Текст книги "Улица Вокзальная, 120"

Автор книги: Лео Мале

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

На этом я прервал свои записи.

– Вы всегда высовываете язык, когда составляете послание вашей Дульсинее? – спросил Фару.

Я сложил листки, не познакомив его с их содержанием. И сообщил, что мы не сможем сегодня повидаться с Элен Парри. Он вскипел.

– А что еще вы рассчитывали узнать? – спросил я. – Так или иначе, этим вечером занавес опустится над последним актом. На импровизированном новогоднем торжестве, которое я устраиваю у себя дома и на котором прошу вас присутствовать, я представлю вам в качестве рождественского подарка убийцу Коломера, палача Парри и вандала с Вокзальной улицы.

Он смотрел на меня, покручивая ус.

– Не слишком ли много для одного человека? – ухмыльнулся он.

Однако во взгляде его сквозило доверие.

Я вернулся как раз вовремя, чтобы поспеть к телефонному звонку милейшего Жерара Лафалеза.

– Я не сидел сложа руки, – сообщил он. – В ночь совершения убийства наш друг был на Перрашском вокзале. И без особого труда миновал кордон полицейских. Почти со всеми из них он был знаком, и никому из этих славных ребят никогда не пришла бы в голову мысль в чем-либо его заподозрить. Ну, что же, я думаю, можно ставить точку? Мои высокопоставленные друзья уже начинают выражать удивление по поводу частых телефонных переговоров с оккупационной зоной.

– Желаю весело встретить Новый год. Поцелуйте от меня Луизу Брель.

Глава IX. УБИЙЦА

Вот уж это было общество, так общество. Среди приглашенных, поблизости от остатков моего довоенного запаса бутылок, разместились его округлость Монбризон, сияющий всеми своими драгоценностями; Марк Кове, которому я позволил вооружиться авторучкой (он почел бы себя счастливейшим из людей, если бы не терзавший его ногу проклятый ревматизм); Симона Н., наша грядущая ослепительная кинозвезда, красавица, какой только она одна умеет быть; Луи Ребуль, которого я представил как первого раненого в этой войне (что соответствовало действительности); Элен Шатлен, которую после стольких униженных просьб и плоских извинений я все же уговорил прийти; некий краснолицый субъект, которого я окрестил Томасом и представил как живописца, но которого на самом деле звали Пти и который служил в полиции (что, впрочем, не слишком бросалось в глаза). Еще был Юбер Дорсьер, надолго посеревший ликом, которому мне пришлось пригрозить самыми жуткими карами, чтобы вынудить принять приглашение. Он был единственным, не реагировавшим на шутки, сыпавшиеся из всех четырех углов комнаты. И все же без него никак нельзя было обойтись. Я не сомневался, что нам понадобится его помощь еще до окончания вечеринки. Наконец, ничем не примечательная парочка, которую Кове подобрал в Соборе и которая неустанно нахваливала мои напитки. Ну и, разумеется, Фару, который благодаря изобретательно найденному в соседней комнате местоположению внимательно следил за всем, что происходило и говорилось в гостиной. Словом, блистательное общество.

Когда прокрутили пластинки и наигрались в искренность (такая игра, где все ее участники по очереди врут без зазрения совести), Симона поставила на стол пустой бокал и грациозно повернулась ко мне:

– Бюрма, расскажите-ка нам какую-нибудь из ваших детективных историй. Среди ний найдется, наверное, немало совершенно потрясающих.

Я разыграл скромника, заставил себя упрашивать, но так как все начали скандировать на мотив арии из оперетты «Бумажные фонарики»: «Историю, историю», а я меньше всего на свете хотел попасть в такую историю, за которую мне пришлось бы отвечать перед консьержкой, то я без лишних слов приступил к истории о Парри.

– Жил-был, – начал я, – один знаменитый гангстер...

Когда я добрался до эпизода:

– ...Чтобы обречь на неудачу любые поиски, после того как он убедил всех в своей гибели, он искусно изменяет черты своего лица, воспользовавшись услугами некоего хирурга, большого эстета; должен заметить, что этот виртуоз блестяще справился с поручением и создал истинное произведение искусства...

