в первый раз. Местная анестезия – вещь хорошая. Понемногу часть плоти его, заключенная в бесчувственный кокон, исчезала, растворялась, таяла, и, когда холодная сталь вошла внутрь, он только услышал звук разрезаемого папье-маше.

Больно стало позже, когда обнаружилось, что отросток этот взбунтовавшийся расположен как-то неудачно, не очень хорошо. Это Желнин понял по репликам и редким междометиям. Когда сорок минут прошло и он прослезился, Костя сказал: «Ну что, брат, придется поспать немного».

Наркоза он не хотел. Он боялся его с детства. Однако это произошло. Зыбкое и недоброе во благо его и для пользы.

От перемены мест слагаемых сумма может измениться.

– Пить нельзя сутки. Иначе умрешь, – сказал сосед, что слева, лысоватый мужик, примерно в полтинник возрастом, худой, в красной майке.

– А я бы выпил.

– Нельзя, брат. Губы, хочешь, смочу?

– Не хочу.

– Успели.

– Что успели? Кто?

– Резуны.

– Кто такие?

– Волшебники в белых халатах.

– Что успели?

– Не лопнул в животе аппендикс. А мог.

– А ты откуда знаешь?

– А я все тут знаю. Уже полтора месяца. Перитонит в последней стадии. Не успели.

– И что?

– Два надреза. Промывали живот. Чистили. Срастается тяжело. Не повезло.

– А мне повезло?

– А черт его знает. Это мне повезло.

– Так тебе повезло или не повезло?

– Я безработный. Зубы на полке. А тут кормят. Скромно, но аккуратно. И простыни меняют.

– Ты бомж, что ли?

– Зачем? Просто оголодал немного. А ты писарчук?

– Он самый.

– Я читал. Я всю вашу газету прочитываю.

– И что?

– Конечно, не «Юманите диманш».

– А ты откуда знаешь?

– Я раньше покупал. Красивая.

– Картинки, что ли, смотрел?

– Точно. И со словарем читал.

– Ты кто вообще?

– А по мне не видно?

– По виду ты слесарь.

– Точно. Пятого разряда.

– С «Сокола».

– С него родного.

– Так у вас же своя поликлиника и больница в области.

– Была.

– Все ясно.

– Еще не все. Тебе бы постель переменить.

– Я же только лег.

– Я в кромешном смысле.

– Не понял.

– У тебя койка несчастливая. Она раньше в другой палате стояла. У тяжелых. Два жмура. На ней никто не хотел спать. Тогда распорядились сюда переставить. Здесь летальных исходов не наблюдается.

– Ну и что?

– И сразу жмур.

– То есть?

– Мужчина в полном расцвете лет. Заражение. Обширный абсцесс.

– И теперь я здесь? Четвертый?

– Пятый.

– То есть?

– На койке этой еще медсестра кончилась. Давно, правда.

– От заражения?

– От любви. Таблеток даванула. Ты, стало быть, пятый.

– Спасибо на добром слове.

– Как только привставать можно будет, мы тебя перетащим. Силовым способом. Иначе никто не позволит. А тут самозахват.

– Накажут.

– Кто тебя накажет?

– Костя.

– Тут повыше Кости есть начальники. Думаю, завтра к вечеру тебя аккуратно переведем. Если койка будет. Одна пустая.

– А если не будет?

– Дождемся момента.

– Так другой кто-то будет на плохом месте.

– Другой пусть. А тебе еще статьи писать. Хочешь, я туда лягу?

– Нет, зачем? Тебе на «Соколе» трудиться. Когда станки запустят.

– Думаешь, запустят?

– А куда они денутся? Военная угроза приближается. Противостояние.

– Вот это по-нашему. По-рабочему.

Потом была ночь. Желнин от укола отказался. Ему было намного легче, чем до операции. То, что он принимал за неполадки в желудке, оказалось гораздо проще и устранимее. Теперь только нытье в распоротом и сшитом боку, не боль уже, а так – предчувствие скорого освобождения от нее.

