Текст книги "Роман… С Ольгой (СИ)"

Автор книги: Леля Иголкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)

Глава 13

Пятнадцать лет назад

Моя жизнь, начиная с пятнадцати, возможно, шестнадцати лет, не была похожа на безоблачное существование сверстниц, чьи головы в этот же промежуток времени были основательно забиты количеством дорогих и современных шмоток, многообразием эксклюзивной косметики и парфюмерии, дешёвой ювелиркой, безвкусной бижутерией и прочим ширпотребом, а также устойчивостью фигурных каблуков и качеством влажных поцелуев с языком с теми, кто завершал довольно-таки непростой, но обязательный период полового созревания.

Я настойчиво училась, бегала по однодневным репетиторам в попытках обуздать неподдающиеся дисциплины, экономила на всём, старательно собирала по крупицам деньги на долгожданный выпускной вечер, присматривала простенькие фасоны платьев, изучала варианты поступлений в высшие учебные заведения здесь и за пределами некрупной области, скрупулёзно высчитывала гарантированный балл при сдаче обязательных экзаменов, а оставшееся время просиживала тычкой возле газовой плиты, пока на ней одновременно доходило до готовности четыре разношерстных блюда. Так уж вышло! Моя мама в это же время находилась под всевидящим оком незангажированного следствия – ей, как главному бухгалтеру хлебобулочного комбината, «шили» непростое дело о нецелевых растратах средств, выделенных из городского небогатого бюджета на модернизирование производства и налаживание поточной линии по выпуску «французской сдобной булки», и получении взяток в особо крупных размерах с вполне очевидной целью – персонально обогатиться и нажиться на нуждах слишком говорливого, но всегда нищего пролетариата. Без воя и скулежа, незамедлительно я возложила на свои плечи её обязанности, пока вела небольшое домашнее хозяйство и усиленно, почти экстерном, училась готовить, чтобы прокормить себя и отца, ежедневно пропадающего до полуночи в частном таксопарке, где после основного рабочего времени, он с огромным удовольствием и без каких-либо отказов выполнял подвернувшиеся за день чёртовы шабашки и получал за, как правило, безукоризненный результат свой неизменный жидкий расчет в виде бутылки технического спирта. Считается, что горе нужно заливать и прятать на дне, тогда вдруг возникают определенные гарантии, что лукавое не вылезет и не всплакнет на чьем-нибудь неокученном «святой водой» участке…

– Рома? – поглядываю на гордый профиль мужа, сейчас чересчур сосредоточенного на дороге. – Любимый? – бережно касаюсь его правой кисти, покоящейся на каком-то рычаге с огромным чёрным и блестящим набалдашником. – Юрьев?

– М? – дёрнув головой и сбросив оторопь, он как бы между прочим обращает на меня внимание. – Что, Лёлик? – и сразу же вдогонку задает вопрос. – Устала? Хочешь пить?

– Нет, – сглотнув с усилием, моргаю.

– Покемарь немного. Ещё минут тридцать-сорок и будем на месте, – оторвав руку от руля, сверяется со временем по часам.

– Не гони, пожалуйста, – а я бережно поглаживаю мужское обручальное кольцо на безымянном пальце. – Тише, тише, тише… Я тебя очень прошу. Я боюсь.

Маме этим не поможешь – её здесь больше нет. К чему нам скорость, если гадкое уже свершилось; его, как ни старайся, уже не отвернуть, какую бы отметку не пересекала оранжевая стрелка на гарцующем спидометре?

– Оль, всего восемьдесят кэмэ на чэ. Разве это гонка?

– Уменьши до шестидесяти, пожалуйста, – кошусь на лобовое. – Мы почти приехали. Ром?

– Здесь разрешено больше.

– Прошу, – теперь я жалобно скулю.

Я не спешу, потому что не хочу. Волнуюсь, потому что чересчур боюсь. Не знаю… Я не знаю, как себя вести, когда ушёл из жизни любимый и родной, мой самый близкий человечек.

Мы становимся взрослыми, окончательно и бесповоротно, только со смертью своих родителей. Так утверждает народная мудрость. Сколько бы нам лет ни было, мы всё ещё малые и непослушные дети. Мы те, кто забывают позвонить и поинтересоваться состоянием здоровья и наличием проблем, финансовым положением и желаниями боготворящих нас людей. Мы бузотёры, неслухи, шантрапа и хулиганы. В десять, пятнадцать, двадцать, тридцать и даже сорок лет. Мы дорогая детвора для мамы с папой!

– Голова болит, – прикладываю правую ладонь тыльной стороной ко лбу. – Жарко и противно. Меня, наверное, укачало.

– Это потому, что ты не смотришь вперёд, зато глазеешь на меня. Хочешь пересесть на заднее? Там и полежать с комфортом можно, – муж с осторожностью придавливает тормозную педаль и, щёлкнув тумблером поворотника, теперь пытается съехать на обочину полупустой дороги.

– Не надо. Стоп! – сжимаю ту же кисть, которой несколько секунд назад касалась. – Ром, пожалуйста. Всё нормально. Я не пересяду и уж точно не смогу заснуть.

Я не смогу заснуть ещё довольно долго. Чувствую, что кровь наполнена не только красными и белыми тельцами, но и огромной дозой норадреналина. Я сильно взведена и готова голыми руками растерзать жестокий мир, в котором больше нет её. Нет мамы!

