Текст книги "Улица Вокзальная, 120"

Автор книги: Лео Мале

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Не иначе, как он у вас в кармане? – съязвил Фару.

– Вот именно.

Я полистал записную книжку, где у меня был записан адрес Дорсьера.

– Вилла Брюн, это недалеко отсюда, в конце Ботанической улицы.

– В таком случае, едем. Что у нее там в сумочке, Антуан?

– Это некто Элен Пармантье, – ответил шофер. – Студентка...

– Хм...

По всей видимости, люди этого социального положения не внушали инспектору никакого доверия.

– Бумагами займемся позднее, – решительно заявил я. – Сейчас речь идет о...

– Но это весьма интересно.

– Я охотно пожертвовал бы всем содержимым этой сумочки в обмен на пятнадцатиминутную беседу с девушкой. Если мы промедлим еще немного, ее примет уже не доктор, а морг. Хватит болтать, едем. Обещаю, что, как только она приоткроет хотя бы один глаз, я пущу в ход все свое умение, чтобы ее расколоть.

– Экий донжуан, – не удержался Фару.

При свете фонаря Антуана мы вынесли наш нежный, по-прежнему пребывавший в бессознательном состоянии груз и расположили его со всеми возможными удобствами на заднем сиденье лимузина. Фару оставил шофера присматривать за таинственным домом и сам сел за руль. Стоило нам тронуться с места, как рев сирены возвестил об окончании воздушного налета.

В пути, почувствовав бедром что-то твердое, я просунул руку в карман плаща своей раненой спутницы. И извлек из него автоматический пистолет. Обнюхав дуло, я установил, что он давно уже не был в употреблении. Это было то самое оружие, которое я увидел в ее руках па Перрашском вокзале. Но я уже знал, что и там она им не воспользовалась. Я переложил его в свой карман. Мы подъехали к вилле Брюн.

Мой бывший солагерник холил свою драгоценную и элегантную особу чуть ли не в особняке. Слуге, открывшему нам дверь, не было доподлинно известно, дома ли хозяин.

– И все же передайте ему, что Нестор Бюрма, его старый товарищ по концлагерю, хочет поговорить с ним по весьма неотложному делу, – громко настаивал я.

– Равно как и инспектор полиции Фару, – присовокупил Флоримон.

Слуга исчез и тут же возвратился. Увы, очень жаль, но хозяина нет дома. Он избегал смотреть нам в глаза.

Я отвесил ему тумака, освободив тем самым проход, тогда как Фару, ринувшийся следом за мной, распахнул дверь, через которую этот холуй принес нам свои завирушки.

Ворвавшись в уютное жилище, мы увидели, как какой-то человек в дорогом домашнем халате бросился к шкафу и выдвинул один из ящиков.

– Еще одна мизансцена, – крикнул я, бросаясь ему наперерез. – Осторожнее, Фару, смотрите, как бы он не подпалил вам усы.

Ребром ладони, твердым как секира, я ударил Дорсьера по запястью; пистолет упал на ковер. Носком ботинка я отбросил его как можно дальше.

– Надеюсь, у вас есть разрешение на хранение оружия, – сказал я. – Этот господин – полицейский.

– Что все это значит? – возмутился Дорсьер.

– Поверьте, ничего страшного. Небольшое недоразумение, которое вы сами же, несомненно, и рассеете. Впрочем, объяснения отложим до другого раза. Внизу вас ждет тяжелораненая, месье Дорсьер. И мы здесь с единственной целью препоручить ее вашим заботам.

Юбер Дорсьер провел ладонью по глазам и, казалось, пришел в себя. Его рот нервно подергивался. Он сказал:

– Простите. Я не узнал вас, Бюрма. К тому же вы вошли таким необычным способом... Мне неловко, что я до такой степени утратил контроль над собой, но... за эти дни я сильно переутомился. Ваше имя мне уже ни о чем не говорило, к тому же вы оба в таком виде... Я принял вас за переодетых грабителей... Вы, конечно же, знаете, что эти мерзкие типы все еще напоминают о себе. К примеру, в сегодняшних утренних газетах. А поскольку я являюсь владельцем кругленькой суммы, то живу в постоянном страхе стать их очередной жертвой.

Он поднял свои ясные глаза на Фару. Нервный тик оставил его.

