Текст книги "Улица Вокзальная, 120"

Автор книги: Лео Мале

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Я предоставил ему возможность вволю насладиться моим восхищением, а затем спросил:

– Итак, все разъяснилось?

– Ну да, все разъяснилось.

И он вновь погрузился в восхищенное созерцание, на сей раз – собственной персоны. Видимо, он и в самом деле чертовски переутомился за этот день.

– И следствие, что называется, закончено?

Он раздраженно присвистнул.

– В отношении Карэ-Жалома – да. Но мы продолжаем разыскивать Виллебрюна – это вышедшее на свободу привидение. Убедившись, что он – инициатор убийства, мы допрашиваем его бывшего сообщника, похитителя дамских сумок. Поначалу тот сразу признал в Жаломе старого друга-приятеля. Но потом словно язык проглотил. Твердит, что знать ничего не знает о своем бывшем главаре. – Он взглянул на часы и неприятно хохотнул. – Впрочем, еще не так поздно; утро вечера мудренее; может быть, завтра у него развяжется язык. Еще кофе?

– Да. И если можно, полную порцию сахара.

Он охотно выполнил мою просьбу, фальшиво насвистывая мотив популярной эстрадной песенки, являя собою умиротворяющее зрелище довольного всем человека. Ни за что на свете не пожелал бы я себе такой эйфории.

...Проснулся я в госпитале, проведя несколько часов в беспокойнейшем сне, к которому кофейный эрзац комиссара не имел никакого отношения.

Покинув чуть свет полицейское управление, я не решился беспокоить Марка, и Бернье услужливо вызвался проводить меня. Несмотря на его присутствие, ворчливый сторож обозвал меня пройдохой.

На следующий день, едва я собрался подтвердить справедливость этого прозвища, в очередной раз замыслив улизнуть, как медсестра передала мне, что меня срочно вызывают в контору.

– Вовсе не за тем, чтобы устроить вам головомойку, – добавила она, заметив мою нерешительность.

И так как эта женщина являла собою органичную неспособность ко лжи, то я объявился в конторе. Там меня поджидал какой-то чин. Пренебрегая элементарными нормами гигиены, он грыз авторучку.

– Итак, курс лечения закончен? – осведомился он.

– Да.

– Тогда собирайтесь в Париж. Отбываете сегодня вечером. Литерный поезд для репатриантов с визой немецкого командования проследует сегодня ночью через Лион. Вы поедете на нем. Вот ваше демобилизационное предписание и двести франков.

– Дело в том, что...

– Только не говорите мне, что вам здесь понравилось. За все это время вы не провели в госпитале и двух часов.

Я начал было объяснять, что мне полюбился не столько госпиталь, сколько город. Нельзя ли отсрочить отъезд? Мне столько еще нужно успеть сделать. Он ответил с раздражением, что находится здесь не для того, чтобы поощрять всякие там шуры-муры, что, если я хотел остаться в Лионе, мне надо было сообщить об этом заблаговременно, что немыслимо предугадать все мои причуды, как, впрочем, и переделывать уже оформленные документы ради одного только моего удовольствия. А если мне так уж полюбился Лион, придется сразу же по прибытии на место позаботиться об обратном пропуске.

– Отправление поезда в двадцать два ноль-ноль, – отрезал он.

То есть дал понять, что бюрократическое решение необратимо и обжалованию не подлежит.

Я помчался на ближайшую почту, чтобы задействовать все свои связи для отсрочки отъезда.

Но, предъявив документы и назвав номер телефона комиссара Бернье, я неожиданно аннулировал заказ. Я вдруг подумал, что, в конце концов, у меня хватает дел и в оккупационной зоне, а чтобы их все переделать, нужно вернуться в Париж.

Я поделился новостью с Марком Кове, и мне пришлось пересказать ему во всех подробностях наш разговор с Бернье. Я костьми лег, чтобы не дать ему тут же приняться за статью. И пообещал к вечеру дополнительную информацию.

Большую часть дня я провел в хождениях по барам, встречаясь с парнями, промышляющими контрабандой.