Дорсьер ужасно побледнел и торопливо опорожнил свой бокал. Кроме меня, никто не заметил его замешательства.

– ...У этого человека была дочь...

Я рассказал о завещании, о непорядочности «друга», о пылкой встрече, состоявшейся между двумя мужчинами, и о том, что за ней последовало:

– ...Похитителя жемчуга доставляют в лагерь, излечивают от физических ран и – по недоразумению – направляют в Германию. Его истязателям явно не повезло. Они были уверены, что убили его, тогда как на самом деле всего лишь ранили, и вот по воле рока этот человек оказывается в немецком концлагере для военнопленных...

– ...Где за колючей проволокой чахнет гениальный Нестор Бюрма.

– Совершенно верно, месье Марк Кове. В концлагере этот человек теперь уже и взаправду умирает, можно сказать, на моих руках. И перед смертью сообщает некий адрес. Конец первого акта!

Я сделал паузу и протянул свой бокал Симоне. Наполнив его, она сама же его и опорожнила. Завязалась небольшая дискуссия, однако многочисленные требования продолжить рассказ быстро положили ей конец. Мне пришлось продолжать с пересохшим горлом.

Я поведал о драматической встрече с Коломером, о гибели последнего, о вновь зазвучавшем зловещим лейтмотивом таинственном адресе. По мнению знающих людей, никогда еще я не был таким велеречивым.

– Но вернемся к нашему доверенному лицу, – сказал я. – Возвратившись несолоно хлебавши, он выжидает шесть месяцев и по почте отправляет завещание адресату. Почему по почте? Ведь наш непорядочный фактотум должен был бы передать завещание из рук в руки. Однако он воздерживается от этого из-за отсутствия конверта. Если бы девушка заметила что-то подозрительное, у него были бы основания отрицать, что он когда-либо являлся держателем этого послания. В письме не упоминается имя «друга». После того, как оно отправлено, остается лишь установить наблюдение за девушкой и следовать за нею по пятам. Она сама выведет на кубышку. Однако случается неожиданное. Эта взбалмошная особа внезапно срывается с места и уезжает в тот самый день, когда почтальон доставляет ей письмо на дом. Между этими двумя событиями нет никакой связи, и ему не остается ничего другого, как терпеливо ждать ее возвращения. (Корреспонденции практически не существовало для Элен Парри, она никогда не вела переписку.) Но вот она возвращается, внезапно и совершенно неожиданно для этого человека. Но не для Коломера, занимающего, по всей вероятности, весьма определенное место в сердце мадемуазель Парри, прекрасно осведомленного о ее преждевременном возвращении. За это время, занятый поисками фактов, подтверждающих родственные отношения между Элен и Джо Эйфелевой Башней, он уже перехватил пресловутое письмо. Он убеждается, что оно вскрывалось. То есть попросту вложено в другой конверт. Обнаруживает, как позднее я сам обратил на это внимание, что оно сложено не так, как того требует форма конверта, равно как и едва заметные следы воска. Кроме того, он обращает внимание на штамп почтового отделения отправителя. И видит, что оно – ближайшее от дома «банкира» Элен Парри, то есть человека, через посредство которого отец обеспечивал ее средствами к существованию. (Палач допустил здесь оплошность, последствия которой оказались самыми непредсказуемыми.) Коломер переписывает криптограмму и пытается ее расшифровать. Когда это ему удается – как раз в день возвращения девушки, – он принимает решение ехать с ней в столицу. Однако будущий убийца проведал об открытиях моего сотрудника. Он переоценивает их и решает ликвидировать Коломера. Однако то ли последний, инстинктивно избегая одиночества, а также темных и пустынных улиц, не дает ему возможности осуществить это преступное намерение вплоть до своего появления на Перрашском вокзале, то ли сам убийца, взвешивая все «за» и «против», колеблется в выборе стратегии поведения. Не знаю... Но несомненно то, что убийца отбросил всякие колебания, когда увидел, что Коломер бросился мне навстречу. Ни в коей мере не переоценивая собственную персону, должен заметить, что мое неожиданное появление на вокзале лишило его самообладания. Опасаясь разоблачений Коломера, он стреляет.