Ночь как ночь. Разнообразный храп и постанывание. Те, кто ходит, путешествуют по всегдашней необходимости в конец коридора, возвращаются, укладываются, от этого просыпаются другие, опять засыпают, но кто-то проходит по коридору, и все начинается сначала. Больница.

Утром Желнина осмотрел Костя, отчего-то развеселился, спросил сестру о температуре, подержался за спинку кровати, чего-то той же сестре велел и отправился по другим неотложным делам.

Судьба благоволила к заговорщикам. Часов около восьми вечера, после обхода, с помощью Мощеного Михаила (бывают же чудесные фамилии), говоруна в красной майке, он привстал, оказался на ногах и медленно, аккуратно, едва переставляя ноги, перешел на другое присутственное место, где так же со всеми предосторожностями улегся. Затем аккуратно выпил глотка два теплого, несладкого чая. Новое место ему неожиданно понравилось. Он лежал лицом к окну, уже давно стемнело, и падающий снег переливался в бликах близких фонарей.

Ночью дежурила другая смена, и на нехорошее место положили какого-то молодого мужика, студента, крупного и совсем недавно бывшего розовощеким. Маневр можно было считать успешно завершенным.

…Парень очнулся часов около пяти. Желнин даже совершенно точно потом смог назвать время. Он уснул только что, проснувшись, не мог понять, сколь долго маялся в предбаннике сонном, в прихожей непостижимого, дающего нам отдохновение и Знаки…

Белых халатов давно никто в больничке не носил. По какому-то гуманитарному каналу, вместе с пайками и лекарствами, пришли халаты цвета морской волны. Униформа. «А что, если бы всех врачей, нянечек, медсестер и поварих одеть в кумачовые халаты?» – подумал Желнин и рассмеялся от лихого видения. А сон ему снился какой-то мутный, непонятный, хотелось одновременно и забыть его, и вспомнить, потому что был он каким-то образом важен. А очнувшись, он увидел белое пятно в палате, то есть халат столь милый и привычный. Он еще не всех знал в больничке. Это, должно быть, какой-то новый дежурный врач или медбрат. Свет в палате он не зажигал, только дверь приоткрыл, отдернул еще слегка занавеску, и свет фонаря ближнего упал на тумбочку, подушку, руки ночного повелителя спящих и бодрствующих, ждущих выздоровления. Ночной смотритель, ангел белый, обломил колпачок на ампуле, тонкое жало шприца и фонтанчик невидимый поднял на уровень глаз, похлопал лежащего по плечу, рукав ему слегка подзакатал, сделал укол, аккуратно сложил ампулку пустую, шприц, ватку в чемоданчик. Потом пощупал лоб пациента, пульс посчитал, удовлетворенно хмыкнул, оглядел палату и так же аккуратно вышел, затворив за собой дверь. Потом Желнин уснул уже основательно и проснулся только часу в десятом. Разносили завтрак. Ему поставили на стул теплый чай, полстакана кефира. Чай он выпил не торопясь и стал ждать дальнейшего исполнения желаний. То есть срастания шва, рентгена, последующего удаления нитки, которое должно было произойти уже потом, после того, как он покинет это богоугодное заведение. Потом ему был положен бюллетень, но это для настоящей халтуры не помеха. А три материала он должен был сделать к концу месяца. Писал он легко и интересно. Копейка водилась не обильная, но и не совсем маленькая. Приступ аппендицита, неожиданный, несвоевременный, но от сумы да от тюрьмы…

На этот раз обход проводил главврач Малахов, Андрей Константинович, и сразу стало ясно, почему все здесь смешливые и ироничные. Каков начальник, таковы и остальные. Лет шестьдесят было главврачу, и ему вовсе не нужно было ощупывать и разглядывать пациентов. Ему достаточно было на них поглядеть. Например, такие запростецкие и пустяковые пациенты, как те, что оказались собраны в этой палате номер три. Потому Андрей Константинович, вполуха слушая Костю и оглядев быстренько всех пятерых, только возле Желнина задержавшись, прямиком отправился к коечке ночного новичка, где мгновенно обнаружил, что тот мертв. А наверное, не главврач на утреннем обходе должен обнаруживать мертвеца в «легкой» палате. Мощеный сделал знак Желнину, схватился за голову, потом руки развел.