Я искал сигареты «Филип Моррис» для мэтра Монбризона. Он проявил по отношению ко мне истинное благородство, и этим подарком я хотел выразить ему свою признательность. Но нигде не посчастливилось мне раздобыть эти престижные сигареты. Пришлось удовлетвориться сигарами. Он не употреблял эту отраву, однако оказался достаточно деликатным, чтобы любезно принять их. Ему я также счел своим долгом поведать об этом деле. Не менее двадцати раз прерывал он меня: «Потрясающе!»

– До встречи в Париже, – сказал я на прощание.

– Непременно. Только когда? Я по-прежнему сижу без пропуска. Этому нет конца. Я знаком кое с кем из полицейских, но все они относятся к разряду vulgum pecus ³3
  Рабочая скотинка (лат.).


[Закрыть]. То есть не пользуются никаким влиянием. И все это тянется и тянется...

– Вы правы. Это даже хорошо, что у меня появилась возможность воспользоваться литерным поездом.

Последний визит я нанес Жерару Лафалезу.

– Отбросьте эту вашу скованность, – обратился я к Луизе Брель, чистосердечно протягивая ей руку. – Ведь я же не людоед.

Помирившись с ней, я попрощался с глазу на глаз и с ее шефом. От него я позвонил комиссару.

– Партию в покер нам придется отложить. Во исполнение приказа пока еще не упраздненных военных властей этой ночью я отбываю в Париж. Я вам ведь больше не нужен? Кстати, как поживает наш карманник?

– Пришлось временно прервать допросы.

– Что вы говорите? Не иначе как по ходатайству тюремного врача? Смотрите, не угробьте его.

– Такие на редкость живучи. Счастливого пути.

В двадцать один тридцать в сопровождении Марка я отмерял шагами мокрый асфальт седьмой платформы. Корреспондент «Крепюскюль», которого я держал на диете более или менее отдаленных посулов, хранил молчание. Ледяной ветер, предвестник снегопада, прорывался через вокзальные витражи, не привнося радости в ожидание. Полутемный, холодный, голодный буфет не прельстил ни меня, ни Марка. Мы молча шагали взад-вперед по платформе, кутаясь в пальто.

Наконец прибыл литерный. Стоянка – две минуты. Я отыскал свое место и устроился без особых неудобств.

– До свидания! – крикнул Марк. – Поминайте меня в своих молитвах.

Часть вторая. ПАРИЖ

Глава I. ВОССТАНОВЛЕНИЕ СВЯЗЕЙ

Добраться до двери собственной квартиры и открыть ее оказалось не бог весть каким хитроумным делом. Предупрежденная шестым чувством о дне и часе моего возвращения, консьержка поджидала меня у входа на лестницу. Она вручила мне стопку писем, пылившихся в ее чулане со дня окончания «странной войны»; сообщила, что выполнила все формальности, необходимые для подключения к моей квартире электричества, телефона и т. п. Поневоле пришлось обменяться с ней банальными репликами о моем пребывании в плену. Покончив с этим, я в два прыжка одолел четыре этажа.

В своей квартире я освоился быстрее, чем ожидал. Умылся, побрился, приложился к старой верной подруге своей бутылочке, с сентября 1939 года терпеливо поджидавшей под кроватью моего возвращения, и взялся за телефон.

Вращая диск, я думал о том, как славно предаваться этому занятию без обязательного предъявления свидетельства о рождении. «Алло», – прервал мои медитации безликий женский голос.

Я попросил позвать к телефону господина Фару. Мне ответили, что его нет на месте, но что если у меня к нему какая-то просьба, то ее охотно ему передадут. Я попросил секретаршу сообщить инспектору, что Нестор Бюрма в Париже. И оставил номер своего телефона.

В поезде я провел бессонную ночь. И потому завалился спать.

Наутро я вернулся домой с охапкой газет и журналов. Самых разных: общественно-политических, литературно-художественных, включая журналы мод и косметики. Я питаю некоторую слабость к обворожительным изданиям этого рода.

Первую половину дня я провел за чтением в ожидании звонка Фару. Звонка не последовало.

