Текст книги "Роман… С Ольгой (СИ)"
Автор книги: Леля Иголкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)
Глава 12
То же время
Ольга курит, а я молчу, лишь искоса поглядывая на неё. В машине тесно, а в мозгах аврал – не протолкнуться от возможных вариантов. Жена сидит всегда на заднем, упираясь в подлокотник на двери. Она не любит находиться рядом с тем, кто способен на небольшую неадекватность по отношению к несговорчивому пассажиру, неосторожно оказавшемуся справа от него внутри.
Лёля однозначно – без сомнений! – помнит, как я, не прикасаясь к ней, искусно выбил вставленную в накрашенные губы тоненькую сигарету, а затем, проявив жестокость и охренительную силу, натянул соседский ремень безопасности, как лошадиную узду, чтобы подтащить её, испуганную и обескураженную, к себе. Всё точно, в крохотных деталях, на моей подкорке отложилось: раздвинув с рыком ноги, я силой усадил жену к себе на бёдра, вслепую расстегнув ширинку, без долбаных, совсем ненужных нам прелюдий и душещипательных бесед о красоте, любви и мире, направил член и протолкнулся в гармошкой сложенную дырку, которую затем таранил долгих пять минут без остановки, выслушивая грубый мат и получая по щекам от той, что плевать на всё хотела, тем более на глупое предупреждение о запрете курения в наглухо закрытом помещении. Я сексом наказал жену, но счастья не добился.
Это был наш первый и последний раз «в машине». После того, как я закончил и попросил, как жалкий лох, прощения, жена спокойно вышла из салона, поправила задравшуюся почти до пояса светленькую юбку, с остервенением схватила сумку и, демонически хихикая, пошла по проезжей части – где можно было, то по тротуару, – скорректировав в своих мозгах маршрут для возвращения. Лёлик злобно ухмылялась и подмигивала мне, следующему в опасной близости и с черепашьей скоростью в обезображенной насилием машине по левую руку от неё…
– Какого хрена, Юрьев? – с причмокиванием глубоко затягивается. – Отсиживаемся, потому что собираемся с силами, возбуждаем дух и пялим всю систему? Это у нас теперь обязательная медитация? Такая себе кустарная установка на финансовое благополучие?
– Я сказал Косте, что ты согласна на неполный день в офисе, а вторая часть, скажем, после обеда, – дистанционная или удалённая форма. Он был не очень рад, если честно.
– Не соврал. Спасибо, – почти загробный голос раздается за моей спиной. – Поздно отворачивать. Красов сам виноват. Настоял? Теперь вот получите, черти. Распишитесь.
– Я напомнил про старый кабинет и сообщил, что мы разводимся.
– Молодец! – я слышу, как с тонким писком и жалобным нытьём ползет стекло двери, усиленно растягивая щель подъёмника.
– Что ты делаешь? – вполоборота задаю вопрос.
– Свежего воздуха не хватает. Очень душно. Чувствую, что лёгкие сейчас взорвутся. Юрьев, смени одеколон, если это тебя не затруднит, конечно. Здесь, как в борделе – жарко и вонюче, а твои паршивые ритуалы заколебали. Хуже смерти надоели, – ребром ладони чиркает по горлу, показывая конкретное местонахождение своего неблагополучия.
– Не кури, – приставив кулак ко рту, спокойно предлагаю выход из сложившегося положения, – пожалуйста.
– Сколько нам осталось?
– До чего?
– До окончательной свободы. Развод – быстрое и качественное предприятие. Это третий или пятый?
Ошиблась. Всего лишь наш четвёртый раз!
– Ты серьёзно? – перегнувшись через кресло, всей верхней половиной тела обращаюсь к ней. – Оль, над нами там уже смеются. Мы подаём заявления с обоюдной просьбой о расставании, словно постоянно смещающееся начало ПМС в твоём календаре фломастером отмечаем.
– Юрьев, ты знаешь, что такое ПМС? – прыскает и давится слюной. – Только бы не намочить трусишки.
– Я женат, – чрезвычайно недовольно хмыкаю.