Смерть в больнице – дело заурядное. Но на этот раз все происходило не совсем так, как всегда. Прежде всего, о том, что произошло, Желнин с Мощеным догадались только по некоторым репликам. Остальные три их товарища по несчастью существовали будто в другой реальности и ничего не поняли вовсе. Один лакал бульон, другой жевал что-то из передачи, а третий и вовсе спал.

Укладывали на скорбную тележку и выкатывали Ваню Митрофанова – а именно так звали бедолагу – без причитаний и излишних телодвижений. Мало ли зачем везут больного, а лицо прикрыто – ну и что. В палатах обход, и все на местах. То есть некоторая конспирация была соблюдена. А потом из палаты вызвали Мощеного. Он все не возвращался, а примерно через полчаса после его ухода пришел дилижанс и за Желниным. Он бы и сам доковылял с чьей-нибудь помощью в другой конец коридора. Он сам оказался нужен Малахову. И вовсе не по причине своих починенных кишок. Прямо в кабинет Желнина провезли. Вернее, в предбаннике помогли сойти с каталки и прошлепать внутрь. А затем Малахов дверь закрыл. Мощеный сидел тут же, бледный и задумчивый.

– Как, Сережа, самочувствие? – спросил Малахов первым делом.

– Ничего. Кушать хочется.

– Кушать – это хорошо. Кушать – это завтра, во второй половине дня. Немножко каши. А послезавтра хорошо покушаешь. Сидеть не больно? Нормально все?

– Не болит вроде.

– Это хорошо. От вина отдохнешь. В праздники-то взял лишку?

– Естественно.

– Ну вот и славно. Ты вот скажи-ка… тот человек, что ночью приходил, как выглядел?

– Да вам, наверное, лучше знать.

– Почему ты так решил?

– Вы что, своих людей не знаете?

– Видишь ли, Сережа, у нас практиканты.

– И что, угробил практикант человека?

– Ну, не угробил, но и не помог. Мы разберемся.

– Халат белый, высокий, худой, лицо тонкое. Аккуратный.

– Почему так решил?

– Он укол сделал и шприц в чемоданчик сложил, и ампулку, и головку стеклянную. И двигался аккуратно. Не как…

– Не как врач?

– Да.

– Ну, врачом ему уже не быть. А во сколько он вошел?

– Четыре сорок пять.

– Проснулся и посмотрел на часы?

– Вот именно. Я заснул только что. А потом проснулся. Когда открывается дверь, поток воздуха меня достает.

– Интересно. Так и простудиться недолго. А болеть вам сейчас не след. Кстати, паспорт ваш где?

– Дома. Карточка аккредитационная.

– Да-да. А вот друга вашего, господина Мощеного, выписываем.

– Жаль.

– А мне вот не жаль. А ведь это он вас надоумил коечку поменять?

– Да я сам.

– Будет вам, будет. Коечка-то несчастливая. Мы ее все же на склад отнесем. В подсобку.

– Можно идти?

– Куда торопитесь, Сережа?

– Домой. В палату.

– Палата ваша теперь другая. Вас сейчас на другой этаж поднимут.

– В лифте?

– В лифте.

– А…

– Все принесут. С товарищем попрощайтесь.

– Прощай, Мощеный.

– До свидания, Желнин. Не принести ли тебе, Серега, пивка? Ему когда можно?

– Месяц после выписки нельзя алкоголя и острого. А пока нельзя даже фруктов. Кисломолочные можно. Йогурты. У тебя, Сергей, дома-то что?

– Дома ничего. Друзья, шелкоперы.

– Вот. Пусть они тебе и паспорт принесут. Потом. Для выписки. А пока отдыхай. Я сам позвоню в газету. Все у тебя хорошо. Только вот аппендикс свой переносил. Что же раньше не обращался?

– Думал, желудок.