Просматривая «Элегантность. Очарование. Светскость», я узнал, что доктор Юбер Дорсьер также освободился из концлагеря. Он был избавлен от бюрократических проволочек, сопутствующих оформлению демобилизации, и уже несколько дней как жил в Париже. «Косметологический кабинет Э. О. С. счастлив довести до сведения своих очаровательных клиенток, что прославленный хирург-косметолог...» и т. д. Роскошный журнал сообщал и адрес Дорсьера. Я переписал его. Потеряв адрес жены Дезиля, я надеялся, что он мне его возобновит.

Я просмотрел разделы внутренней и внешней политики, военные сводки, рубрику черного рынка, а также объявления, стараясь напасть на то, которое ищу на протяжении вот уже двадцати лет: «Мэтр Тартемпьон, нотариус Бузига, просит г. Бюрма (Нестора) незамедлительно связаться с его конторой по вопросу о наследстве, оставленном ему его американским дядюшкой», – разумеется, не нашел и скомкал всю эту писанину. Был полдень.

Я облачился в милый моему сердцу старый костюм фирмы «Принц Галльский» (броский, но отнюдь не эксцентричный), сходил пообедать, вернулся, просмотрел скопившуюся почту. В два часа раздался телефонный звонок. Но это был не Флоримон Фару, а Жерар Лафалез:

– Наш друг стал жертвой небольшого дорожного происшествия, которое на несколько дней прикует его к постели, – звучал далекий голос. – Его сбила одна из тех редких машин, что попадаются еще на наших улицах.

– А это не инсценировка?

– Нет. Когда ему станет лучше, я позвоню. Мои связи это позволяют... правда, не слишком часто.

– Хорошо. Спасибо. У меня как раз будет время осмотреться.

Не вешая трубку, я попросил соединить меня с комиссариатом полиции.

– Я бы хотел поговорить с месье Фару, – сказал я.

Бесстрастный голос поинтересовался, кто его спрашивает. Я назвал себя. Меня попросили подождать. Через минуту я услышал знакомый, с присвистом голос моего друга.

– Вам повезло, – сказал он. – Я забежал буквально на секунду и тут же убегаю... Никак не мог выкроить время позвонить вам. Да, да, мне передавали.

– Не могли бы мы встретиться, скажем, через час?

– О! Совершенно исключено, старина. В лучшем случае – вечером. Дел по горло. Это что, срочно?

– Все зависит от вас. Надеюсь, вы получили мое письмо по поводу Лионской улицы?

– Получил.

– Ну и как, есть что-нибудь новенькое?

– Нет. Я бы даже сказал...

– Тогда будь по-вашему. Готов подождать. Схожу в кино. Только сначала договоримся о встрече. Может быть, в девять у меня? Здесь нам никто не помешает. Идет? Да, у меня тепло. Подключаю электрообогреватель к счетчику соседа.

– Договорились. А вы изменились в плену. Стали разговорчивее...

– Я? Не может быть. Во всяком случае, комиссар Бернье другого мнения.

– Комиссар Бернье? Кто это?

– Ваш лионский коллега, завидующий безработным. Он делает все для того, чтобы раньше времени уйти в отставку.

– И вы не препятствуете ему в этом?

– С чего бы это я стал ему помогать? Вы же знаете мое отношение к полицейским.

– Может, лучше я повешу трубку? – пошутил он. – Вдруг нас услышит кто-нибудь из начальства... До вечера.

– До вечера, трусишка.

Итак, вся вторая половина дня оказалась свободной. Я воспользовался ею, чтобы навестить кое-кого из бывших сотрудников. Так я узнал, что Роже Заваттер также побывал в плену, что менее удачливый Жюль Леблан погиб, а Луи Ребуль, оказавшийся как бы между двумя этими славными ребятами, лишился правой руки в одном из первых сражений «странной войны», в рукопашном бою на линии Мажино.

Встреча с Ребулем вышла эмоциональной. Я умолчал о гибели Боба Коломера, отложив этот разговор до другого раза, и распрощался с коллегой, пообещав давать ему при случае кое-какие несложные поручения.

Афиша ближайшего кинотеатра зазывала на «Ураган» с Мишель Оган в главной роли. Я вошел. Это не могло мне сильно повредить.