– О! Это многое объясняет. Когда вступают в брак, сразу оговаривают, кто и каким образом будет отслеживать цикличность ежемесячного кровотечения. Ещё бы! Вот так не углядишь разок и залетишь навечно, получив пожизненный, без апелляций, срок.
– Проехали! – отворачиваюсь от неё.
– Как скажешь! А вообще, предлагаю зарабатывать на этом, как современные блогеры. Некоторые же публикуют свои гениальные истории о том, как кое-кто из них с утра посрал, в обед пожрал, а после, скорее всего, за ужином авторитетно выдал рекомендацию не покупать новомодную фигню за бешеную сумму. Чем, спрашивается, Ольга с Ромкой хуже? Думаю, что наш тандем окупится быстрее и получим мы гораздо больше, даже без рекламы и слезливых просьб о мрачных лайках и подписках. По крайней мере, Юрьев, если запечатлеть твои модельные проходы по коридору или комнатам с банным полотенцем на бёдрах или физические упражнения на турнике, когда ты дышишь, словно кончить хочешь, но, увы, никак сие не удается, можно хорошо обогатиться. Решено! – засунув сигарету в зубы, Оля громко хлопает в ладоши.
– Что именно? – смотрю в своё окно, стараясь не сбивать дыхание.
– Я предложу тебя всегда благожелательно настроенной Вселенной. Заведём страничку в соцсетях, оформим согласно правилам, подпишем на контент всех друзей и попросим привести ещё по парочке гостей, а потом начнём рубить капусту. Паштет, конечно же, подключится. Пусть отрабатывает то, что ест. Итак, под странным ником «Слащавый член и шерстяной кабздец» скрываются начбез солидной фирмы и кот, с которым он живёт, пока жена башкой страдает или дурью мается! А вместе – идеально продаваемая пара. М? Смешно? А главное, кон-цеп-ту-аль-но!
Я бы посмеялся, да только что-то не идёт.
– А если серьёзно, то так будет однозначно лучше. Довольно измывательств, Юрьев. Страдают люди.
– Ты бредишь?
– Марго пошла на ухищрения. Неужели ты этого не понимаешь? Подкинула тебе идею, за которую ты схватился, как за единственное, способное всё воскресить, спасение.
– Я думал, что мы забыли и замяли то, что было? – через зеркало поглядываю на её лицо.
– Безусловно. И наигрались, и договорились, и начали, и попробовали, и жёстко пое.ались – куда без этого, и даже на двойное свидание сходили. Что ещё? Блин! А может мы больны на голову? Что, кстати, в современном мире тоже стильно. Ты посмотри, куда всё катится.
– Куда?
– В пиз.у, – злобно ухмыляется. – Каково, а?
– Оль! – насупившись, хриплю.
– Да ладно тебе, Юрьев. Нормальность в этом мире больше не в чести, а наши метания между «убить» или «воскресить» считаются добровольным крововыпусканием. Даже твоя мать, женщина высоких моральных принципов, считает, что тебе лучше уйти от меня, потому как я на тебя дурно влияю, да и вдобавок не рожу ребёнка, о котором вся семья мечтает. Не рожу, Рома. Здесь не в желании дело, а в моих физических возможностях. Мы трахаемся, не вспоминая о защите, я громко булькаю, когда выталкиваю твою сперму. Там всё в тебе. У меня нет смазки, но только мужская семенная жидкость. А результат? «Внутри определенно всё стерильно». Проще развестись, уйти, бросить, изменить, чем оставаться верным. Ты знаешь…
– Побудем влюблённой парой без обязательств, – зачем-то предлагаю. – Тебе важно, что о нас говорят? В это не поверю. Ты всегда чихала на мнение толпы, даже десять лет назад ты говорила им в глаза, что «так сама хотела», а после голосила на моём плече и…
– Спасибо, что напомнил.
– Извини.
– Два дня продержались, – тяжело вздыхает. – Пара так себе, надо сказать. Зато кота повеселили, пока толкались задницами возле ванной комнаты, вытягивая короткую спичку лишь для того, чтобы прорваться, вылезти вперёд и забраться первым в узкую кабинку.