Затем от своего сообщника Карэ-Жалома он узнает, что я разыскиваю двойника киноактрисы Мишель Оган. Пребывая в смятении, он совершает по отношению ко мне тот же психологический просчет, какой допустил по отношению к Коломеру. Он переоценивает степень моей осведомленности и организует покушение на Арочном мосту. А удостоверившись в его провале, устремляется на квартиру сообщника, дабы уничтожить улики, подтверждающие его связь с ним. Зная, что излюбленной гипотезой лионской полиции является убийство из мести, он прячет в его квартире оружие преступления в Перраше. Найденное у бывшего подручного Джо и Виллебрюна, оно превратится в очередную улику против Жалома. Так ему удается обвести вокруг пальца полицию и... едва ли не самого меня.

Казалось бы, дело в шляпе. Этому человеку остается отправиться за наследством, так как теперь его местонахождение ему известно. Допускаю, что он услышал адрес, который прокричал умирающий Коломер. Этот адрес явился для него полнейшей неожиданностью. (Не будем забывать об услугах, которые X оказывал Джо Эйфелевой Башне. Ведь это он приобрел для него Сельское Уединение, нанял прислугу и т. д. Он – его администратор, фактотум, как я уже говорил...) Не будет ли слишком самонадеянным предположить, что это был адрес дома, купленного в свое время Джо, но затем перепроданного, о котором его истязатель забыл именно потому, что дом был перепродан? Какому-то подставному лицу, оставаясь на деле собственностью гангстера. Местом, служившим тайником и укрытием от непрошеных гостей. (Такого рода преступники никому не доверяют.) Расчет Джо оказался верным; прочитав завещание, его поверенный ни о чем не догадался. Затем наш X приезжает в Париж, разыскивает дом, перерывает его снизу доверху и ничего не находит. А ночью вновь возвращается в него. Почему? Потому что его осенило. До сих пор он искал хитроумный тайник. Но вот он вспоминает Эдгара По, и некая деталь озаряет его. Рассказ «Похищенное письмо» из «Необыкновенных приключений» может служить, согласитесь, своего рода наглядной иллюстрацией ко всей нашей истории... Надежность тайника обеспечивается его доступностью, очевидностью. Он возвращается в заброшенный дом и опытным путем блистательно подтверждает справедливость своего предположения. В компании сообщника, несомненного участника драмы в Ла Ферте-Комбетт, который настолько «доверяет» своему шефу, что не может отпустить его от себя ни на шаг, X отыскивает кубышку. Его сообщник стреляет в него и промахивается. Пуля проходит через занавеску и серьезно ранит находящегося за ней человека. X производит ответный выстрел и не промахивается. Нам уже известно по Перрашу, что это на редкость меткий стрелок. Собравшись с силами, его спутник пытается спастись бегством. Затемнение полное, ночь – хоть выколи глаз. Грязный мокрый снег – уже не тот девственный ковер, на фоне которого отчетливо вырисовываются силуэты. Под покровом темноты он отрывается от своего преследователя, но вскоре падает на проезжей части улицы, где на него наезжает мчащаяся с потушенными фарами машина.

Я выдержал паузу. Притихшая аудитория ловила каждое мое слово.

– Так вот, – сказал я, обводя взглядом присутствующих, – этот X, виновник стольких преступлений, находится сейчас среди нас.

Мое заявление произвело на присутствующих эффект, именуемый на парламентском наречии оживлением в зале.

– Да, – повторил я, – убийца находится среди нас. Кто бы это мог быть? Мы имеем о нем некоторое представление. Он был знаком с Коломером, наследницей и вашим покорным слугой. По наблюдениям, вынесенным мною из Сельского Уединения, он охотно прибегает к помощи левой руки. В самом деле. Привязанный к креслу пациент получал удары по правой щеке. В какой-то момент ему удалось уклониться от одного из них, и кулак палача скользнул по спинке кресла. Слева, если смотреть на кресло сзади. Что же это за люди, прибегающие к помощи левой руки? Левши, разумеется, а... также те, у кого, к примеру, ампутирована правая рука, – громовым голосом заключил я.

Все взоры устремились на Луи Ребуля. Он скорчил на лице жалкое подобие улыбки. На него было больно смотреть.