– Разумеется, инспектор не верит ни единому моему слову?

– Гм... – проворчал Фару.

Он поднял пистолет и недоверчиво вертел его в руках.

– У вас есть разрешение? – спросил он.

– А как же иначе?

Он собрался уже было предъявлять его. Но тут вмешался я.

– Отложим бумажные дела на потом. Я ручаюсь за порядочность доктора. Моего слова должно быть для вас достаточно, Фару. Займемся более серьезными вещами.

Я объяснил хирургу, чего мы от него хотим. Время подгоняло.

– После всего случившегося боюсь, что буду не в состоянии вам помочь, – пустился он в извинения. – Нет необходимой твердости в руках. Доставим пострадавшую в клинику; мои ассистенты обладают не меньшим мастерством, чем я, а в настоящий момент, возможно, даже и большим.

Он сбросил домашний халат, велел обалдевшему слуге принести пиджак и зимнее пальто с меховым воротником. Пять минут спустя мы были в его клинике. Дежурные врачи засуетились. Они взялись извлечь пулю, застрявшую недалеко от сердца. Однако не дали никаких гарантий в отношении исхода операции.

Пока они занимались своим делом, мы с Фару уединились в укромной, не очень-то жарко натопленной, выкрашенной белой эмалью комнате, куда Дорсьер распорядился принести нам по чашке кофе.

– Что это еще за док? – с нарастающим недоверием спросил Фару. – Вы в самом деле верите его россказням?

– Каждому его слову. Объяснение, которое он нам представил, более чем правдоподобно. Впрочем, вы вправе завтра же начать следствие по его делу.

– Хе-хе!.. А кто говорит, что я его не начну?

– Значит, у вас есть свободное время. А так как я не могу этим похвастать, то займусь осмотром сумочки этой девушки. Мы можем сию же минуту спокойно приступить к этому занятию.

Содержимое сумочки уготовило нам немало сюрпризов.

Глава VII. ЭЛЕН

Если верить найденным при ней документам, имя пострадавшей было Элен Пармантье. Она родилась 18 июня 1921 года. Проживала в Лионе, на улице Арфо, 44. В настоящее время снимала комнату в отеле на улице Деламбра, о чем свидетельствовал фирменный пропуск этой гостиницы.

Мы сразу же почувствовали себя в привычной обстановке, обнаружив среди разного рода бумаг три впечатляющих фотографии. На одной из них была изображена группа людей, среди которых фигурировал и Робер Коломер; на другой – обеспамятевший из концлагеря, по-видимому еще до ареста, гладко выбритый, в очках и без шрама на лице; наконец, на третьей были запечатлены черты Жоржа Парри, такого, каким он выглядел до своего преображения.

Малиново-красный от любопытства, Фару жадно перебирал лежавшие в сумке бумаги. Минуту спустя он передал мне телеграмму.

В ней, отправленной из Лиона на мыс Антиб и адресованной месье и мадам Фроман для мадемуазель Пармантье, датированной днем моего возвращения во Францию, то есть днем гибели Коломера, было сказано: «Поскольку возвращаетесь сегодня вечером, оставайтесь на Перрашском вокзале. Ждите меня на платформе. Вам сюрприз. Целую. Боб».

Неплохая находка. Но следующее письмо было и того лучше. Оно проливало яркий и неожиданный свет на личность так называемой Элен Пармантье. Без даты, оно было следующего содержания:

«Дитя мое!

Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет среди живых. Я знаю, ты не рассердишься на меня за то, что я сообщаю тебе об этом без предварительной подготовки; ведь все эти годы, с тех пор как ты узнала о моей «профессии», мы так мало были друг для друга дочерью и отцом... Каждый раз я пишу тебе с ведома одного моего весьма надежного друга. Ему предстоит переслать тебе и этот конверт, если в течение полугода от меня не поступит на его имя никаких известий. Вот почему настоящее послание является в каком-то смысле и моим завещанием. Ты найдешь средства для обеспеченного существования до конца своих дней на вилле, где ты никогда не была, но местонахождение которой тебе известно и ключи от которой у тебя есть. Ты знаешь, о какой вилле идет речь: «Если ехать от Льва, то после встречи с божественным и инфернальным маркизом это будет самая изумительная книга из всего им написанного». (Даже после смерти я не в силах избавиться от своего пристрастия к ребусам...) »

– Совершенно верно, – заметил я. – Просто ты хочешь сказать, что тебя не оставляет свойственная всем преступникам подозрительность.