– Думать – это хорошо. Это полезно.

Новая палата Желнина оказалась непростой. Одноместный люкс районного масштаба. Маленький цветной телевизор, филодендрон в кадке, кнопка вызова врача. Серега Желнин был человеком тертым. Кое в чем разбирался, а, следовательно, это ему понравиться не могло. Малахов пришел несколько позже.

– Как самочувствие?

– Хреновое.

– То-то же. Дела-то твои, парень, хреновей не придумаешь.

– Щипцы, что ли, в животе забыли?

– Я вот анализы сделал Чекмареву Василию Адамовичу.

– Это кому?

– Это тому, который гостей принимал ночью.

– Так его же по-другому звали.

– Звали его именно так. Бардак вселенский коснулся и нашего богоугодного заведения. Менялись люди, уволилась девочка, карточки перепутали, фамилии не те. Черт знает что.

– Вы хотите сказать…

– Вот именно. К тебе это приходили ночью. И укол тебе делали. Только не укрепляющий, а наоборот.

– Киллер, что ли?

– Это уж тебе видней. Деньги, что ли, не отдал?

– Какие у меня деньги…

– Ну журналистское расследование затеял?

– Какие у нас расследования. Все поделено и оприходовано. Что я, враг себе?

– Ну подумай.

– О чем?

– Из-за тебя человека убили. И про это никто пока не знает. Чекмарев – студент далекого отсюда вуза. Родители его вообще на Сахалине. Схватятся не скоро. Время есть.

– У кого?

– У всех. А ты лежи пока. Лежи и молчи. Ты теперь и есть Василий Адамович Чекмарев. Ну на несколько дней.

– Шутите?

– Ты жить хочешь?

Лежал он теперь головой к окну, и ночное броуновское движение снега можно было наблюдать, только если сесть. Рамы здесь были выкрашены, щели заткнуты ветошными дранками и заклеены липкой лентой. Занавески двойные. Но смотреть в окно Серега Желнин разлюбил. Он, быстро приходя в кондиционное состояние, столь же прытко пытался выстроить новую систему координат и определить свое место в ней. У него не было причин не верить Малахову. По пустякам простого человека в спецпалатах не прячут. А на следующий день, точнее, ночь случилось и вовсе экстраординарное. Малахов вошел явно встревоженный и не один. Хирург Костя выглядел не лучше.

– Ты жить-то хочешь? – спросил главврач.

– Опять вы за свое.

– Ругаешься – значит, хочешь.

– Гостей ждете?

– Ждем. И тебе придется спрятаться. Вставай помалу.

Желнин мог уже ковылять слегка. Шов срастался. Но возникали проблемы другого рода. Ночь. Коридор. Опасность. Малахов привел его к лифту, вызвал кабину, они прошли внутрь, двери захлопнулись. Малахов нажал последнюю кнопку в ряду. Значит, не первый этаж, а подвал. Наверное, надежное место.

Костя ждал их уже внизу. Коридор с тусклой лампочкой, кафель белый на стенах, удушливый запах формалина. Дверь заперта, и Малахов вынимает из кармана огромный какой-то ключ, поворачивает в скважине.

– Приляг пока тут.

Стол мраморный, чистый, опять белый кафель и холод иных времен. Желнин догадался, что там, за следующей дверью.

Костя с Малаховым сняли с него «домашнюю» униформу, пижаму, тапочки и переодели в скорбную сатиновую хламиду, как и положено в морге.

– В какую руку его кололи? – спросил Малахов.

– Дайте сообразить. Стоял тот мужик слева. Левая рука у студента чуть подвернута была. В правую. В сгиб.

– А тебя куда сестры кололи? В какую руку?

– В левую.

– Вот мы тебя сейчас в правую и уколем. Чтобы полная иллюзия трупа.

– Что меня, щупать, что ли, будут?

– Если пощупают, тебе конец. И нам, пожалуй. Ты уж постарайся не приходить в себя не вовремя.

– А кто это будет?

– Кто-то из тех, кто тебя знает. И еще люди.