– А в эпизоде покушения на Арочном мосту? – продолжал я. – Господин Марк, посланный мною вперед, явно не производил впечатление человека, оказывающего отчаянное сопротивление. Уж не разыгрывал ли он комедию?

– Я запрещаю вам делать такие утверждения, – вскричал побагровевший Марк, вскакивая с дивана. – Вы – подлый...

– Помолчите, здесь дамы. Продолжим лучше обзор событий. Можно ли назвать Марка Кове левшой? Милая крошка, разве этот блистательный журналист левша?

– Нет, месье, – бездумно пролепетала, покраснев, черноволосая обитательница Монпарнаса.

Никто не засмеялся. Над комнатой нависла атмосфера напряженности. И тут все вздрогнули. Раздался звонок в дверь.

– Откройте, – попросил я Ребуля, – и не вздумайте улизнуть.

Он не улизнул, возвратившись в сопровождении комиссара Бернье. Настенные часы пробили одиннадцать.

– Вы пунктуальны, – заметил я, пока Ребуль помогал ему раздеться. – Дорогой мой полицейский, вы по-прежнему убеждены, что убийца Коломера и человек, пытавшийся сбросить меня в Рону, – одно и то же лицо по имени Жалом, сиречь покойный Карэ?

– Ну, разумеется... а как же иначе? – растерянно пробормотал он. – Что все это означает? У вас такой скорбный вид. Бдите над покойником?

– Что-то в этом роде.

– А я рассчитывал поразвлечься.

– Вот именно. Играя в искренность. Я, например, веселюсь, как выжившая из ума глупышка. Хочу познакомить вас с убийцей, пышущим здоровьем, живехонькими ничуть не призрачным. Можете пожать ему правую или левую руку на выбор, он одинаково хорошо владеет обеими...

– Я уже говорил вам о царапине на кресле, – обратился я ко всем присутствующим, – это очень важная улика. Избивая Джо. тот человек повредил один из своих перстней и потерял бриллиант. Мэтр Монбризон, не будете ли вы так любезны показать нам вашу безвкусную печатку, украшающую безымянный палец левой руки, чтобы мы могли сравнить бриллианты.

– Охотно, – глухо проговорил он, направляясь ко мне. (На его губах играла обворожительная улыбка фатоватого героя-любовника.) – Охотно.

Раздались два выстрела, женские крики, проклятия, воцарилась суматоха. Он стрелял через левый карман пиджака. Я почувствовал жгучую боль в правой руке. Первая пуля пробила полотно Магритта, висевшее у меня на стене, вторая отлетела рикошетом от моего бронежилета, в который я предусмотрительно облачился, не исключая вероятности такого рода интермедии.

Глава X. СООБЩНИК

Когда суматоха несколько поутихла, рядом со мной оказалась Элен Шатлен. Она первая поспешила мне на помощь. Ее взволнованные глаза свидетельствовали о том, что она уже больше не сердится на меня за мои несправедливые подозрения. Это была чудесная девушка.

– Разве я не предупреждал вас, что нам понадобится ваша помощь? – сказал я, обращаясь к Дорсьеру. – Похоже, все это не слишком-то пришлось вам по вкусу...

– То есть... Покажите-ка вашу руку... Пустяки, – мрачно заключил он после осмотра.

Сидя на стуле в окружении покинувшего свое укрытие Фару и комиссара Бернье, мэтр Жюльен Монбризон с наручниками на запястьях поигрывал бриллиантами. Полированная сталь наручников соперничала с блеском перстней на его пальцах. Томас куда-то испарился.

Несмотря на боль, я не обронил крошечный камушек. Кто-то из присутствующих, не помню кто, приложил его к печатке с разрозненными бриллиантами. Он оказался того же размера и чистоты, что и подлинные, а форма огранки точно соответствовала конфигурации ободка, удерживавшего камушек в гнезде. Какая бы то ни было ошибка была исключена.

– Зря вы стреляли, – доверительно заметил я.

– Идиотский рефлекс загнанного в угол человека, – добродушно признался он. – Думал, что смогу разом расквитаться с вами. Мне следовало бы предвидеть, что вы примете меры предосторожности... Вы меня сразу заподозрили?