Я продолжил чтение:

«Долго и нежно целую тебя».

Следовала вычурная роспись, в которой можно было различить буквы Ж. и П. Затем шел постскриптум:

«Как бы жестоко и иронично это ни прозвучало... – я посмотрел на обороте —

...мне сладостно сознавать, что получение этого письма явится для тебя своего рода символом освобождения.

Нежно и в последний раз целую тебя, милое мое дитя. Отныне ничего оскорбительного уже не будет больше исходить от твоего отца».

Фару теребил ус.

– Она дочь Джо Эйфелевой Башни, – произнес он.

– Похоже, что так. Та самая Элен, имя которой он назвал перед смертью.

– С радостью констатирую, что вся эта история ставит вашу секретаршу вне подозрений.

– Я тоже. Готов запастись целым мешком извинений...

– Ничего, выкрутитесь. Вы, как никто, умеете выходить из затруднительных положений. А что это за сюрприз, который ваш сотрудник уготовил этой девушке? Его собственная насильственная смерть?

– Не думаю. Очень скоро мы сможем задать этот вопрос ей самой. Дайте-ка мне конверт.

Он был квадратной формы, склеенный из дешевой желтой бумаги. Почерк и чернила, которыми был написан адрес, отличались от тех, какими было написано «завещание» гангстера. Я взял письмо, осмотрел через лупу обе стороны листка, сложил его и вложил в конверт.

– Не иначе как убийца был крив на одни глаз? – осклабился Фару.

– Нет, он был левшой. Вы не замечаете ничего необычного?

– В чем?

– В том, как сложено это письмо. Ведь это листок обычного формата, сложенный почему-то не вчетверо, как того, казалось бы, требовал конверт, а сначала на одну треть и затем вдвое. И вот он фактически болтается а этом конверте. Странно.

– Бросьте подражать Жоржу Парри и изъясняться шарадами. У меня нет времени на размышления. Выкладывайте все начистоту.

– Первоначально это письмо было вложено в продолговатый конверт, запечатанный красным воском. Через крошечное отверстие воск проник внутрь. Видите это красноватое пятнышко па обороте письма? Можете отправлять его на экспертизу к вашим алхимикам. Ставлю сто против одного, что это воск. Похоже, что весьма «надежный» друг, на которого ссылается Парри, совеем не так надежен, а его преданность интересам гангстера далеко не безгранична. Получив запечатанное письмо, значение которого было ему хорошо известно, этот надежный (sic.) человек не считает нужным ждать полгода. Он вскрывает печать и знакомится с завещанием. А затем решает завладеть кубышкой, содержимое которой, если вспомнить о подвигах этого гангстера, равняется целому состоянию. Разумеется, он, не теряя времени, пытается разгадать ребус. (Для непосвященного – задача практически неразрешимая. Лишь благодаря феноменальному стечению обстоятельств она оказалась Бобу по плечу.) И вот он навещает Парри и весьма любезно – при романтическом отблеске дров, пылающих в камине, – требует указать местонахождение тайника. Затем разворачиваются уже известные вам события: наш друг возвращается несолоно хлебавши, выжидает эти роковые полгода и, будучи не в состоянии использовать старый конверт – потому ли, что изорвал его, потому ли, что привел в негодность, – вкладывает письмо в первый попавшийся и отправляет его Элен Пармантье...

– То есть этому человеку известен как ее адрес, так и истинный статус?

– Дудки! Он посылает ей завещание с твердым намерением следить за всеми ее перемещениями, в полной уверенности, что рано или поздно она выведет его на кубышку...

– Похоже, что именно так оно и случилось. И он отблагодарил ее за любезность, продырявив внутренности. А как, по-вашему, удалось Коломеру снять копию с ребуса?

– Мы можем сразу же исключить гипотезу, согласно которой дочь Джо попросила Боба взяться за эту работу.

– Она и в самом деле не нуждалась ни в чьей помощи. Письмо ее отца позволяет предположить, что ей были понятны все его намеки, причем понятны с полуслова.