– Ты предложила! – я нагло напираю на неё. – Ты сказала, что готова забыть и прекратить агонию. А теперь…
Жутко неудобная машина. Хотя, возможно, мой рост не согласуется с автомобильной высотой, а комфортабельность, удобства и внутренняя отделка не приспособлены для того, что вытворяет рослый хрен, пока с компактного водительского кресла перебирается на заднее сидение.
– Сядь! – рукой с зажатой между пальцами сигаретой пытается остановить меня. – Назад, кому сказала. Юрьев!
Уверен, что чересчур раскачиваю машину, разгоняю крупный корпус, пока прикладываюсь головой о крышу, а локтями по дверям стучу.
– У тебя семь пятниц на неделе? – наконец-то плюхаюсь к ней на заднее, бедром стукаюсь о женскую коленку, обтянутую вареным джинсовым холстом, цепляюсь за сетку, наброшенную на обыкновенную трикотажную майку, под которой я, как ни прищуриваюсь, вообще не наблюдаю верхней половины нижнего белья. – Бюстгальтер, видимо, не для тебя?
– Оценил? – Оля грозно шикает. – Отвали!
Её стоящие мелкие соски? Всегда великолепны! А шары? Бывают больше, но к этому размеру я уже привык. У меня давным-давно запястья – крупные фаланги, все сочленения, песком забитые хрящи – под эти сисечки раздвинулись.
– Решила зайти с козырей?
– Это для Фролова, Юрьев. У Красова свои имеются. К тому же я не намерена гадить молоденькой девчонке, у которой в глазах стоят печаль и безответная любовь к неблагодарному по всем фронтам, упоротому, слегка пришибленному мужу.
– Надеюсь, бюстик всё-таки с тобой? – сощурившись, хихикаю.
– Бюстик? – ехидно кривит губы, пока ртом и носом выдыхает никотин, немного отворачиваясь.
– Лифон! – я, видимо, в ударе.
Пусть будет! Пусть где-то что-то будет, хоть и пока отсутствует.
– Обижаешь, – теперь вращая сигаретой у меня под носом, одной рукой копается в здоровой дамской сумке. – М? – указывает взглядом, побуждая внутрь заглянуть. – Элегантный нюдовый пуш-ап на мягких косточках. Хочешь потрогать или переодеть меня, встает в штанах желание?
– Лёль, – внимательно смотрю в её прекрасное лицо, – я не хочу разводиться. Я старомоден, потому что понимаю, как это всё неправильно. Можно? – протягиваю руку, чтобы обхватить или просто взять её за шею. – Я хочу поцеловать. Ты…
– У тебя сила, Юрьев. Даже если я скажу, что не хочу, разве это остановит?
– Остановит, – еложу большим пальцем по её щеке, а лбом притрагиваюсь к месту над женской переносицей. – Я не насильник. Я…
– Ты палач, Юрьев. Ты жестокий убийца. Пытался восстановить справедливость, а получил искривление в мозгах и общественное осуждение.
– Нет, – чуть слышно в женский нос произношу, прихватывая прохладный кончик. – Тёплая, родная. Я верю в справедливость, солнышко.
– Справедливость? – Ольга грубо хмыкает. – Ты из-за неё чуть по этапу не пошёл. Видимо, ничему из того, что сделал, так и не научился.
– Я научился любить тебя, ценить каждое мгновение, когда мы рядом, уважать тебя, прислушиваться, выполнять желания. Я…
– Господи, Юрьев, не порть момент. Разведёмся после очередной годовщины этой фирмы, – пытается свинтить и выкрутиться. – Не надо.
– Оль, давай обратимся к…
– Не помогает.
– Раньше помогало, – по-детски жалобно тяну.
– Казалось, Юрьев. Люди с высоким уровнем интеллекта способны обмануть систему. Я её обманывала.
– То есть? – хочу открыть глаза и не могу. Не получается.
– Ради тебя старалась.
– Что?
– Ты хотел получить старую жену, – я чувствую её прикосновения на свой скуле, затем по краю челюсти. Жена скребет ногтями кожу, специально задевая мочку, а также место между шеей и нижним краем уха. – Ром, возврата к прошлому не будет. Никакой психолог, психотерапевт или даже психиатр не сможет перезагрузить мои мозги. Понимаешь?