– По законам жанра это должно было бы произойти именно так, это вы хотите сказать? Увы! Нет! По-настоящему я начал вас подозревать лишь после неудавшегося покушения Жалома. После того, как в половине четвертого ночи Лафалез, Кове и я пришли к нему домой... Я вам все объясню, комиссар, – обратился я к таращившему глаза Бернье. – На какое-то время я остался без табака. Да будет благословенно его временное отсутствие, ибо, питая отвращение к сигаретам, я отказался от угощения, которое предложили мне мои спутники. Первым войдя в квартиру, я сразу же почувствовал специфический запах светлого табака. А также заметил в пепельнице обгоревшие спички. Может быть, эти спички, вместе с запахом дыма, оставил после себя перед выходом на дело Жалом? К сожалению, запах был слишком сильным, чтобы быть застарелым. К тому же курящий Жалом – позднее в его карманах мы нашли пачку «Голуаз» – не пользовался спичками. Во всей квартире, если не считать пепельницы, на них не было и намека, а наличие большого количества пузырьков из-под бензина красноречиво свидетельствовало о том предпочтении, какое он отдавал зажигалкам. Следовательно, кто-то другой побывал в квартире Жалома. Кто же? Курильщик светло-желтого табака... Тот, чья страсть к табаку была так велика, что даже эти чрезвычайные обстоятельства не удержали его от курения. Где это я уже вдыхал этот запах? Ну, конечно же, у вас, Монбризон, у вас, и нигде больше... И тут мне на память пришли некоторые детали и несообразности, которым до сей поры я не придавал должного значения. Во-первых, даже не столько тот факт, что вы объявились в полиции с опозданием на целые сутки – время, понадобившееся вам для того, чтобы решить, выгодно или не выгодно оповещать о своем знакомстве с Коломером, – сколько сам характер ваших показаний. Я имею в виду вашу интерпретацию состояния бедняги Боба. На вокзале он не показался мне растерянным. Между тем вы всеми силами старались внушить мне, будто он находился о под влиянием неистового волнения, возбуждения, страха мести и бог знает чего еще, включая зависимость от наркотиков. Как будто человек, одержимый столь пагубной страстью, не носит на своем лице ее печать. И совсем не обязательно быть врачом, чтобы ее диагностировать. Здесь вы обнаружили поистине подозрительную неосведомленность. Tем более подозрительную, что употребили общепринятое выражение – «ломка», а характеризуя постигшее вас заболевание глаз, воспользовались варварским термином «амблиопия».

– Это еще что за зверь? – спросил Фару.