Он помолчал, затем:

– Понятны с полуслова? Послушайте-ка, в этом письме речь идет о доме, где спрятаны сокровища, но ни словом не упоминается о их местонахождении...

Вместо ответа я возобновил осмотр письма. В левом верхнем углу я заметил два булавочных отверстия.

– Здесь не хватает приложения, – сказал я. – Плана или чего-то в этом роде...

– Гм... Если бы он здесь был, задача, стоявшая перед тем человеком, невероятно упростилась бы и...

– Он никогда не держал его в руках. Постскриптум, если можно так выразиться, моложе основного текста. Решив, что его послание чересчур лаконично, Парри попытался смягчить его, прибавив несколько нежных слов. А так как прихваченное булавкой приложение мешало ему, он открепил его... а обратно не приколол.

– Все это не более чем гипотезы...

– Основанные на фактах. Если бы у этого человека был план или схема, разве стал бы он подвергать такому разгрому виллу в Шатийоне?

– Конечно, нет. Я как раз собирался выдвинуть это возражение.

– Короче, вы сами видите, что...

– Так вот, раз уж вы впали в состояние ясновидения, господин Всезнайка, выпалите-ка мне скороговоркой, как удалось Коломеру снять эту пресловутую копию?

Он подтрунивал надо мной. Я отложил письмо и вновь завладел конвертом. И вдруг усмехнулся

– А если я вам скажу, что по иронии судьбы назначение этого послания, задуманного как секретное, состояло в том, чтобы быть прочитанным множеством самых разных лиц? Второй конверт подвергся той же участи, что и предыдущий. Его тоже вскрывали. Несмотря на тщательность обработки, он сохранил на себе некоторые следы этой операции. Плутишка Боб!.. Теперь я не сомневаюсь, что это его рук дело.

– Что за нравы! – проворчал Фару. – Эта манера обращаться с частной перепиской не пошла ему на пользу.

– Вы правы. Но она не пойдет на пользу и нашему доверенному лицу, который по-прежнему бродит неприкаянный.

– Да, он все еще на свободе, – вздохнул Фару. – И, разумеется, с кубышкой.

В дверь постучали, и появился Юбер Дорсьер.

– Операция прошла на редкость удачно, – сообщил он. – Девушка непременно выкарабкается.

– Можно ее допросить? – спросил я.

– Только не сейчас. По правилам...

– Между прочим, вы встретили полицейского, нацелив на его усы дуло револьвера. Мы сможем забыть об этом инциденте лишь в компании этой девушки. Мы оба – ее пылкие воздыхатели.

– Как хотите, – отступил он. – Но в настоящий момент это исключено. Дайте ей отдохнуть хотя бы несколько часов.

Я обратился к Флоримону:

– Ну как?

– Ладно. Займусь пока кое-какими делами. И начну с того, что реквизирую ваш телефон... гм... доктор.

Я рассмеялся. Этот славный подозрительный Флоримон Фару ставил под сомнение даже его профессию.

– Как вам будет угодно, – склонился Дорсьер.

Он направился к двери, но на мгновение задержался: – Да, инспектор. Вот пуля, которую мы извлекли... Фару положил ее в карман и принялся названивать по телефону, приказывая невидимым абонентам сменить Антуана на его посту и тщательно осмотреть комнату Элен Парри на улице Деламбра.

– У меня еще есть время съездить в комиссариат, – сказал он, вешая трубку.

– Это еще зачем?

– Собрать сведения об этом доке из 14-го округа и о доме на улице Вокзальной в Монруже. Можно было бы, конечно, посидеть и здесь, но лучше уж с пользой провести время, отделяющее нас от разговора с мадемуазель Парри.

– Я еду с вами?

– Нет. Лучше не оставлять этого дока в одиночестве. Составьте ему компанию.

Я засмеялся.

– Ладно. Поговорим с ним о концлагере.

– О! Но тогда станет известно, что вы были военнопленным...

И удалился.

– Воистину, – рассуждал я некоторое время спустя, наливая себе пятую чашку превосходного кофейного эрзаца, – воистину, дорогой Дорсьер, нам на роду написано встречаться при весьма щекотливых обстоятельствах. Мы познакомились с вами в связи с шантажом, которому подверглась ваша сестра, затем вновь увиделись в концлагере, и вот теперь, стоило нам доставить вам прекрасное тело мадемуазель Элен Парри, чтобы вы его хорошенько искромсали, как вы чуть было нас не продырявили.