– Не надо перезагружать, – притрагиваюсь языком к женской щёчке. – Мне это и не нужно. Не отталкивай и будь…
– Мягче?
– Лёль… – просовываю руку, чтобы обнять её за талию. – Иди ко мне.
– Добрее? Покладистее? Безотказнее? Для всех удобнее? – выкручивается, упираясь кулачком в плечо.
– Я не это имел в виду, – как изголодавшаяся за пропитанием пиявка, присасываюсь к нежной коже. – Тише-тише.
– Мать хочет, чтобы ты попробовал с другой.
– Ты издеваешься? – впиваюсь пальцами ей в бок и прижимаюсь.
– Она права, Юрьев. Ты единственный сын. Ты охренительный мужчина, лучший, сильный, перспективный…
– А поласковее комплимента нет? – еложу носом натянувшуюся на шее кожу.
– Я не шутила, когда дала добро на эту девку.
– Что? – замираю возле выпирающей ключицы.
– Василиса – идеальная партия для Романа Юрьева. Молоденькая девушка, более того с высшим образованием. Она одобрена Марго. Я заметила на высоком лбу, высеченном из мрамора, жирную отметку «Породистая киса».
– Торгуешь мужем? – с неохотой отступаю.
– Понимай, как знаешь…
Жену не любят. Скорее, Лёлика весьма боятся или попросту не понимают. Здесь всем известно, что у Ольги Юрьевой довольно-таки специфическое чувство юмора и загадочный характер. О таком, если не ошибаюсь, говорят, в крови бурлит «сарказм на пятьдесят процентов», на ту же часть визжит «цинизм», а на довесок… Верховодит сучье бешенство!
Однако есть один товарищ, который от такого поведения ссытся кипятком, при этом подгибает укороченные лапки и лихо пляшет джигу. Вот так желает прикоснуться к той, о которой в народе говорят «неприкасаемая». Это наш умный, скорее, изворотливый, Сашенька Фролов, с которым моя Оля пятнадцать лет назад по долбаной случайности в старом офисе единолично познакомилась. Помню, как жена причитала, что дескать к ним завернул в обеденный перерыв жуткий хам, невоспитанное чмо, ещё мурло и прощелыга. Я прощёлкал эпизод эпичной встречи, но развитие их странных отношений полностью разворачивалось на моих глазах – тут без жутких тайн, каких-либо сокрытий или приключений.
– Лялечка, ты ли это? – с распахнутыми руками, повиливая бёдрами, чуть-чуть присев и сильно выгнув ноги колесом, к нам подбирается Фролов. – Страшна, как угнетенная утопией страна. Макияжа нет, одежда, как из подворотни, украшения полностью отсутствуют – здесь Юрьев виноват, знаю, что Ромыч ни хрена не покупает. Зато всегда с тобою голова, моя фемина.
– Смотри сюда, – жена специально выставляет грудь, а Фрол, икнув, закашливается.
– Ослепила! – ладонью прикрывает глаза и лоб, специально раздвигая пальцы. – Ляль, ты опасная женщина, – выкатывает шёпотом признание. – Можно? – с опаской или с просьбой о разрешении смотрит на меня, а к Олиной щеке вытягивает уткой сложенные губы. – Юрьев, я хочу её поцеловать.
– Не затрудняйся, Саша, – быстро отклоняется и опускает голову, затем краснеет и быстро хлопает длинными бесцветными ресницами, словно морок отгоняет.
– Что с тобой? – подхватываю женский локоть и прислоняю Лёлика к себе. – Фрол, отвали, – рычу на друга, у которого на лице сейчас сквозит недоумение.
– Я…
– Не время, – через зубы говорю и развернув лицом к своей груди жену, обхватываю подрагивающий перед моим лицом затылок. – В кабинет?
– Да, пожалуйста, – бормочет, проникая под рубашку тёплым, немного влажным воздухом.
– Встретимся на курилке? – Саша хлопает мое плечо, а потом внезапно гладит Олю. – Я ждал тебя, Лялька. Слышишь? В этом жутком месте не с кем даже похихикать, а не то, что обсудить рабочие моменты. Красов в печени застрял с жутко прозаичными пятничными посиделками за сраным «Эрудитом», а твой, естественно, спешит домой, а если тут сидит, то из кабинета ни ногой. Ляль…
– Я тоже за тобой соскучилась, писюша.