– Частичный паралич оптического нерва, вызванный никотинной интоксикацией. Результатом ее является смешение цветов, проявляющееся поначалу в неразличении синего и серого. Отсюда остроумный ответ этого господина на мой вопрос: «Неужели вы всерьез утверждаете, что Коломер посинел от страха?».– «Затрудняюсь сказать. Ведь у меня амблиопия». Став жертвой этого пагубного пристрастия, он продолжает много курить, ибо он – и никто другой – самый настоящий наркоман. Как ни в чем другом, он испытывает потребность в табаке. Доказательство: обстоятельства заставили Монбризона, которого я всегда знал как большого поклонника вин и ликеров, врасплох, и он не обеспечил себя запасом спиртного. Зато запасся своими любимыми сигаретами «Филип Моррис». Они же его и погубили. Это их аромат остался в квартире Жалома. Их же аромат я почувствовал в вашем доме, Монбризон, после того как, воздерживаясь в течение нескольких часов от курения, чтобы обострить обоняние, зашел к вам... За советом, как объяснил я тогда, а на самом деле – чтобы на нюх и на глаз проверить основательность своих подозрений. Все подтвердилось. Сигарета, которую вы курили, распространяла уже знакомое мне благоухание. Не станем придавать чрезмерное значение тому обстоятельству, что в пепельнице, еще не опорожненной вашим слугой, а может быть, уже наполненной, валялись обгоревшие спички – такие же, как у Жалома, цветные и плоские. Сами по себе они отнюдь не представляют собою неопровержимых улик. Но вы не показались мне человеком, хорошо выспавшимся и отдохнувшим. Думаю, не ошибусь, если выскажу предположение, что, обеспокоенный дальнейшим развитием событий, вы даже не ложились. Да, вы набросили домашний халат, но ваши руки, с полным комплектом бижутерии, были холодны и нечисты холодом и нечистотой бессонницы. В белые ночи творятся порой черные дела, так бы я выразился, если бы позволил себе внести элемент поэзии в сухой перечень фактов... Вы пережили, вероятно, тихий ужас, увидев, как я вваливаюсь к вам в столь ранний час, однако встретили опасность лицом к лицу, и я представляю себе ваше облегчение, когда вы убедились – или заставили себя убедиться в том, что мой демарш не содержит в себе ничего предосудительного. Но осознаете ли вы всю парадоксальность ситуации? Именно тогда, когда вы обрели относительный покой, я окончательно уверился в своих подозрениях. Разумеется, они были далеки от тех, обладающих доказательной силой, которые можно было бы предложить вниманию суда, но, честно говоря, в тот момент я был озабочен не столько тем, как убедить присяжных, сколько тем, как напасть на след, и вы должны признать: поставленные в связь с некоторыми вашими поступками, представавшими не слишком благовидными в свете моей подозрительности, они постепенно превратились в изящный букет достоверных предположений. Говоря о не слишком благовидных поступках, я имею в виду, например, ту настойчивость, с какой вы, прилично нагрузившись в ресторане, упорно навязывали мне свое гостеприимство. Я отклонил ваше великодушное приглашение. Тогда вы вызвались проводить меня до госпиталя. Было холодно. Эта прогулка не заключала в себе ничего привлекательного даже для пьяного человека. Вы должны были руководствоваться какими-то серьезными мотивами, чтобы ее предпринять. Если бы тогда к нам не присоединился Марк Кове, вряд ли я мог бы строить сейчас из себя Шерлока Холмса.

Издав вместо ответа презрительный смешок, он заметил:

– Скажу вам откровенно: вся эта ваша теория обгоревших спичек, окурков и сигаретного пепла мало чего стоит.

– В обычное время – да. Но ведь мы живем в исключительное время. Сигареты «Филип Моррис» но валяются на каждом шагу под ногами, я убедился в этом, обойдя всех спекулянтов на черном рынке. Они предлагали мне сахар, сгущенку, уникальные издания книг, слонов, но «Филип Моррис», даже по сто франков за сигарету, у них не было. Вы своевременно запаслись ими, однако вряд ли они вам теперь пригодятся... Словом, в квартире Жалома находились вы, когда полицейский заметил свет в окнах. Дома шторы вам задергивает ваш слуга. Вот вы и не подумали об этом, войдя в квартиру вашего сообщника. И не отозвались на окрик полицейского, когда он позвонил в дверь, в чем я ничуть вас не упрекаю...

Утолив жажду, я продолжал:

– Наконец, поездка в Ла Ферте-Комбетт окончательно мне все прояснила задолго до того, как на конверте письма, адресованного Элен Парри, я обнаружил штемпель вашего почтового отделения. Прежде всего выяснилось, что название этого населенного пункта мне небезызвестно. Я вспомнил, как его произнес Артур Берже, военный корреспондент, повстречавший вас там 21 июня, в тот самый день, когда Жорж Парри был замучен, признан мертвым, затем попал в плен, а вас слегка задела шальная пуля. Потом я набрел на кое-какие оставленные вами следы, например на этот бриллиант, а также на воспоминания папаши Матье, который без труда вас опознает. Свидетелей более чем достаточно. Таких, например, как Элен Парри. В Перраше она стояла в двух шагах от вас, когда вы стреляли...

– Черт! – выругался он.

– Захваченный своим... делом, пребывая в полной уверенности, что она находится от вас за тридевять земель, неудивительно, что вы ее не заметили. Еще есть полицейские, стоявшие в оцеплении, которые ничтоже сумняшеся дали вам уйти. Еще бы, ведь они прекрасно вас знали. Да и вы сами разве не хвастались передо мной своим знакомством с полицейскими? Мыслимо ли заподозрить такую персону, как вы, в том, что она явилась зачинщицей перестрелки? К тому же, слепо нацеленные на задержание политического преступника, эти славные ребята вовсю таращили глаза, высматривая мужика со всклокоченной бородой и кинжалом в зубах...