– В очередной раз приношу вам свои извинения, – вздрогнув, проговорил Дорсьер.

– Э-э-э! Довольно об этом, – снисходительно сказал я. – Я дал инспектору Фару слово детектива, что та байка, которой вы нас сегодня угостили, соответствует действительности. И не будем больше к этому возвращаться.

Он помрачнел.

– Байка? Вы что же, хотите сказать...

– Что вы наглый лгунишка, так-то. Но в данной ситуации ваша скрытность более неуместна. Ведь нас двое. Карты на стол.

– Мне нечего от вас скрывать. Вас подводит воображение, – сухо отрезал он.

– Ой ли? Я назвал пострадавшую по имени: Элен Парри, дочь похитителя жемчуга, о котором вам должно быть известно. Джо Эйфелева Башня... И вы, если не ошибаюсь, вздрогнули.

– Даже вы способны заблуждаться, месье Бюрма. Рискуя задеть вас, повторяю, что вы ошибаетесь.

– Так и быть! Оставим это! – сказал я примирительным тоном. – И все-таки хотелось бы надеяться, что в этом округе вы пользуетесь репутацией безукоризненно порядочного человека; ведь инспектор Фару поехал справиться на этот счет.

– Инспектор понапрасну потратит силы и время.

– Не сомневаюсь. И последний вопрос: вы не отлучались сегодня из дому?

– Я сам удивляюсь, что отвечаю вам. Нет, не отлучался.

После этого обмена любезностями наш разговор поблек, да так и не ожил до самого возвращения инспектора. Последний казался растрепанным, что вызвало беспокойство доктора. Однако инспектор обратился к нему весьма любезно. А так как не было в мире человека более неспособного к притворству, чем Фару, то я пришел к заключению, что добытая им характеристика эскулапа оказалась безукоризненной.

– Можно поговорить с девушкой? – спросил он.

– Сейчас узнаю, – ответил Дорсьер.

И вышел.

– Собираетесь надеть на него наручники?

Фару пожал плечами.

– Это воплощенная добродетель, выше всех похвал. Вы были правы: он попросту повел себя как глупец. Но тут произошло еще одно событие. Некая история, которую мне рассказали в Монруж. Какая-то машина, ехавшая во время воздушной тревоги с выключенными фарами, сбила у Белого Дома человека. Когда его обнаружили, он был уже мертв; может быть, в результате столкновения с автомобилем, а может, это покажет вскрытие, и по другой причине – на теле обнаружены пулевые ранения. Поскольку место, именуемое Белым Домом, недалеко от Вокзальной улицы, я съездил в Кошен взглянуть на тело. Оно принадлежало некоему Гюставу Бонне, жителю Лиона. Занятно, не правда ли? Что-то мне не понравилась его физиономия. Могу я попросить вас... гм... Она мне ни о чем не говорит. Может быть, вы окажетесь счастливее...

– Поклянитесь, что это не предлог, чтобы удалить меня, пока вы будете допрашивать девушку.

Он с негодованием отверг мое предположение.

– В таком случае еду в госпиталь. Напишите записку, чтобы я смог воспользоваться вашей колымагой.

Возвратившись из Кошена, я застал Фару за дружеской беседой с Дорсьером.

– Ну как? – нетерпеливо спросил он, даже не дав мне снять шляпу.

– Видел жмурика. Рожа и в самом деле мерзкая.

– Вам не доводилось с ним встречаться?

– Нет, – солгал я.

Глава VIII. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СЛУГИ

Лежа на белой кровати в сияющей чистотой палате, с убранными под чепчик густыми волосами, бледная, как простыня, Элен Парри едва дышала.

Почувствовав, что я прикоснулся к ее руке, она медленно открыла свои прекрасные грустные глаза и удивленно взглянула на меня. Из арсенала своих интонаций я выбрал ту, которую считал наиболее вкрадчивой.

– Добрый вечер, мадемуазель Парри, – произнес я. – Тяжкие обязанности вынуждают нас докучать вам, но не в нашей власти откладывать допрос. Речь идет о том, чтобы отомстить за вас. И за Боба. Ведь вы знаете его, не правда ли? Было бы странно, если бы вдруг оказалось, что он ничего не рассказывал вам обо мне, его патроне, Несторе Бюрма.