– Привет, старина, – приветствовал я Флоримона Фару, едва он наступил своим казенным ботинком на коврик у моей двери. – Знаю, что за окном мороз, что угля не хватает и что мы проиграли войну. Предупреждая ваши вопросы и не вдаваясь в праздные рассуждения, скажу, что находился в плену в Санбостеле, где лечился картофельным отваром. В конечном счете ненамного хуже, чем в Санте. Кстати, о здоровье. Надеюсь, ваше – не хуже моего. Так ведь? Ну и отлично! Присаживайтесь и опрокиньте-ка стаканчик вот этого красного вина.

Инспектор судебной полиции Флоримон Фару нагонял свое сорокалетие быстрее, чем преступников. А это что-нибудь да значило. Хорошего телосложения, роста скорее выше среднего, поджарый. Благодаря своим серым усам получил у более молодых коллег прозвище Дед. Зимой и летом он не расставался с шоколадного цвета шляпой, которая была ему до ужаса... к лицу. Он так и не приноровился к складу моего ума. Что не мешало ему перемежать время от времени наши беседы заливистым хохотом, звучавшим порой невпопад, хотя и призванным служить реакцией на какую-нибудь из моих острот. А в остальном добрый малый, услужливый и по-отечески... если угодно, по-дедовски заботливый.

Неодобрительно выслушав поток общих мест, он демонстративно пожал плечами, сел за стол, снял шляпу, положил ее на стул и погрузил усы в стакан с вином.

– А теперь, – сказал я, набив и раскурив трубку, – рассказывайте, что вам удалось узнать.

Он откашлялся.

– Работая с вами, поневоле приучаешься не удив-ляться запутанным инструкциям. И все же, ваша бывшая секретарша...

– Что моя бывшая секретарша? Самая обыкновенная женщина, в любую минуту готовая выкинуть какой-нибудь номер.

– О, разумеется... И все же ваше поручение показалось мне верхом нелепости.

– Надеюсь, это не послужило для вас поводом сидеть сложа руки?

Он отрицательно замотал головой.

– Я составил пространный отчет, – сказал он. – Не то чтобы очень уж пухлый...

Запустив руку в широкий карман, он извлек из него две страницы машинописного текста. По мере того, как я читал их, во мне росло раздражение.

«Пространный» отчет оказался весьма обстоятельным. На протяжении тех дней, что за ней велась слежка, Элен Шатлен не дала ни малейшего повода для подозрений. Все ее поступки выглядели вполне естественными.

Каждое утро, выходя из дома в восемь тридцать, она прямиком направлялась в Агентство печати Лекту, в полдень шла обедать в ресторан, в два часа возобновляла работу, в шесть заканчивала ее и возвращалась домой. Из проведенного Фару расследования вытекало, что по вечерам она сидела дома, за исключением четверга, когда вышла развлечься в кинематографе. Вторую половину субботы и все воскресенье она провела в гостях у матери. И ни разу никуда не отлучалась с тех пор, как возвратилась из эвакуации.

Неужели я пошел по ложному следу?

Ничем не следует пренебрегать, говаривал, священнодействуя, мой друг комиссар Бернье, человек, пренебрегавший уймой вещей. Потому-то я и решил установить наблюдение за Элен Шатлен.

А эти полицейские, знающие все-таки толк в своем деле, чуткие к малейшей двусмысленности, по профессии и по натуре своей подозрительные, как могут они утверждать, что в поведении этой девушки нет ничего предосудительного? Все это казалось мне невероятным... если только Элен не была в действительности куда более опытной, чем я это себе воображал. Я решил непременно встретиться с ней.

Фару отвлек меня от размышлений, спросив, доволен ли я и надо ли продолжать наблюдение. На оба вопроса я ответил утвердительно.

Затем сунул ему под нос фотографию обеспамятевшего.

– Этот тип вам, случайно, не знаком?

При виде бирки с регистрационным номером на его груди Фару развеселился.

– Ха-ха-ха! Неужели и там у вас была антропометрическая служба?

– Как-нибудь я расскажу вам обо всем, что у нас там было. Вы не поверите. А пока: что скажете об этом барельефе?

Он возвратил фотографию.

– Ничего.

– Никогда не приходилось встречаться?

– Нет.

Я не стал настаивать и показал ему другой документ.