Меня прервал телефонный звонок.

– Инспектора Фару просят к телефону, – объявил снявший трубку.

– Алло! – зарычал Флоримон. – Это ты, Пти? Очень интересно, – подытожил он, закончив разговор. – Я послал Пти в нашу контору вместе с пушкой, изъятой у этого типа. Так вот, они установили, что ее пули идентичны найденным в теле некоего Гюстава Бонне.

– О. вот о ком я совсем забыл, – воскликнул я. – Бонне. Гюстав Бонне. Слуга – другой сообщник Монбризона. Дорогой мэтр отважно сообщил мне сегодня утром об исчезновении своего слуги. И поведал презабавную историю. Однако попытка ухватить быка за рога должна быть признана неудачной. Весьма сожалею, что вынужден огорчить вас, Монбризон... Вы проявили себя как умелый игрок. Уже один тот факт, что вы приняли мое приглашение на вечеринку, доказывает это...

– Мог ли я предположить, что так опозорюсь? – признался он.

– Пти сообщил кое-что еще, – продолжал Фару. – У этого Бонне нашли пистолет в виде амулета, выстрелом из которого едва не была убита Элен Парри.

– Поприветствуйте это оружие от моего имени. Оно подтвердило мою гипотезу.

Я повернулся к адвокату.

– А эта кубышка, – степенно произнес я, – где она?

– Не нашел, – ответил он.

– Ай-ай-ай! – сказал я с упреком. – А я еще хвалил вас за честную игру. Не солидно. Впрочем, я вас понимаю... Терять, так терять, не так ли? Пусть уж она не достанется никому. Однако такой вариант меня не устраивает. Не исключено, что сокровище – при вас. Придется мне вспомнить о своих обязанностях и обыскать вас... Что уже давно пора было сделать, – заключил я, обращаясь к человеку из Тур Пуэнтю.

Опередив Фару, комиссар Бернье решительно приступил к операции.

– Ничего, – разочарованно произнес он.

– А это? – указал я здоровой рукой на пузырек, лежавший среди других вещей, изъятых из карманов адвоката, и почти прикрытый носовым платком.

Это был грязноватый флакон, наполовину заполненный шероховатыми таблетками, с наклеенной на нем красной этикеткой, указывающей на токсичность препарата.

– Дьявольщина! – воскликнул он, хватая пузырек. – Дьявольщина, этого хватит, чтобы отравить целый полк!

Я рассмеялся.

– Эдгар По, – возгласил я. – В доме на Вокзальной улице, на каминной доске, среди пузырьков с чернилами, клеем и т. п. я обнаружил картонный футляр от этого флакона. Футляр был без крышки, но ее сняли недавно, ибо внутри коробка не запылилась. В этом пузырьке – сбережения Джо Эйфелевой Башни.

– Эти ядовитые пилюли?..

– О, разумеется, они смертоносны. Но только в другом смысле.

Я попросил свою бывшую секретаршу отвинтить пробку. Она высыпала одну из таблеток на ладонь и по моей рекомендации поскоблила ее лезвием перочинного ножа. Гипсовая оболочка довольно быстро раскрошилась. И нашим взорам предстала жемчужина, которая, стоило ее только потереть, засияла своим неповторимым жемчужным блеском.

– Здесь их штук пятьдесят, – прикинул я. – Потянет не знаю на сколько миллионов!

– Вы что, разгадали содержание документа, приложенного к завещанию, но затем утерянного отправителем? – спросил Фару.

– А то, что, как мне казалось, должно было быть планом? Нет. Но теперь мы можем предположить, не боясь ошибиться, что на нем был какой-то рисунок, призванный навести Элен Парри на тайник... Например, изображение пузырька. Или вырезка из того тома каталога, другая страница которого послужила моему другу Беберу кульком для окурков...