Она прикрыла глаза в знак согласия.

– Вы были на вокзале, – тихо сказала опа.

– Да. Так же, как и вы. Зачем вы достали револьвер?

– Что это еще за история? – всполошился Фару. – Вы мне ничего не...

– Помолчите, Флоримоп. Это дитя не может уделить нам много времени. Зачем вы достали револьвер?

– Инстинктивно. Я ждала Боба. Он знал, что я возвращаюсь, и в телеграмме просил подождать его на перроне. Он приготовил для меня сюрприз. Я услышала, как кто-то окликнул его по имени. Это были вы. Он побежал и... О, Боже!..

Дорсьер буквально подпрыгнул. Руки его дрожали. Ноздри трепетали. Он склонился над пациенткой.

– Она в таком состоянии, что не вынесет допроса, – выговорил он со странной решимостью.

Я прекрасно отдавал себе в этом отчет, но у меня оставалось еще два вопроса. С остальными можно было и повременить.

– Последнее усилие, мадемуазель Парри. Вы ведь не отрицаете, что вас зовут Элен Парри и что вы дочь Жоржа Парри?

– Нет, не отрицаю.

– Превосходно. Вы не несете никакой ответственности за противоправные действия вашего отца. А теперь слушайте меня внимательно и постарайтесь ответить с той же искренностью. Вы видели, кто стрелял в Боба?

– Да.

– Сегодняшний ночной гость в доме на Вокзальной улице?

– Да.

– Вы с ним знакомы?

– Да.

– Имя! – глупо заорал Фару, бросаясь к девушке, словно хотел ее проглотить.

– Полегче, – вмешался доктор, хватая его за руку. Впрочем, совет запоздал. Элен Парри прошептала; «Его зовут...» – и лишилась чувств.

– На сегодня все, – сказал я. – Можно идти спать. Тем более что я выяснил все, что хотел.

Инспектор исподлобья взглянул на меня.

– С вами не соскучишься, – произнес он.

Несколько часов спустя, после глубоких размышлений, я обрел наконец сон, который был нарушен телефонным звонком.

– Алло, месье Бюрма? – раздался напевный голос.

– У телефона.

– Здравствуйте, дорогой друг. Это Жюльен Монбризон.

– Какой приятный сюрприз! Решили стать парижанином?

– Всего на несколько дней. Получил наконец-то этот проклятый Ausweis ⁹9
  Пропуск (нем.).


[Закрыть]. Мы не могли бы встретиться?

– Трудно сказать. Работы по горло.

– Вот черт, – разочарованно произнес он. – А я хотел поручить вам одно дело.

– Какое?

– Мой слуга, приехавший со мною в Париж, исчез.

– И вы хотите, чтобы я его разыскал?

– Да.

– Не изводитесь из-за такой чепухи. Если вдруг выяснится, что он развлекается с какой-нибудь блондинкой или брюнеткой, вряд ли им понравится наша назойливость.

– Мне не до шуток. Это славный малый и...

– Ладно. У меня звенит в ушах от трубки. Приезжайте ко мне, расскажете поподробнее. Я организую хорошую выпивку.

В ожидании приезда адвоката я позвонил Фару, чтобы испросить разрешение еще раз взглянуть на одинокий дом в Шатийоне. И получил его.

– Мы провели обыск на улице Деламбра, – сообщил он затем, – и нашли подтверждение родственных отношений. Множество писем и открыток – ну, не горы, конечно, – за подписью «Твой отец», отправленных из Ла Ферте-Комбетт и Шато-дю-Луар. Фамилия отправителя: «Ж. Пеке».

– Итак, родство доказано? А в отношении подложного паспорта советую не усматривать бог весть какую сложную махинацию в том, что он найден у дочери нашего гангстера. Вы уже и сами поняли, что она не одобряла отцовской... деятельности. И сочла за лучшее отмежеваться от оскорбительных замечаний в свой адрес, которые неизбежно были бы спровоцированы ее законной фамилией, в случае если бы она ее сохранила. Что еще?