– Здесь отпечатки десяти пальцев одного типа. Было бы хорошо, если бы вы узнали, нет ли в вашей картотеке таких же.

– Это его отпечатки?

– Кого его?

– Того субъекта. На фотографии с биркой.

– Нет, – ответил я по неизлечимой привычке ко лжи. – Другого. Постарайтесь сделать это как можно скорее. Это очень важно.

– Черт возьми, – выдохнул он, складывая листок с отпечатками пальцев и пряча его в бумажник, – вечно вы торопитесь. Сделаю все возможное, хоть мы и завалены работой как никогда...

– Никто и не просит вас лично проводить идентификацию. Меня вполне устроит, если вы просто не скажете сотруднику картотеки, откуда у вас эти отпечатки. И еще...

Я выдвинул ящик стола и достал из пего миниатюрный парабеллум.

– Мне понадобится разрешение на ношение этого оружия. Здесь ему одиноко, а в моем кармане он будет чувствовать себя в полной безопасности.

– Хорошо.

– Я хотел бы получить также разрешение выходить из дому в ночное время. Не исключено, что оно мне понадобится.

– Это все?

– Да. Можете быть свободны.

– Я как раз собирался просить вас об этом, – сказал он, наливая себе вина. – Уже поздно.

Он залпом осушил стакан и вытер усы. Помедлил, прежде чем подняться.

– Хочу спросить у вас, Бюрма... Комиссар Бернье, о котором вы мне говорили, это случайно не комиссар Арман Бернье?

– Очень может быть. Как-то не интересовался его именем. Впрочем, Арман ему вполне подходит.

Фару обрушил на меня подробный перечень примет, делавший честь его профессиональной наблюдательности.

– Все совпадает, – подтвердил я. – Кроме того, он краснолиц, элегантен – когда снимет плащ – и хамоват.

Фару рассмеялся.

– Точно, Арман Бернье. Я познакомился с ним в один из его приездов в Париж... – И еще добрых четверть часа рассказывал мне о комиссаре в надежде выудить какую-нибудь дополнительную информацию.

Глава II. ИДЕНТИФИКАЦИЯ ОБЕСПАМЯТЕВШЕГО

Настенные часы пробили девять. Я подождал еще минут десять, взял телефон и набрал номер Агентства печати Лекту.

На вопрос: «Мадемуазель Шатлен у себя?» – получил ответ:

– Нет, месье. Мадемуазель Шатлен взяла отгул. На несколько дней. Грипп.

Я надел пальто, шляпу, вышел в холодное утро и спустился в метро. Поднялся я из него лишь после того, как, по моему предположению, наверху окончательно рассвело.

Прежде чем позвонить в дверь квартиры своей бывшей секретарши, я приник ухом к замочной скважине. Этот неблаговидный поступок, который тщетно было бы искать в «Правилах хорошего тона» Поля Робо, не раз оказывал мне неоценимую услугу. Вынужден заметить, что талант большинства моих коллег ограничивается такого рода интересом к грязному белью. Но на сей раз прием мне не помог. Не услышав ничего интригующего, я нажал кнопку звонка.

– Кто там? – раздался простуженный голос в промежутке между двумя хлюпаньями носа.

– Это я. Нестор Бюрма.

Последовало глухое восклицание.

– Бюрма? Вы, патрон? Минутку.

Дверь отворилась.

Кутаясь в домашний халат, надетый поверх пижамы, в разрозненных тапочках без задника па босу ногу, со спутанными волосами, без грима, поминутно поднося к покрасневшему носу скомканный в шарик миниатюрный платок, Элен Шатлен выглядела куда менее привлекательной, чем когда раскрывала свои прелести навстречу солнечным лучам Канна.

Однако от ее тела по-прежнему исходил волнующий аромат туалетной воды и пудры, лицо, несмотря на отсутствие косметики, отнюдь не утратило привлекательности, а в глазах под тонкими черными бровями я читал льстящую моему самолюбию радость встречи.

– Входите, – пригласила она. – Только вы способны на такие сюрпризы. Я не обнимаю вас, но сердцем с вами.

– Боитесь заразить гриппом?

– О, Господи, неужели так заметно? – встревожилась она. – Нет, просто это выглядело бы непристойно. Ведь я принимаю вас в спальне...

– Очень любезно с вашей стороны.

– ...Поскольку это единственная отапливаемая комната во всей квартире. Так что не заблуждайтесь на этот счет, патрон.

Она со смехом придвинула ко мне стул, оправила кровать и улеглась под одеялом. На низком табурете на расстоянии протянутой руки рядом с медикаментами стояла электроплитка с чайником. Нет, болезнь не была предлогом, удерживающим Элен в спальне. Голос, остававшийся простуженным на протяжении всей нашей беседы, служил тому лишним доказательством.

– Не хотите ли чаю? – предложила она. – Настоящего. Кроме того, у меня есть немного рома. Только если вы сами себя обслужите.

Я принял предложение. Она деликатно высморкалась, затем:

– Уж не рассчитываете ли вы на мою помощь в задержании какого-нибудь семидесятилетнего прохвоста?

Она была в хорошем настроении и вполне владела собой, ни тени взволнованности. Я рассмеялся.

– Вы себя недооцениваете. Почему бы мне не прийти к вам ради собственного удовольствия? С тех пор как я освободился из лагеря, я общался только с мужчинами.

Вот у меня и возникло вполне естественное желание полюбоваться на красивую мордашку старой знакомой. Марк Кове, Монбризон и прочая компания – люди очень милые, однако...

– Марк? Вы его видели?

– Да, в Лионе. Он теперь там со своей газетой.

– Я слышала, что «Крепю» эвакуировалась, но не знала куда. Как поживает Кове?

– Неплохо. Слегка спал с лица, как, впрочем, и все мы. Одному лишь Монбризону удается сохранять вальяжность.

– Монбризону?

– Жюльену Монбризону. Адвокату. Он как-то заходил в наше агентство. Неужели не помните? Такой солидный, в перстнях.

– Нет.

– Приятель Боба... Друг, если хотите.

– A-а... А что Боб, как он? Мне о нем ничего не известно.

– Боб? Упокоился. Я видел его всего лишь несколько секунд. Его убили на моих глазах на Перраш ском вокзале, – рубанул я наотмашь без всякой подготовки.

Она мгновенно приняла сидячее положение. Ее бледное лицо посерело, круги под глазами обозначились отчетливее.

– Убили! – воскликнула она. – Что за шутки, патрон?

– Я не шучу. Коломера убили так, как я вам рассказываю.

Она смотрела на меня с напряженным вниманием. Со своей стороны я делал то же самое. Света пасмурного дня вполне хватало, чтобы я мог следить за выражением ее лица. Она была потрясена, ибо все мы в агентстве любили Коломера, но не обнаруживала каких-либо подозрительных эмоций.

Я удовлетворил ее любопытство, ограничившись теми объяснениями, какие счел нужным представить, выдавая умозаключения лионского комиссара за свои собственные. В моем рассказе скрывалось множество ловушек, ни в одну из которых она не угодила.

Воспользовавшись ее кажущимся смятением, я нанес ей, как мне думалось, сокрушительный удар, неожиданно показав фотографию «регистрационного номера 60202». Она отнеслась к ней безо всякого интереса, и мне пришлось признать in petto ⁴4
  Про себя (лат.).


[Закрыть], что проявленное ею безразличие было искренним.

– Кто это? – равнодушно спросила она.

– Товарищ по концлагерю. Я думал, вы его знаете.

– Нет. С чего вы взяли?

– Так, – брюзгливо ответил я. – Просто вы уже шестидесятая, кому я ее показываю.

Она лукаво взглянула на меня сквозь тень длинных ресниц.

– Когда мне подавать заявление об уходе из Агентства Лекту?

– О! Не подумайте, что я занят очередным расследованием. Агентство Фиат Люкс еще не оправилось. Война нанесла ему непоправимый ущерб. Леблан погиб, Заваттер попал в плен, Ребуль искалечен, а теперь вот Боб...

– Боб... да...

Она сокрушенно покачала головой. Затем вдруг резко выпрямилась, с особым блеском в глазах:

– Но ведь вы же остались, патрон. И по-прежнему несломленный.

– Да... Я остался.

– Словом, если вам понадобится моя помощь, дайте только знать.

Я прервал эту нелепую встречу и покинул дом № 60 на Лионской улице в полном замешательстве и совершенно расстроенных чувствах. Либо, увлекшись фантазиями, я пошел по ложному следу, либо эта девушка меня разыгрывала. Ни одно из этих объяснений меня не устраивало.

Я занял наблюдательный пункт в кафе напротив, пожирая глазами дверь ее дома. Какую цель преследовал я своим идиотским поведением? Чего ждал? Что Элен выйдет из подъезда? Побежит предупреждать (кого?), что Нестор Бюрма напал на след? Что у нее в гостях был убийца Коломера?

Посетитель за соседним столиком бросал на меня украдкой косые взгляды. Время от времени он также посматривал на противоположную сторону улицы. Потом вспоминал, что живо интересуется первой страницей лежавшей перед ним газеты. Это был человек Фару, неприметный, как слон на подмостках Фоли-Бержер.

Я так разошелся, что готов был окликнуть его и предложить покинуть «точку». Однако сдержался и, жалея о потраченном времени, удалился, провожаемый недоверчивым взглядом сыщика.

День я провел, заходя во все книжные магазины, какие только попадались мне на пути.

Дверь крошечной приемной в апартаментах судебной полиции, где я томился ожиданием, нервно посасывая трубку, отворилась, пропуская Флоримона Фару.

Вернувшись после ужина домой, я нашел в почтовом ящике письмо, посланное по пневматической почте. Оно было отправлено этим типом, который весь день безуспешно пытался до меня дозвониться. Воистину инспектор был слишком занят, чтобы лишний раз потревожить свою особу. В письме сообщалось, что если я заскочу на Кэ дез Орфевр к девяти тридцати, то застану его там. Он опознал отпечатки пальцев.

– А, вот вы где, – приветствовал он меня со свойственной ему грубоватостью. – В вашем распоряжении всего несколько минут. Я занят делом, требующим всего моего внимания. Скажите спасибо, что я вообще занимаюсь вашей чепухой.

Я насмешливо присвистнул:

– Давление в котле ощутимо упало. Хотелось бы знать причину.

– Лионская улица, – объявил он, оставляя мой вопрос без ответа. – Ваша бывшая секретарша не вышла на работу. Ничего сверхъестественного, если не считать, что сегодня утром в кафе перед домом 60 объявился какой-то субъект, явно наблюдавший за ее квартирой. Между прочим, вышел из ее подъезда, был в жутком настроении и довольно скоро покинул свой наблюдательный пункт. Мой человек очень жалел, что не смог его выследить.

– Передайте вашему человеку: во-первых, пусть поучится не высовываться; а во-вторых, он по-прежнему волен задержать того подозрительного субъекта. Тем более что этот субъект – перед вами.

Мои слова окончательно испортили и без того скверное настроение Фару. Он несколько раз выругался.

– Так что, продолжать наблюдение? Вообще-то это против правил, то, что вы заставляете меня делать...

– Пока продолжайте. Как знать... Может быть, это дело принесет вам очередную нашивку.

– М-м-м... да. Сомневаюсь.

– А как насчет отпечатков?

– Вот-вот. Поговорим и о них. Это еще что за шутка? Мы, государственная полиция, отравляем существование живым, вы же, частные детективы, похоже, побиваете все рекорды вендетты. Вы что, надеетесь поручить мне когда-нибудь нацепить наручники на того парня, отпечатки пальцев которого вы мне передали? Уж не это ли дело, – добавил он с издевкой, – принесет мне очередную нашивку?

– На это у меня мало надежды. Того парня нет в живых.

Он едва не лопнул от возмущения.

– И вы знали об этом?

– Да

– И заставили меня рыться в картотеке? В поисках покойника. Зная, кто он?

– Нет.

Он склонился надо мной, почти касаясь своими серыми усами моего лица.

– Вы не знали, кто он?

– Да нет же, говорят вам. И вы мне его сейчас назовете.

– С превеликим удовольствием. Это отпечатки Жоржа Парри, по прозвищу Джо Эйфелева Башня, международного преступника, короля побегов и похитителей жемчуга.