– Писю-ю-ю-ша? – Сашок почти визжит, а Лёлик мило хрюкает. – Ты ей сказал? – бодается, небритым подбородком взбрыкивая.
– А не надо было?
– Ты вышла замуж за болтливого козла, Ляля Юрьева. Я буду рад, когда ты наконец-то освободишь свой безымянный палец и расправишь крылья. Блядь! Здесь стало душно и невыносимо…
Фролов не очень в курсе… Он не знает, что произошло тогда. А «тогда» так надо было!
Моя жена подверглась нападению скотов и пережила чрезвычайно грубое насилие, когда в один ужасный день договорилась после работы встретиться с подругой по строительному институту. В тот чёртов вечер Оленька была одна, точнее, без мужского сопровождения, потому что я на сучьей службе задержался. На службе, от которой в то время уже до чёртиков устал и втихаря мечтал избавиться. Романтика, а также почёт и уважение, которые нам обещали преподаватели специализированного высшего учебного заведения, внезапно утратили привлекательность – только бы не соврать – на пятом году моей великой, но точно никому не нужной, службы. Кроме, «сраный мусор», «продажная шкура», «жалкий мент», «оборотень в погонах», «кровопийца в форме» и «государственный нахлебник», я не получил ни одного внеочередного специального звания, впрочем, не удосужился и простого уважения. За это время, вернее, за десять скотских лет, я полностью разочаровался в государственной «внутренней» системе, а на финал приобрел волчий билет и вынужден был подать рапорт об отставке. Это лучшее, что произошло в тот «незабываемый» момент. За это всё хочу сказать «огромное спасибо» одному хорошему и настоящему человеку…
– Юрьев, у тебя нет своего кабинета? – слежу за что-то пишущей женой, которая слишком наклоняется над письменным столом.
– Отрегулировать кресло? – развалившись на кожаном диване, торчу на рабочем месте красивого и умного начальника проектировочного сектора.
– Что у шефа с лицом? – Ольга внезапно отрывается от своего занятия.
– С лицом? – перевожу лукавый взгляд на потолок и скрещиваю руки на груди. – О чём ты говоришь?
– Помнешь пиджак.
– Предлагаешь снять? – поворачиваю голову, слегка приподнимаюсь и заглядываю ей в лицо, которое сейчас направлено на меня.
– Предлагаю убраться отсюда и заняться наконец-таки полезным делом. Так что у Костеньки с мордахой? Наш Пашка постарался? Правда, не могу припомнить, когда ты шерстяного на смотрины в офис привозил. Он подрался?
У Красова позавчера или вчера, или два дня назад случилась чересчур взбесившаяся жена!
– Порезался, когда брился, – выдаю стандартную, уже заученную фразу.
– Понятно, – тяжело вздыхает. – А что с настроением?
Тут всё намного проще! Кому захочется ходить с царапинами на слащавой морде, когда вокруг гуляют в бикини павы?
– Что ты имеешь в виду?
– Он сообщил, что будет платить мне за отработанные часы исключительно на этом месте, – она подпрыгивает, прокручивая кресло. – Ай! – запутывается в собственный ногах и с трудом удерживает равновесие. – Юрьев!
– Угу? – стараюсь не смотреть, но что-то не выходит.
– Юрьев!
– Да?
– Рома?
– Я слушаю тебя.
Теперь я самый настоящий хам, потому как отворачиваюсь.
– Выйди из моего кабинета. Покинь его.
– Я тебе не мешаю.
– Ты хуже Сашки.
– Очевидное сравнение! – с пренебрежением хмыкаю. – Во-первых, я твой ненавистный муж, а во-вторых…
– И первого достаточно.
Судя по звукам, доносящимся из того угла, Ольга встала с кресла и куда-то неторопливо направляется. Я слышу осторожные шаги, слабое дыхание и тонкий аромат её парфюма, концентрация в воздухе которого постепенно уменьшается.
– Ты куда? – возвращаюсь к ней лицом.
– Хочу переодеться. Выйди! – сейчас жена находится возле шкафа для верхней одежды.
– Хорошо, – стараясь не смотреть туда, спокойно поднимаюсь.
– Юрьев! – летит мне в спину, когда я уже почти за дверную ручку взялся.
– Да?
– Подай, пожалуйста, мою сумку.
– А где она? – не поворачиваясь, отвечаю.
– Ты на ней лежал, – судя по голосу, Лёля стоит с выставленными на поясе руками и в нетерпении невысоко подпрыгивает, совершая «голубец» стопами.
Я возвращаюсь, подхожу к дивану и замечаю помятый кожаный мешок, внутри которого совсем недавно рассматривал с неподдельным интересом отсутствующее на ней, но имеющиеся там простое нижнее бельё, пока обнимал жену на заднем сидении в салоне своего автомобиля.
– Быстрее можно?
Схватив одной рукой баул, я поворачиваюсь и сразу застываю с открытым нараспашку ртом, потому что наблюдаю Юрьеву полуобнаженной, без и так почти отсутствующего верха.
– Проверка? – мгновенно оживаю, увеличивая скорость продвижения в кабинете.
– Думаю, ты не пройдешь.
Конечно! Мои глаза, как человеческий рентген, просвечивают каждый элемент идеальной женской кожи. С возрастом, так люди говорят – я этого не утверждаю, и с опытом в интимной жизни улучшается, становится точнее глазомер и повышается виртуальная тактильность. Я знаю все её параметры: объем, обхват над-под, а также высоту груди, диаметр сосков и количество пупырышков на круглой ареоле. Уверен, что с закрытыми глазами запросто смогу найти все родинки, которых: впереди на животе – ровно три; на пояснице – две и даже симметрично; на лобковой косточке, возле той рогатки – жирная одна, крупная, коричневая; а на внутренней части правого бедра – светлое родимое пятно размером с некрупную рублевую монету.
– Прошу, – с закрытыми глазами протягиваю Оле сумку.
– Благодарю. Поможешь?
Я отворачиваюсь и становлюсь спиной к жене.
– По-рыцарски, Юрьев. Ты очень предсказуем.
– Не надо, – опустив башку, шепчу.
– Кто бы сомневался. Не надо, когда хочу я, но с удовольствием, когда тебе е. ля приспичит.
– Я не сорвусь.
– Ты знаешь, – она, похоже, сильно возится, даже чертыхается и что-то несуразное стрекочет, – что хуже силы, грубости и хамства?
– Ты всё? – обращаюсь к Ольге профилем.
– Безразличие. Безразличие от того, кто безразличным – с его слов, конечно – быть будто бы не хочет, – шипит и бьёт ладонью по моей спине. – Иди на хрен, Юрьев. Это извращение, ей-богу. Целовать и спать со мной тебе религия Марго не запрещает, но посмотреть в мои глаза – табу, тяжёлый грех и мерзость, за которую ты будешь в геенне огненной сожжен. Уходи!
– Зачем смотреть, если я точно знаю, что там увижу, – дёргаю плечами, будто в лихорадке сокращаюсь. – Ты всё?
– Уверен?
– Это важно? – пытаюсь повернуться, но Ольга лупит по моим плечам и не разрешает. – Стой и не возникай, палач. Да-а-а, – уверен, что Лёлик задирает нос, – работа в этом месте будет круче, чем суточная смена шлюхи на проспекте. Юрьев?
– М?
– Уже можно повернуться.
Не успеваю выполнить – за это получаю небольшой тычок в плечо. Она обходит, специально натыкаясь, двигая бедром, размахивая рукой, жена наносит весьма болезненные удары в верхнюю половину моего тела.
– Я к шефу, – поравнявшись с письменным столом, наклоняется, чтобы взять с поверхности, заваленной бумагами, что-то важное, возможно, личное. – Иди к себе.
– Зачем? Костя не вызывал.
– Хочу договориться с ним о полноценном рабочем дне, потому как после обязательного развода с Юрьевым я останусь на бобах с маленьким ребёнком, который кроме тунца в какой-то вязкой жиже, ни черта не ест. Мне его не прокормить на зарплату за сокращённый наполовину будний день.
– Нам необязательно разводиться.
– Нет уж! – выпрямляется, удерживая сверхтонкий ультрабук, прижимает к груди, словно драгоценность, от которой в жизни многое зависит. – Это не то, что было мне обещано двадцать лет назад. Ты клялся…
– Что мы будем вместе! – приближаюсь, сокращая расстояние между нами.
– И где мы, Юрьев? Где угодно, но только не рядом.
– Вот же я, – протягиваю к ней руку. – Сожми и подойди.
– То есть я должна сделать первый шаг?
– Я подхожу, а ты отступаешь. Что не так? Считаю, что пора остановиться и не пятиться, словно…
– Я посещаю психолога, Рома, – жена выкатывает очень неожиданное признание.
Что? Не могу поверить. Устал сосредоточиваться, чтобы не пропустить молниеносные смены настроения.
– Но ты же сказала… Твою мать! Только два часа назад ты заряжала, что это абсолютно бесполезно, а сейчас…
– Я хочу избавиться от зависимости.
– От какой из? – прищурившись, нахально наступаю. – Не убегай, – ловлю жену почти на старте. – Стой!
– Я забыла, как жить самостоятельно, Юрьев. Боюсь одиночества. Зависимость от кого-то, от тебя, например, жутко напрягает. Это ужасно. Страшнее, чем бесконтрольное курение и бокал вина сначала за завтраком, потом за обедом, а напоследок – вместо чашки кофе.
– Ты шутишь?
– Нет.
– Ты два дня назад вопила о том, что не одна и замужество тебя даже забавляет под соответствующее настроение, а теперь всё внезапно переменилось. Ни хрена не понимаю.
– И не поймёшь! – она, по-моему, вызов мне бросает. – С восемнадцати лет я не имею собственного угла, именно с того дня, как вышла замуж за тебя. Я перестала быть полноценным человеком. Квартира твоих родителей, потом съёмные палаты в том мерзком городе, теперь вот здесь. Наш угол куплен…
– Это совместно нажитое в законном браке! – шиплю, будто защищаюсь. – Мы купили её на честно заработанные деньги. У тебя есть рабочий кабинет, спальня, большая комната…
Она подхватывает, потому как я внезапно странным образом ломаюсь:
– И детская. Боишься вслух сказать? Юрьев, вот об этом я и говорю. Всё, что связано со мной, тебя пугает. Боишься посмотреть, потому что…
– Я не хочу смотреть в глаза женщины, которая мне желает смерти, – потупив взгляд, сиплю, проглатывая окончания. – Твоё лицо останется в моей памяти улыбчивым, родным, расслабленным, умиротворенным в моменты нашей близости. Я не машина, Юрьева! Я хочу любить жену, которая не ненавидит.
Оля, кажется, не слышит, но зато настойчиво бубнит:
– А в свои двадцать три лишилась матери! Сколько прожила эта несчастная женщина, когда, отдав долг омерзительному обществу, вышла наконец-то на свободу. Два года? Два с половиной всё же? Отец споил её и ни хрена не сделал, когда она заканчивала жизнь самоубийством в ванной комнате. В мои же двадцать четыре сдох её законный, черт возьми, растлитель, ушёл к своим сопляшникам козёл, угробивший женщину, у которой кроме бутылки после отсидки по непростой статье ни хрена существенного не осталось. Папа умер, а я, ненавистная мегера, не проронила ни одной слезинки.
– Оля! – держу за подрагивающие плечи, оголившиеся из-за опустившейся ей на талию крупной сетки. – Я с тобой и я смотрю!
– А в двадцать восемь меня убили в той квартире… Рома, тебя слишком много в моей жизни, – к груди сильнее прижимает ультрабук. – Конец. Прости, пожалуйста, я снова не сдержалась.
– Довольно, – упираюсь каблуками в пол, тяну её, удобнее перехватываю тонкую ручонку и таращусь, как баран на новые ворота, вот так хочу всмотреться в её сильно покрасневшее лицо, сокращающееся в безобразной судороге. – Я смотрю! Оля, я смотрю. Ну…
– Ляля в порядке? – упёршись локтями в балконные перила в десятый раз талдычит Сашка. – Ромыч, приём?
– Да, конечно, – мгновенно оживаю, чтобы стряхнуть пепел сигареты. – Видимо, неполный день превратится в полноценный. Рвётся работать, Фрол.
– Она великолепна, – хмыкает начфин, – когда не раскрывает рта, конечно, – сразу добавляет. – Думал, там совсем дистрофик или что-то типа смерти на ножках, а Лялечка в соку. Почему отказывалась от встреч?
– Саш… – затягиваюсь никотином, – я хочу кое-что рассказать, но это останется только…
– Между нами? – он поворачивается, становится к улице спиной и утыкается задницей в просветы между металлических трубок.
– Я ей никогда не изменял, – зачем-то выкатываю первое признание.
– Неинтересно, Юрьев.
– Что это значит?
Откровенно говоря, чуть-чуть обидно. Я специально создавал образ обиженного собственной женой, чтобы утихомирить разговоры на рабочем месте. Муж – козёл, не способный совладать с постоянно раскрывающейся ширинкой, а жена – бедняга, от стыда не знающая куда направить взгляд, чтобы не встретиться с большим количеством осуждения, жалости и сопереживания.
– Вы разбежались? – подталкивает разговор.
– В некотором роде. Саш…
– Не наше дело, Юрьев, – отрицательно мотает головой. – Но хочешь наблюдение?
– Не знаю, – плечами пожимаю, пока прокручиваю в банке сигарету.
– У тебя на лице написано: «Я так её люблю, что готов весь мир к ногам прекрасной возложить. Убью за Олину слезинку, раздавлю за мерзкий взгляд, урою каждого, кто к ней приблизится, потому что тухнуть в одиночестве, хоть и за большие бабки, больше не могу!». Каково признание?
Я убил тех гадов, которые два дня терзали на растасканном матрасе мою прекрасную жену. Убил их голыми руками, когда пришёл с допросом, договорившись обо всём с Андрюхой. Друг покрыл меня, когда стёр записи на камерах видеонаблюдения за находящимися под стражей сраными укурками. Он выручил, когда терпеливо ожидал мой рапорт, который я разодранными в мясо руками в текстовом редакторе строчил, постоянно запинаясь в предложениях. Андрей свидетельствовал на суде в мою, конечно, пользу и сделал всё, чтобы я вышел через полгода следствия на законную свободу. А Костя… Костя подтвердил несуществующее алиби, сообщив под присягой, что в то время, когда две мрази в комнате предварительного заключения друг с другом до крови сцепились, затем нечаянно раскроили черепа, столкнувшись связкой со стеной, на которой остались отпечатки всех благополучно отсидевших, я находился рядом с ним, набираясь дорогого вискаря и щупая сидящую со мною рядом чью-то женскую коленку.
– Оля – нимфоманка, – шепчу, еле двигая губами.
– Что?
– Вот в чём дело. Но…
– Не может быть! – Фрол отрицательно мотает головой. – Иди ты…
– У неё есть проблемы, но это лечится и…
– Ты охренел?
– Что?
– Я знаю Юрьеву пятнадцать лет и не мог раскрутить её на банальный поцелуй, как говорят, под веточкой рождественской омелы. А ты лепечешь, что…
– Они воспользовались…
– Иди ты на хрен, Ромка. Придумай что-нибудь другое. Хотя, – Фролов прищуривается и двигается упитанным ужом, подбираясь ближе, – это очередная чушь, в которую все должны поверить? А зачем?
Об этом Оля попросила, когда рыдала на моём плече, упрашивая бросить и не доводить до крайности. Странные дела! Жена жаждет общественного осуждения и точно так же, как Сашок стрекочет лишь о том, что:
«Я плохая – ты хороший! Ромочка, я кляну себя за тот страшный день. Зачем? Зачем я попёрлась на эту встречу? Я ненавижу Стефу. Я…».
Она… Её лучшая, завистливая донельзя подруга. Опасная Стефания мотает срок в колонии очень строгого режима за укрывательство подонков, обезобразивших мою жену и лишивших нас десятинедельного ребёнка.