– Новая странность, без которых, видно, не обойтись в делах, имеющих к вам отношение. С 14-го числа, то есть со дня своего приезда в Париж, эта девушка не ночует дома и спит только днем. Что бы это значило?

– Вот вы у нее и спросите. Когда думаете возобновить допрос?

– Скоро.

– Мне можно приехать? Только не тяните два часа с ответом. Я все равно там буду, вам от меня не отделаться.

Он помолчал, вздохнул и повесил трубку.

Только я успел принять ванну, как раздался звонок в дверь. Это был дородный Монбризон. Вальяжно расположившись в кресле, он посвятил меня в свою проблему.

– Мой слуга – сущая находка; вы, наверное, сами в этом убедились, когда были в Лионе. Если с ним случилось несчастье, я просто не переживу.

– Экая высокопарность. У вас, наверное, имеются для нее веские основания?

– Да. Зная, что я собираюсь в Париж, он настоял на том, чтобы меня сопровождать. Ни слова мне не сказав, он предпринял со своей стороны все необходимые шаги для получения пропуска. И накануне отъезда мне его предъявил. Поразившись такому поступку, я тем не менее не стал возражать. Более того, воспринял это, знаете ли, как удачу. Ведь я ценю комфорт даже, а может быть, и прежде всего, в дороге.

Я признал правомочность этой привычки.

– Вчера я случайно застал его в кафе за беседой с человеком, повадки которого показались мне более чем странными. Правильнее было бы сказать – подозрительными. Они говорили о некоем или некой Джо, я не разобрал. И расстались при моем появлении, договорившись встретиться тем же вечером у Орлеанских ворот. С тех пор у меня нет никаких сведений о Гюставе. Добрый малый не слишком-то находчив. Боюсь, как бы его не втянули в какую-нибудь аферу.

– Вы сможете сообщить мне приметы этого субъекта с сомнительными повадками, название кафе, где состоялась встреча, и в случае необходимости узнать этого человека?

Он ответил «да» на последний вопрос и удовлетворил мое любопытство относительно первых двух. Я пообещал ему заняться его делом, однако все же спросил, не лучше ли было бы сообщить о нем в полицию? «Уже сообщил, – ответил он, – но две предосторожности лучше, чем одна». Не утаив, что доверяет мне больше, чем господам с Тур Пуэнтю. Я оставил его при этом, столь лестном для меня, мнении.

– Даже если предположить худшее, – сказал я затем, – не облачайтесь в траур по вашему слуге. Я организую у себя сегодня небольшую вечеринку. Рождество военного времени. Будут хорошенькие девушки. Будущие кинозвезды. Могу я рассчитывать на ваше присутствие?

– А как же иначе! – воскликнул он. – Будущие кинозвезды...

Округлый адвокат покинул меня с многозначительной ухмылкой на лице. Он был уже слишком далеко, когда я вдруг вспомнил, что, кроме имени, он не сообщил мне никакой информации о личности своего слуги. Обзвонив по телефону всех приглашенных на псевдорождество, я вышел на улицу. И на бульваре нос к носу столкнулся с комиссаром Бернье, погруженным в чтение газеты у киоска. После Марка и Монбризона еще и Бернье! Не иначе как весь Лион перебрался в Париж. Я хлопнул его по плечу.

– Ваши документы! – потребовал я.

С учетом социального положения этого персонажа эффект получился просто уморительным. Он побледнел, прожилки на его лице стали фиолетовыми. Узнав меня, он овладел собой и крепко пожал мне руку.

– Ну и шуточки у вас, – сказал он. – Что новенького? Возвращаетесь потихоньку к городской жизни?

– Еще как. А вы что здесь химичите?

– Приехал на рождественские каникулы.

– Вы свободны сегодня вечером? Я устраиваю у себя дома небольшое заседание (я продиктовал ему адрес). Почтите меня своим присутствием. Но не раньше одиннадцати.

– Идет, – ответил он, – сыграем в покер.

Мы поболтали еще немного у стойки в ближайшем бистро. Выяснилось, что все попытки выйти на Виллебрюна оказались тщетными. Бернье ни словом не обмолвился об инциденте с полицейским патрулем, заметившим в два часа ночи свет в квартире Жалома. Воистину этот чин питал склонность к легковесным решениям. С его точки зрения, полицейский попросту ошибся, а Жалом, вне всяких сомнений, – убийца. Мне не было никакого резона разубеждать его... до поры, до времени.