– Бандиты, что ли?

– Бери, парень, выше. Из чека.

– Шутки шутите.

– Районный начальник ФСБ звонил. Хотят посмотреть на труп.

– Хотеть невредно.

– Давай руку.

Минуты через две Желнин уснул. Малахов с Костей положили его на заранее приготовленное место и нацепили на ногу бирку с фамилией и регистрационным номером…

Живой человек, хотя и спящий, скажем так, сильно спящий – а вкололи Желнину дозу на пределе допустимого, – все же отличается от мертвого. Достаточно потрогать за теплую пятку. Малахов пока вне подозрений. С чего это ему в дело такое ввязываться? После того как они с Костей Желнина уложили, Малахов лично занялся режиссурой – тальком припудрил румянец, тапочки больничные снова надел на него, а подумав, и на всех остальных отмучившихся. Для единообразия. Не положено тапочек трупам – а у него свой монастырь. Пожалуйста, со своим уставом не ходите.

Гости появились в условленное время. Их было четверо. Три человека неопределенно цветущего возраста, красивые мужчины с признаками интеллекта на лицах. Двое явно в более коротких отношениях, очевидно, работают по одному направлению, и один чуть повыше и помоложе, с родинкой на правой щеке. Малахов не знал, что Мощеный столкнулся с группой в коридоре, совершенно случайно. После он сам подошел к доктору и сказал, что тот, с родинкой, по походке, росту и сутулым плечам очень похож на того ночного гостя, сделавшего инъекцию. Вошел он в больницу совершенно свободно, как будто так и надо. В прошлый раз его никто, как оказалось, не видел. Через незапертую дверь черного хода проник и, так как, очевидно, прекрасно знал план помещения, прошел в палату и мгновенно вышел. В это самое время дежурную с этажа вызвали к телефону, который в кабинете дежурного врача. В коридоре телефон в это время почему-то не работал. Может быть, еще кто-нибудь совершенно случайно видел исполнителя приговора в щелочку, в дверь незакрытую, но значения не придал. Спокойствие олимпийское. Таких вот берут в космонавты.

Рядом с ними девочка лет пятнадцати. В морге, естественно, первый раз в жизни. Посмотрела на весы, хотела, может быть, спросить, но не решилась. Он бы мог объяснить, что взвешивают на них внутренние органы. И зачем вот этот таз и вот то ведерко, тоже можно было бы рассказать. Мужчинам это все явно не в диковинку.

Вошли они в скорбное помещение, огляделись. Тот, что старше званием, остановился в нерешительности, Малахова рукой придержал. А тот, что с родинкой, после некоторого замешательства возле Желнина остановился. Нужно сказать, что отдаленное сходство с Чекмаревым у него было. Волосы у того и другого густые, темные. Лежал Чекмарев тогда на спине. Лица после операции у всех осунувшиеся, неуловимо похожие, и в палате свет выключен. Малахов позаботился о том, чтобы и здесь, в блоке, киловатт убавить – одну лампочку поменял на перегоревшую, другую на сорок ватт. Лишь бы руками не трогали и не переворачивали на бок. Ума хватит. Но ситуацию спасла девочка. Ее, как он догадался, привели для опознания. И у нее-то нервы и не выдержали. Желнина она опознала, боднула головой, горлом как-то сказала: «Он» – и медленно стала оседать. Обморок.

Малахов нашатырь держал наготове. Обычная история. И вся компания помещение покинула. Потом в кабинете Малахова еще посидели. Старший по званию звонил по телефону, короткими фразами переговаривался с кем-то, еще более старшим. Наконец девочка пришла в себя. Чаю выпила сладкого, слезу пустила, и ее увели. Заурчал мотор под окнами, и все. Малахов посмотрел на часы. Желнин еще минут сорок «поспал», Костю вызвал, и они пошли Желнина возвращать к жизни.

– Вставай, парень. Простудишься.

Его мутило, голова кружилась. Трупов имелось в наличии три. Четвертый пока не состоялся. Желнин оглядел свое новое место пребывания и остался им недоволен.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю