Текст книги "Улица Вокзальная, 120"

Автор книги: Лео Мале

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава III. ГРАБИТЕЛЬ

Одним прыжком я очутился на ногах. Стул отлетел в сторону. Трубка вывалилась у меня изо рта и покатилась по полу. Всем своим видом я должен был являть собою аллегорию величайшего изумления.

– Джо Эйфелева Башня? – пролепетал я. – Жорж Парри?

Я схватил его за лацканы мундира.

– Немедленно несите сюда альбом с фотографиями, – закричал я. – Жорж Парри умер не в 38-м году. Месяц назад он был еще жив.

Ошеломленный этим новым известием, не требуя дополнительных разъяснений, он побежал за достопримечательной коллекцией фотографий преступников.

– Сравните это с вашей фотографией Парри, – сказал я, вручая ему фото обеспамятевшего, – есть ли между ними какое-нибудь сходство?

– Но ведь вы же мне сами говорили...

– Не обращайте внимания на то, что я вам говорил. Человек на этой фотографии и парень, с которого я снял отпечатки, – одно и то же лицо.

Он схватился за голову.

– Боже мой, – запричитал он едва ли не сломленный. – Боже мой, это другой человек...

Он растерянно смотрел на меня.

– Возможно ли, чтобы впервые за всю историю уголовного розыска и научной экспертизы отпечатки пальцев...

– Не будьте ребенком, Фару. Вы же тщательно сверили их, не так ли? И обнаружили какое количество совпадений?

– Семнадцать. Максимальное.

– На каждом пальце?

– На каждом.

– Значит, ошибка исключена, – подытожил я. – Наш гангстер – «регистрационный номер 60202».

– Это другой человек... – твердил Фару, оторвавшись от фотографий.

– Напротив, как раз тот самый. Тот самый именно потому, что другой. Не смотрите на меня так... Я не сошел с ума. Просто наделен чуть более пылким воображением. Успокойтесь и сравнивайте. Овал лица тот же, хотя само лицо, если отвлечься от шрама, претерпело известные изменения. Рот стал меньше, подбородок украсился искусственной ямочкой. У Жоржа Парри нос курносый; у моего товарища по заключению – прямой, с тонкими крыльями. Что касается ушей, то у Джо Эйфелевой Башни они оттопырены, тогда как здесь – приплюснуты, почти прижаты, отчетливо выступающий висок выровнялся и т. д.

– Пожалуй... вы правы, – согласился он после минутного размышления.

Наконец, осознав, что кроется за констатацией этого факта, разразился гневной тирадой в адрес хирурга, до неузнаваемости изменившего облик преступника.

– А ведь его официально опознали в 1938 году в трупе, найденном на побережье Корнуэлла, – заметил я.

– Да! Тело было наполовину изъедено крабами. Однако Скотленд-Ярд его и в самом деле опознал... хм...

– Понимаю. Вы не решились произнести, хотя явно подумали об этом, что английская полиция выдала желаемое за действительное.

– Во всяком случае, после его смерти – действительной или мнимой – Скотленд-Ярд никогда уже больше о нем не упоминал.

– Еще бы! Парри решил отойти от дел и спокойно пожить на свою ренту. Ради этого он и отважился на смелую инсценировку и до или после нее – эдакий Элвин Кэрпи, американский преступник номер один, только более удачливый – воспользовался услугами искусного хирурга.

Фару вылил очередной ушат проклятий и угроз на голову этого неразборчивого в средствах хирурга. И остановился только для того, чтобы потребовать от меня более подробных разъяснений, ибо, по его мнению (он вдруг перешел на агрессивный тон), я давно уже обязан был их ему представить. Подняв с пола, вытерев, набив и раскурив трубку, я подробно изложил ему эту запутанную историю, ни словом не обмолвившись, однако, об эпизоде с двойником Мишель Оган. Я явно страдал недугом умолчания.

– Итак, подведем итоги, – проговорил инспектор, задумчиво покручивая серый ус. – В немецком концлагере для военнопленных вы встречаете Жоржа Парри с диагнозом амнезия... Это не симуляция?

– Ни в коем случае.

– Незадолго до смерти к нему чудесным образом возвращается память, и он обращается к вам со словами: «Элен, улица Вокзальная, 120».

– Я спрашиваю у него: «Париж?» Ему кажется, что я называю его по имени ⁵5
  Имена собственные Paris и Раrrу произносятся во французском языке одинаково.


[Закрыть], и он утвердительно кивает. Короче, на улице Вокзальной в 19-м округе нам ничего не светит; к тому же, там нет дома 120...

– Отлично. Оказавшись в Лионе, вы становитесь свидетелем убийства Коломера, который перед смертью сообщает вам тот же таинственный адрес. Вы полагаете, ^ему удалось установить, что Жорж Парри жив?

– Да, таково единственное объяснение, логически увязывающее два эти события.

– Я тоже так думаю. Затем вы приходите к заключению, что улица Вокзальная, 120 вполне может оказаться Лионской улицей, 60. Допустим. Чтобы собрать дополнительные сведения о жизни вашего сотрудника в Лионе, вы обращаетесь за услугами к частному детективу. Его словоохотливая секретарша и бывший сообщник Жоржа Парри пытаются отправить вас на тот свет. Согласно версии комиссара Бернье, убийца Коломера – Жалом, но... но вы эту версию не разделяете?

– Нет.

– Почему?

– По причине прямо-таки противоестественной осмотрительности этого типа. Упоминая об этом его качестве, я имею в виду даже не столько опрятность его жилища – сейчас объясню почему, – сколько скудное содержимое его карманов. Невозможно удовлетворительно объяснить, почему такой осмотрительный субъект не захватил с собой револьвер... Поэтому я и убежден, что между двенадцатью и половиной четвертого ночи – временем нашего посещения квартиры Жалома – в ней побывал кто-то еще.

– Как?!

Я повторил.

– У вас есть доказательства?

– Одни предположения.

– Кто, по-вашему, этот таинственный визитер?

– Убийца Коломера, он же – человек, натравивший на меня Жалома. Весьма вероятно, что он ждал неподалеку от Арочного моста исхода нашего поединка и, видя, что его подручный не возвращается... Нет, скорее всего, он услышал всплеск, после чего, находясь поблизости, увидел, что мы возвращаемся целые и невредимые, несмотря на подстроенную нам ловушку. Испугавшись, неясно представляя себе степень моей осведомленности, понимая, что в результате неминуемого обыска на квартире Жалома в мои руки попадут, компрометирующие его документы, он прямиком устремляется к дому своего сообщника, открывает своим ключом дверь и... наводит порядок. Демонстративно прячет оружие, которым совершено преступление в Перраше, в надежде убедить нас, что убийца Коломера – Жалом. Ведь этот револьвер не позволяет установить настоящего владельца. Иностранного производства, незаконно переправленный и таким же способом приобретенный. Очень скоро к нему уже нельзя будет раздобыть патронов. Поэтому не жалко и расстаться.

– Тысяча чертей, – выругался Фару, – так какого ж дьявола вы торчите в Париже? Если ваши доводы построены не на песке, убийца – в Лионе, это ясно слепому.

– Меня, если можно так выразиться, выдворили оттуда. Правда, я оставил кое-какие инструкции Жерару Лафалезу. Во всяком случае, я полагаю, что разгадку тайны следует искать в оккупационной зоне, в Париже или где-то еще...

– На чем основываются ваши предположения?

– На интуиции. Э-э-э! Не смейтесь. Если всякие там Бернье, Фару и им подобные самым жалким образом блуждают в потемках, то именно потому, что не наделены ею в достаточной мере. Между прочим, не что иное, как интуиция побудила меня снять отпечатки пальцев с умершего, загадочного больного амнезией. Я обратил внимание, что он прижимал палец к карточке военнопленного с той уверенностью и, если хотите, знанием дела, какими не обладали другие заключенные. Деталь, скажете вы? Но ведь как раз из таких деталей и состоит мой метод...

– Включая давление на свидетелей.

– А почему бы и нет? Это подручные средства. Так на чем я остановился?

– На перечислении причин, по которым вы рассчитываете найти разгадку в этой зоне.

– Ах, да! Моя интуиция. Затем эта история, будто бы Коломер собирался пересечь демаркационную линию. Считаю долгом заметить, что я никогда, ни одной секунды не верил в то, что Коломер хотел бежать. Это была идея комиссара Бернье. Если даже Коломер и установил, что Карэ – это Жалом, то есть бывший сообщник Джо Эйфелевой Башни и Виллебрюна, – совершенно непонятно только, почему все это должно было его интересовать, ему вполне достаточно было бы в целях самозащиты заявить об этом в полицию. Во-вторых, я считаю, что все-таки не зря потратил время, возвратившись в Париж, эту добрую старую деревушку, ибо установил здесь личность обеспамятевшего и заглянул в глаза Элен Шатлен.

– А какова ее роль во всем этом деле?

– Я заходил к ней сегодня утром. У меня такое впечатление, что она абсолютно не причастна к этой историй. Впрочем, могу ошибаться, поэтому и не считаю нужным снимать наблюдение, однако весьма опасаюсь, что перемудрил, приписав адресу больше того, что он в действительности означает. Видите ли, как это ни прискорбно признавать, не исключено, что мое гениальное уравнение: улица Вокзальная, 120 есть Лионская улица, 60 – никуда не годится. Улица Вокзальная, 120 не означает ничего иного, кроме улицы Вокзальной, 120. Скорее всего, это умозаключение показалось мне слишком простым, чтобы я мог отнестись к нему со всей серьезностью. Чего-чего, а уж Вокзальных улиц во Франции предостаточно. Как минимум по одной на каждый населенный пункт. Да и с именем Элен, произнесенным умирающим Парри, я тоже нагородил невесть что.

– И все-таки я не сниму пока за ней наблюдение, – мрачно изрек инспектор.

Я не удержался от усмешки. До чего же они похожи друг на друга, все эти полицейские. Чем безнадежнее версия, тем решительнее они ее разрабатывают.

Мы помолчали. Казалось, Фару забыл, что собирался уделить мне всего несколько минут. Я нарушил молчание:

– Не могли бы вы раздобыть мне карту района Шато-дю-Луар? Географический отдел военного министерства закрыт, и я понапрасну проискал ее весь этот день.

– Завтра постараюсь достать. А для чего она вам?

– Для реализации проекта, который давно уже тревожит меня и ради которого я не стал продлевать свое пребывание в Лионе. Провести рекогносцировку местности, где подобрали Жоржа Парри. Может, что-нибудь и обнаружу. Какую-нибудь вокзальную улицу... Как бы то ни было, это неизбежный этап, и пора мне к нему приступать...

– Согласен с вами. Могу оказать содействие. Хотите – переговорю с шефом?

– Пока не надо. Съезжу один. Нужно еще установить место, где был задержан Парри. Насколько это реально, вот в чем вопрос.

– Да, ваших сведений явно недостаточно.

– Рассчитываю на фотографию.

– Ну, если вы всерьез полагаете, что селяне, попрятавшиеся во время заварушки по погребам, смогут узнать в лицо всех солдат, проходивших через их дыру...

– Парри не был солдатом. Солдат, думающий, как бы переодеться, стремится в первую очередь избавиться от формы, а не от исподнего. Это элементарно. Я склоняюсь к мысли, что Парри – не знаю, с какой целью – насильно облачили в форму. И вообще, все это дело прозрачно, как мутная вода, не правда ли? Давненько не занимался я такой головоломкой. Впрочем, рыская в окрестностях Шато-дю-Луар, я ухвачусь, если только у меня хватит терпения, за кончик нити Ариадны.

Фару покачал головой.

– Вы беретесь за весьма неблагодарное дело.

Я встал.

– Верю в свою звезду, – патетически произнес я. – Звезду Динамита Бюрма... Довоенного производства.

Он смотрел на меня сжав челюсти. Всем своим видом давая понять, что, когда он в таком состоянии, лучше его не задевать. Протянул мне руку, но тут же отдернул ее, как бы осененный внезапно пришедшей в голову идеей.

– Совсем забыл. Ваше разрешение на ношение оружия, – сказал он. – Вот оно.

Он протянул мне документ.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Я безрассудно полагался на вас. Потрогайте этот карман.

– Вы что, немного того? – воскликнул он. – Превратили себя в портативный арсенал?

– Но ведь ничего же не случилось. А теперь, – я постучал по разрешению, – и подавно ничего не случится.

– Надеетесь на свою звезду?

– А как же иначе?

На набережной пляшущие хлопья первого снега возвещали о приближении игрушечного праздника с новогодней открытки. Я укрылся от снега в метро. Напрасно инспектор Флоримон Фару усомнился во влиянии, исходящем от моей звезды. Сила этого влияния не подлежала сомнению и через полчаса не замедлила проявиться в моей квартире в образе симпатичного домушника, неожиданно объявившегося в вышеозначенном месте.

Не в моих правилах – тем более если я поздно возвращаюсь в свои пенаты – распевать, поднимаясь по лестнице, как это любит делать, например, мой друг Эмиль С... Оно и к лучшему, ибо иначе потревоженный ночной визитер дал бы деру, лишив меня удовольствия накрыть его. Следует отдать должное и моим каучуковым подошвам, не скрипнушим ни разу за все время моего восхождения.

Подойдя к двери, я обнаружил, что она не заперта. Сквозь узкую щель проникал слабый луч света от лежавшего на моем письменном столе карманного фонаря.

Я смутно различил мужскую фигуру, колдующую над замком секретера.

Я достал из кармана пистолет, быстро вошел, с силой захлопнул за собой дверь и повернул выключатель.

– Возиться с этими ящиками – пустая затея, – сказал я. – В них все равно нет ничего, кроме неоплаченных счетов.

Мужчина встрепенулся, выронил инструмент и обратил ко мне белое, как полотно, лицо. У его ног лежал узел с трофеями, добытыми, по всей видимости, в пустующих квартирах этого дома, большая часть жителей которого эвакуировалась в свободную зону. Корректно и фотогенично он стал поднимать руки вверх, продемонстрировав отсутствие трех пальцев на деснице. Он был маленького роста, и, хотя глаза его скрывал козырек от каскетки, я ясно различил знакомые черты. Он разразился чудовищной бранью, а затем проговорил, картавя и сильно кривя рот:

– Я – хороший.

Я нервно рассмеялся и, сдерживая прыгающее в груди сердце, сказал:

– Привет, Бебер, как дела?

Глава IV. ОДИНОКИЙ ДОМ

Глаза под козырьком заморгали. Он не узнал меня. Короткими фразами я освежил ему память. Бледный от страха, он – если только это было возможно – побледнел еще больше от изумления. Рот его отчаянно кривился, в то время как он обнародовал свое удивление речью яркой и живописной, однако совершенно непечатной. Я подтолкнул его к креслу, в которое он расслабленно опустился.

– В мои планы не входит сдавать тебя полиции, – сказал я после некоторой паузы.

Находясь под прицелом пистолета, который я все еще держал в руке, но мало-помалу приходя в себя от удивления, бывший военнопленный смачивал губы в стакане с вином, великодушно поднесенным ему его жертвой.

– Напротив. Сейчас ты вернешь на место все, что экспроприировал, и мы предадим забвению это... эту минутную слабость.

– Хорошо, – покорно согласился он. – Спасибо. Я...

Он сделал попытку произнести речь в свое оправдание.

– Только не принимай меня за пробку от бутылки, – прервал я его. – Закрой кран. Я же не читаю тебе мораль, избавь и ты меня от своих выкрутасов. Меня ждут дела поважнее.

– Как... как хотите.

– Помнишь того типа, умершего в лазарете концлагеря для военнопленных, у которого отшибло память, ты еще окрестил его Кровяшкой?

– Да.

– И был свидетелем его ареста, если, конечно, верить тому, что ты мне там рассказывал?

– Да.

– Ты сможешь найти это место?

– Да. Но это далеко.

– Разумеется, не на площади Оперы. Шато-дю-Луар, так ведь?

– Да.

– Едем завтра.

Бебер не стал возражать. Ничего не понимая, он был рад уже тому, что легко отделался.

Я принялся названивать во все места, где мог быть Флоримон Фару. Наконец, не без труда, дозвонился и сказал, что, поскольку для меня не сформирован специальный поезд, к утру мне понадобятся два билета до Шато-дю-Луар. Пусть возьмет на себя этот труд. Да, моя звезда высветила на небе и его звезды. Нашел под половиком товарища, который, будучи свидетелем ареста Парри, любезно согласился проводить меня до этих мест. Двум ангелам – охранникам инспектора я предпочел распятие и хоругвь.

Покончив с этим, я на всякий случай набрал старый помер Луи Ребуля. На мое счастье, его телефон не был отключен.

– Алло, – отозвался он сонным голосом.

– Это Бюрма. Заведите будильник на четыре тридцать и в пять часов будьте готовы заступить на дежурство в моей квартире. Я срочно должен отлучиться, но, поскольку жду звонка из провинции, надо, чтобы кто-нибудь снял трубку. Завтра мы уже не успеем повидаться, поэтому я намерен проинструктировать вас прямо сейчас. Вы окончательно проснулись, или мне лучше оставить записку?

–Да нет же, я не сплю, патрон. – Это соответствовало действительности. Его голос звучал звонко и радостно. Ему было приятно, что о нем не забыли. – Диктуйте, я записываю.

Я поставил перед ним задачу.

– А теперь, месье Бебер, слушай внимательно, – сказал я. – Мне все-таки надо выспаться, а так как я не хочу, чтобы ты, воспользовавшись этим, смылся, то я тебя привяжу.

Он начал было возражать, что это не этично, ссылаясь на свое честное слово джентльмена... Не слушая, я спутал ему лодыжки, связал руки, уложил на диван и прикрыл одеялом. Он оказался покладистого нрава и вскоре захрапел. В отличие от него я вертелся на своей постели, как уж на сковороде. Я был очень возбужден и но многу раз вскакивал, желая удостовериться, что содержимое бутылки, припрятанной мною на крайний случай, не испарилось. Что возбудило меня еще больше.

Все путешествие я проделал, не выпуская из рук кисета, то набивая табаком трубку, то снисходя к поистине назойливым просьбам моего спутника.

Потеряв, наконец, терпение и не желая прослыть в его глазах простофилей, я поинтересовался, почему бы ему не последовать примеру других курильщиков и не купить себе табака?

– А на какие шиши? – захныкал он.

Порывшись в кармане, он извлек два франка. Остатки демобилизационного пособия. Я пожал плечами.

– Подбирай окурки.

Он ответил, что чувство собственного достоинства не могло бы явиться препятствием к этому занятию, но что вагонный коридор – не бульвар.

Всю дорогу мы вели столь же интеллектуальные беседы. Нечего и говорить, что, когда мы прибыли наконец в Шато-дю-Луар, я вздохнул с облегчением.

Я высмотрел второразрядную гостиницу, где снял комнату на двоих. На обслуживающий персонал мой спутник не произвел слишком неблагоприятного впечатления. Я одолжил ему пальто, которое, хотя и оказалось великовато, обладало тем несомненным преимуществам, что выглядело менее потертым, чем его собственное; заваленную кепку он сменил на мой берет; кроме того, я заставил его побриться. Лишь одна характерная черта

сохранилась от его прошлого облика: неподражаемая привычка кривить рот, – впрочем, он в основном помалкивал... Перед тем как отправиться на поиски, я позвонил Ребулю и сообщил ему свой адрес; навел у хозяина гостиницы справки в отношении Вокзальной улицы. И получил отрицательный ответ.

– А теперь в путь, – скомандовал я, награждая Вебера звучным шлепком по спине. – Видишь пачку табака? Как только найдем: место, она – твоя.

Он скорчил гримасу и вышел на середину улицы, пытаясь сориентироваться. Мы двинулись на юго-запад.

Дул малоприятный холодный ветер. Серое небо сулило неминуемый снегопад. Ручьи покрылись толстой коркой льда, промерзлая земля звенела под ногами. Островки черных деревьев, с голых ветвей которых изредка взлетали воронье, казались издали забытыми вязанками хвороста. Как этот скорбный пейзаж отличался, должно быть, от того веселого, который являл собою этот провинциальный уголок в лучах июньского солнца! Сумеет ли Бебер в нем освоиться?

С растущим беспокойством задавал я себе этот вопрос. Время шло, а мой взломщик все медлил с радостным возгласом, который сделал бы его обладателем пачки табака. Ночь едва не застала нас вдали от нашего жилища. Когда с замерзшими носами, руками и лицами мы возвратились в гостиницу, поданные нам щи пришлись как нельзя более кстати. Я отсыпал Веберу четвертушку пачки. Он честно ее отработал. И не его вина, что мы не смогли отыскать того вожделенного места.

Наутро, перед тем как возобновить поиски, мы попотчевали себя плотным завтраком. В деревенской жизни были свои преимущества – скудость военного времени ощущалась здесь не так остро. Хозяин, видевший в нас нежданных клиентов, спешил оказать нам множество мелких услуг. Он заботливо осведомился, нравится ли нам вино, не слишком ли черен хлеб, довольны ли мы своим пребыванием в гостинице.

– Сервис отменного качества, – ответил я с набитым ртом. – Но я был бы просто счастлив, если бы мне удалось отыскать птичку, с которой мы вместе сидели в плену. Этот парень, сам того не ведая, стал миллионером. Видите ли, – добавил я конфиденциально, – я занимаюсь различного рода расследованиями по поручению семейств...

И сунул ему фотографию «регистрационного номера 60202». Он почтил ее внимательным изучением и вернул с безучастным видом.

– Этот месье здесь жил?

– Полагаю, что да. Не припоминаете?

– Нет. Должен признаться, что я работаю здесь всего три месяца. Вот кто смог бы вам помочь, так это папаша Комбетт.

– Кто это?

– Браконьер, знавший здесь всех в радиусе десяти километров.

– А где его можно найти? – оживился я.

Хозяин гостиницы рассмеялся.

– На кладбище... и, увы, не в должности сторожа,

Я уже готов был излить свое разочарование, но Бебер опередил меня.

– Есть! – закричал он, отбрасывая вилку и выворачивая рот в поистине феноменальной гримасе. – Есть! Выкладывайте причитающийся мне табак. Комбетт... Ла Ферте-Комбетт... Помню, как прочитал это название на дорожном указателе, минут через десять после того, как нас накрыли...

– Здесь есть поблизости населенный пункт с таким названием? – спросил я у хозяина гостиницы.

Этот достойный человек оторвал наконец потрясенный взгляд от перекошенного рта и перевел его на меня.

– Да, месье, – ответил он. – В пяти километрах отсюда.

– Как туда добраться?

– Раньше можно было автобусом. А теперь – пешком.

– Покажите, как идти.

Он весьма любезно выполнил мою просьбу, и мы бодро зашагали по равнине. Ветра не было, однако снегопад с избытком компенсировал его отсутствие. И все же я был почти счастлив. Я приближался к цели и... потирал руки. Мороз был здесь ни при чем.

Наконец, запорошенные снегом, мы подошли к Ла Ферте-Комбетт, оказавшемуся маленькой деревушкой. Три дома, церковь и несколько ферм в гордом одиночестве. Бебер внимательно изучал местность, осматривал землю под ногами. Всем своим видом напоминая охотничью собаку. И вдруг ищейкой рванулся с места, приглашая меня следовать за собой. В его облике не осталось и тени нерешительности. Он указал на дом, из трубы которого струился дымок.

– Я помню эту ферму с покосившимся гумном. Мы сделали здесь первый привал. За ней должен быть пруд.

Утопая в снегу, мы прошли еще несколько шагов, затем вскарабкались на холм. Перед нами и в самом деле был пруд. Его ледяная поверхность на глазах покрывалась снегом.

– Дело в шляпе, – сказал Бебер.

Он спустился по извилистой тропинке, а затем, через несколько минут ходьбы, торжествующе указал на дощечку с надписью: «Ла Ферте-Комбетт, один километр». Двигаясь в том же направлении, мы вышли к роще.

– Та, где нас накрыли, дальше, – начал было объяснять Бебер.

– Меня это не интересует, – резко оборвал я. – Я ищу ту, из которой вышел Кровяшка.

– Это здесь.

– Ты в этом уверен?

– Уверен и убежден.

Он сделал несколько шагов вперед, развернулся на каблуках и уступил мне дорогу.

– Мы шли туда, то есть по направлению к ферме. А Кровяшка выполз отсюда.

– Отлично.

Я углубился в лес, преследуемый по пятам грабителем, требовавшим свой табак. Я дал ему пачку.

Лес оказался обширнее и гуще, чем я думал. Несмотря на это, я исступленно рвался вперед, яростно попирая хрустящие под ногами ветки и сухие травинки. Рассчитывать что-либо найти здесь, через полгода после происшедших событий, конечно же, было безумной затеей. И все же я продвигался вперед. И мои усилия, моя вера и решимость были вознаграждены. Посреди крошечной поляны перед нами предстал одинокий дом.

От этого дома, заросшего сорняком, веяло невыносимой тревогой и грустью. Большая часть фасада была затянута плющом, и даже окно мезонина оплела сорная трава. Ставни были наглухо закрыты. На ступенях крыльца, присыпанный снегом, лежал толстый слой пожухлых листьев. Мы толкнули приоткрытую решетчатую калитку, и ржавые петли ее заскрипели. Входная дверь подалась после первого же удара моей ноги, издав такой же протестующий звук. Внутри нас встретил удушливый запах нежилья, плесени и запустения.

Я включил карманный фонарь. Мы находились в прихожей, четыре двери которой вели соответственно на кухню, в помещение, похожее на чулан, в просторную гостиную и в своего рода кабинет. Во всем доме не было и намека на электрическое освещение. Об этом свидетельствовали обнаруженные нами в стенном шкафу бидоны с керосином и подвешенные к потолку большие керосиновые лампы. Любовь к непритязательности деревенской жизни не распространялась, впрочем, на паровое отопление. В каждом помещении было по одному, а то и по два радиатора, подпитываемых котлом, на который мы наткнулись при осмотре подвала. Монументальные камины, украшавшие кабинет и гостиную, вписывались в композицию всего ансамбля лишь в качестве чисто декоративных элементов.

Чисто декоративных? Отнюдь. Так, очаг кабинетного камина, перед которым стояло плетеное кресло, являл взору горку пепла и толстые, наполовину обгоревшие поленья. Здесь явно разводили огонь.

Так как света фонаря не хватало, чтобы обозреть общую панораму помещения, я попросил Вебера открыть ставни. Просочившийся сквозь окна свет нельзя было назвать ослепительным, однако его оказалось достаточно, чтобы облегчить осмотр.

Обводя взглядом эту невеселую пыльную комнату, я обратил внимание на календарь. Он указывал на 21 июня.

Не раз приходилось мне замечать, что первая машинальная реакция любого человека, оказавшегося перед «отстающим» календарем, состоит в том, чтобы перевести его на текущее число. Возникало ощущение, что ничей взгляд, кроме моего, с тех пор на нем не останавливался. А значит, и огонь в этом камине разводили 21 июня.

С календаря мой взгляд переместился на кресло. Придвинуть его так близко к камину мог только феноменальный мерзляк. Я издал настоящий львиный рык. Пол вокруг кресла был усеян веревками – обрывками толстых бечевок.

Вебер расхаживал по комнате, подбирая окурки в полном соответствии с данной мною накануне рекомендацией. Я оторвал его от этого увлекательного занятия.

– Какого, ты говоришь, числа тебя арестовали?

– Снова здорово! 21 июня.

– И в тот же день ты повстречался с Кровяшкой?

– Да.

– Что-то в его облике показалось тебе необычным? Ты говорил, у него болели ноги?

– Да. Ходули были совершенно расквашены. Поджарены со всех сторон. Как будто он плясал на раскаленных углях, ей-ей!

Вот именно, занятный танец вынудили исполнить Джо Эйфелеву Башню. Вне всяких сомнений, мы находились в доме Жоржа Парри. За те несколько часов, что мы провели в нем, у меня было достаточно времени в этом убедиться. Книги, громоздившиеся на стеллажах кабинета, не считая неразрезанных томов полных собраний сочинений издательства Untel, находившихся там явно в декоративных целях, представляли собою лишь развлекательное чтиво, на которое был падок этот гангстер. Были среди них и непристойные книжонки, и другие... профессиональные – я имею в виду издания по юриспруденции и криминологии, – а также внушительная коллекция газетных подшивок. Этот человек любил перечитывать на досуге хронику своих подвигов.

В одной из книг я нашел фотографию. На ней была изображена девушка, как две капли воды похожая на Мишель Оган. Больше мне не попалось ни одного заслуживающего внимания документа. И это естественно: злоумышленники не имеют обыкновения собирать архивы из компроматов.

Я внимательно осмотрел кресло. Если сесть в него, то на спинке слева, примерно на высоте подбородка, я обнаружил любопытную царапину. Кресло, несмотря на покрывавшую его пыль, было новое. На глазах у изумленного Бебера, подобравшего все окурки, я вооружился карманной лупой и тщательно обследовал всю его поверхность. Не то чтобы мне удалось сделать сенсационное открытие, но между двумя ивовыми прутьями, в углублении между сиденьем и спинкой мое внимание привлек осколок стекла, который я извлек кончиком ножа и спрятал в надежное отделение бумажника.

Плотно задраив ставни, мы покинули это зловещее место, где разыгралась драма, в то время как вокруг бушевала война, а гул канонады, пулеметные очереди и расстояние (прежде всего расстояние – изолированное расположение дома – спасло его за все эти полгода от непрошеных визитеров) способствовали тому, что вопли гангстера, подвергавшегося пытке третьей степени, позаимствованной из арсенала XVIII века, не привлекли ничьего внимания.

Снег покрывал теперь все обозримое пространство. Поднялся пронизывающий ветер. Погода явно не располагала к прогулке. И все же я постучал в дверь первого повстречавшегося нам дома. Трудно было сделать более удачный выбор.

Потратив четверть часа на то, чтобы утихомирить брехливого пса и расположить к себе еще куда как бодрого старца с явными замашками браконьера, мне удалось выудить из этого геронта следующую информацию.

Одинокий дом именовался Сельским Уединением и принадлежал некоему господину Пеке (старик признал его в обеспамятевшем). Господин Пеке был большим оригиналом, жил обособленно, ни с кем из деревенских не знался, гостей не принимал. Обосновался здесь в 1939 году. С той поры семейство Матье (мой собеседник представительствовал от лица ее мужской половины) составляло челядь Сельского Уединения. Утром 20 июня 1940 года (Матье хорошо запомнил эту дату из-за смерти, случившейся накануне с одним из его родственников), итак, 20 июня к ним зашел тот самый господин, который в 1939 году нанял их в услужение к господину Пеке. Он возвратил им их личные вещи, находившиеся в деревянном доме, и рассчитался за три месяца, заявив, что господин Пеке больше в их услугах не нуждается, так как уехал на юг. Этот отъезд их не удивил. Более того – показался вполне естественным. С предыдущего дня линия фронта приблизилась, и владелец поместья давным-давно уже должен был драпануть.

Папаша Матье как мог постарался описать мне внешность человека, ведавшего, по всей вероятности, делами господина Пеке, однако я очень быстро сообразил, что умение нарисовать словесный портрет – не лучшая из его способностей. Без особой горечи отказался я от своей попытки, и мы отправились восвояси. Всю обратную дорогу, несмотря на отвращение, сохранившееся у меня от посещения Сельского Уединения, я напевал себе под нос.

Справившись на вокзале о времени отправления парижского поезда, мы воздали должное обеду, совместившему в себе также полдник и ужин. После чего я рассчитался с Бебером. Он добросовестно заработал врученные ему мною двести франков. Такая щедрость лишила его дара речи. Потрясенный до глубины души, он прервал потрошение окурков, которыми заполнил кулек, свернутый из страницы каталога Ваттермана, лежавшего на письменном столе Джо Эйфелевой Башни.