Распрощавшись с ним, я поехал в Шатийон. При свете дня эта вилла выглядела не более привлекательно, чем в ночной темноте. Полицейский охранник распоряжался ее осмотром, жестикулируя, как одержимый. Предупрежденный о моем приезде, он позволил мне сунуть нос во все углы.

Покинув это унылое место, я отправился в клинику Дорсьера. Хирург все еще был там. Он выглядел уставшим и осунувшимся. Но, несмотря на это, сказал мне с поразительной твердостью в голосе:

– Делайте что хотите, но я не желаю соучаствовать в убийстве. Рассказывайте кому угодно, что я встретил вас с револьвером в руке, интерпретируйте этот поступок в самом неблагоприятном для меня свете, мне все равно, но я не позволю допрашивать пациентку. После той короткой встречи она ужасно ослабела. Вам придется подождать несколько дней.

– Хорошо. Только не закусывайте удила. Надеюсь, не я один подвергнут такому остракизму. Папаше Фару уготована та же участь?

– Разумеется. Я не допущу, чтобы эта девушка... О Боже, нет, ни за что на свете... Я спасу ее, понимаете? Она будет жить, ручаюсь вам, она будет жить...

Его решительная физиономия лучилась комичным воодушевлением. Чувство профессионального долга воз-вышало его в собственных глазах. Впрочем... За всем этим скрывалось нечто иное.

– Так и быть, – согласился я. – Но раз уж этот полицейский все равно сюда придет, я его подожду. И удостоверюсь, что для него запрет так же строг, как и для меня. Вас не затруднит дать мне несколько листов бумаги? Едва у меня выкраивается свободная минутка, как я посвящаю ее очередной главе своих мемуаров.

Но писать я стал не мемуары, а вот что:

«Коломер знакомится с Э. П., и постепенно дружба, перерастающая в более нежное чувство (см. «Целую» в телеграмме), сближает их. Догадываясь (обосновать зарождающиеся подозрения), что Парри жив и что Э. – его дочь, Коломер в поисках дополнительной информации, не колеблясь, перехватывает письма девушки. Она в отъезде, когда к нему в руки попадает завещание. Он вскрывает его, убеждается в обоснованности своих подозрений и снимает копию с шифровки. С какой целью? А просто так. Что-то вроде профессионального свиха: блеснуть перед Э., если вдруг удастся с помощью своих интеллектуальных способностей расшифровать таинственную криптограмму (разумеется, пришлось бы покаяться в неблаговидном поступке, но, с другой стороны, третейский судья Эрот все расставит со временем по своим местам). В день, когда ему удается расшифровать ребус, письмо уже в доме Э. (иначе мы бы его при ней не обнаружили). Он намеревается привезти Э. к дому 120. И получает пулю в спину.

Заметил ли Коломер, что письмо вложено не в тот конверт, в котором оно первоначально находилось? Да. Ибо если в Перраше в него стрелял тот самый человек, который явился обыскивать дом 120, значит, Коломер его вычислил. Как это ему удалось? Он знает, что этот человек – знакомый Э., единственной законной владелицы завещания. (Даже если Коломеру неизвестно, что этот человек пытал Парри, он знает нечто такое, чего не знаю я, но что выводит его на верную дорогу.) Ранее мы отметили, что в планы этого X, может быть, и не входило убивать Коломера. Но, увидав, как Коломер ринулся мне навстречу, он отбрасывает все сомнения. Вывод: X знаком и со мной.

Почему, расшифровав ребус, Коломер так торопится увезти Э. П. в Париж, что телеграфирует ей, предлагает ждать его на вокзале и даже решается на незаконное пересечение демаркационной линии? Ответ: он не верит в то, что подозреваемый им человек смог расшифровать криптограмму. Ибо если бы это было иначе, тот человек не стал бы отправлять письмо. А раз он его отправил, значит, намеревался следить за девушкой, которой должно было быть известно, о чем идет речь. Но это означает, что Э. П., возвращающаяся в Лион и покидающая его, в опасности. Чтобы подстраховать ее, самое разумное – это попросить ее оставаться на вокзале и убедить незамедлительно ехать в Париж...»