Через некоторое время Монбризон, обретший, казалось, присутствие духа (если только он его когда-нибудь терял), в тоне светской беседы поведал нам об обстоятельствах своего знакомства с Парри. Просто много лет назад он служил помощником адвоката этого гангстера. (Обо всем этом я проведал, сидя в Национальной библиотеке.) Знающий людям цену, Джо Эйфелева Башня сразу же заприметил его и смекнул, какую сможет извлечь из него выгоду. Потом он рассказал мне о Жаломе.

– Он был вместе с нами в Сельском Уединении. И знал Элен еще ребенком. Они часто гуляли вдвоем. Он уверял ее, что окончательно завязал со своим прошлым. Эта дочь бандита была порядочной девушкой; никто не внушал ей большего отвращения, чем люди, находящиеся вне закона.

– Что не помешало ей принять эти неправедные деньги...

Он пожал плечами.

– У нее ведь не было никакой профессии, зато была потребность в безбедном существовании. Она жила в ожидании того дня, когда сможет получить диплом и начать самостоятельно зарабатывать... Вы утверждаете, что она была в доме на Вокзальной. Но если она и искала там свое наследство, то уж никак не с целью завладеть им...

В дверь постучали. Это был шофер судебной полиции, приехавший, как он элегантно выразился, за посылкой.

Скроив ироничную улыбку, Монбризон раскланялся и, эскортируемый полицейскими, направился к выходу. Но вдруг, поскользнувшись, растянулся во весь рост. Поскольку это падение произошло как раз в тот момент, когда полицейские открывали дверь, Фару принял его за попытку к бегству. Бросившись на адвоката, он вцепился в него с явным намерением никогда уже больше не выпускать. В ходе этой перепалки в мою сторону отлетел какой-то шарик, на котором, по-видимому, и поскользнулся убийца.

Я поднял его и стал с интересом разглядывать. Это был белый катышек, напоминающий пилюли из пузырька.

– А где сам пузырек?

– У меня в кармане, – ответил инспектор.

– Покажите.

Он повиновался. Пробка на пузырьке была туго завинчена.

И тут я почувствовал головокружение. Я подумал, что глупость и профессиональная непригодность могут иметь иногда и другие основания, нежели...

У меня не было времени проверять, истинна или ложна догадка, зреющая в моем мозгу с быстротой тропической флоры. Дверь была открыта. Надо было действовать без промедления. В порыве молниеносного озарения, рискуя своей репутацией и свободой, я сжал в здоровой руке пистолет, направил его на группу выходящих людей и спросил нетвердым голосом:

– Фару, старина, вам никогда не доводилось арестовывать старшего по званию?

– Бернье был игроком, – разглагольствовал я спустя несколько часов перед более скромной, но не менее внимательной аудиторией. – На нашу первую встречу в госпитале он явился во фраке. Из игорного дома. Когда я возвратился в Париж, Фару спросил меня, не тот ли это комиссар Бернье, с которым он был в свое время знаком. Описания внешности полностью соответствовали облику этого персонажа. Фару сообщил мне, что Бернье был переведен в другой город в наказание за какие-то подозрительные махинации. И удержался лишь благодаря политическим связям. Ради денег, необходимых ему для удовлетворения своей страсти, он пошел на то, чтобы по наущению Монбризона, своего клубного знакомого, пренебречь профессиональным долгом, запутать следствие и по возможности вообще замять дело. Слепо приняв версию адвоката, он попытался навязать ее мне, сделал все от пего зависящее, чтобы убедить меня в виновности Жалома, зашел в своем лицемерии так далеко, что позволил мне прийти с ним на квартиру последнего, чтобы я присутствовал при обнаружении револьвера, попытался выдать Лафалеза за того, кем он в действительности не являлся, и умышленно проигнорировал свидетельство полицейского патруля, заметившего свет в окнах бандита. А так как со своей стороны я сохранял свойственную мне осмотрительность, он, равно как и Монбризон, не догадывался о том, что мне кое-что известно. Именно по этой причине они охотно приняли мое приглашение, которое само по себе не содержало в себе ничего необычного. Как-никак рождество... Они не могли предположить, что какой-то расслабленный К. G. F. – они почему-то полагали, что я вернулся из плена совсем слабоумным – уготовил им такой сюрприз.