– Закрывай глаза. Музыку включить?

– Нет.

Нет на это соответствующего настроения. Знаю, что бессвязное бормотание в эфире сейчас способно только раздражать.

– Спасибо, что поехал со мной, – лениво, по-кошачьи потираюсь щекой о мягкую обивку пассажирского кресла.

– То есть? – на одну секунду Юрьев отвлекается, чтобы нехорошо и недовольно зыркнуть на меня. – Что это значит?

– То и значит. Я благодарю тебя, что согласился поехать на нерадостное мероприятие и поддержать.

– Оль! – нещадно лупит всей ступней по тормозам.

Машина громко квакает и, клюнув носом землю, резко останавливается перед поворотом на «парадный» въезд в город, в котором прошли сознательное детство и лихая юность до поступления в соответствующий институт у тёплого и ласкового моря.

– В чём дело? – обращается лицом ко мне.

Мама умерла… Она ушла тихо, незаметно, очень неожиданно. Ушла, будто бы и не жила.

– Мы не сдвинемся, пока ты не объяснишь, что за благодарность и на что ты, черт возьми, мягко и ненавязчиво намекаешь. Твою мать, – Ромка бережно прикладывает кулаком по рулевому колесу, – ведь не первый день женаты. Что ты творишь, солнышко? Мне следует читать между строк? Ответь и покончим с этим. Желательно раз и навсегда. Ты меня стебёшь? Я правильно трактую эту фразу:

«Благодарю, засранец, что соизволил оторвать задницу от дивана и почтить память моей мамы»?

– Почему об этом сообщили тебе? – неожиданно бессвязно бормочу, в то время как неторопливо и лениво выписываю «огурцы» подрагивающим пальцем на подскакивающей невпопад коленке. – Я её единственная дочь, а набрали твой номер и произнесли суровым голосом, что умерла гражданка Куколка, сорока шести лет. Потом, наверное, уточнили: «Тело будете из морга забирать или предоставите все полномочия родному государству?», – слегка копирую возможный официальный тон звонящего. – Твоя фамилия – Юрьев! Я твою жена, а моя девичья… Господи! Она моя, но не твоя. Рома, ты ей никто. Ты…

– Я зять, Оль. Она мать моей жены. Мы не чужие. Блядь! – еще один хлопок по кожаной обмотке. – Ты ведь замужем за мной, а Наталья целовала меня в щёку, когда прощалась после того единственного свидания. У неё теплые, очень мягкие губы и твой душистый запах. Ты пахнешь, как она. Помнишь? Зачем травишь душу и себе, и мне?

– Да, – ниже опускаю голову, прижимая подбородок к основанию шеи, пережимаю трахею, сознательно хочу лишиться воздуха, но ни черта не получается.

– И потом, все контакты хранятся в архивах и родственность легко установить, – он ведь мелет чушь и совершенно не стесняется.

– Не ври! – вдруг вскидываюсь и громко рявкаю, демонстрируя мужу бешеный оскал.

– Это правда, – не реагируя на визуал, он произносит глухо.

– У тебя везде есть свои люди, потому что ты представитель закона? Ты власть? Маленькая, но колючая? Ты аппарат, который без остановки штампует свидетельства о смерти и рождении. Родился – мил человек, добро пожаловать в ЗАГС! Сдох – а ну-ка, сдай спешно паспорт там же и не забудь поставить кляксу о том, что убыл на новое место назначения без возможного возврата. Менты работают в связке с похоронными агентствами? Вы в доле? Как стервятники, кружите над мелкими людишками? Небожители!

– Оля, прекрати, – муж дёргается и как будто на одну секунду теряет самообладание. – Если служу в полиции, то обязательно, скорее, по умолчанию, чем по призванию, гнида и урод с клеймом вседозволенности и покрывательства? Это ты сейчас пытаешься сказать или тебе действительно необходимо знать, как меня нашли?

– Ответь, пожалуйста, как это всё устроено? Как работает ваша чёртова система? Вы чувствуете, когда прольётся кровь, когда какой-нибудь мужик пырнёт ножом задрота, с которым, например, не разделит внимание понравившейся дамы, когда произойдет хищение, когда кто-то под трамвай случайно попадёт? Вы дьяволы или провидцы? Или у мамы был на шее колокольчик, который дребезжал, пока она жила, но моментально заглох, когда остановилось её расслабившееся сердце? – я злюсь и глупо ёрничаю. – Извини меня, – но тут же исправляюсь. – Это очень тяжело.

– Проблема в том, что сообщили через кого-то? Это тебя беспокоит? – он щурится, всматриваясь в моё лицо.

– Ничего не беспокоит. И да! Почему позвонили тебе? – заметно повышаю голос. – Потому что…

– Потому что Наталья Петровна стояла на учёте, Оля. Ты об этом знаешь!

– Она не преступница, Ром, – теперь чуть слышно говорю. – Не говори о ней так.

– Не преступница. Прости, пожалуйста. Но…

После освобождения мать так и не смогла найти себя и устроиться на достойную высшего образования работу. Эта маленькая женщина потерялась в грозном мире, который уголовников, хоть и бывших, хоть и по экономической статье, не слишком жалует. Скорее, наоборот. Он их гнобит, под корень выжигая!

– Юрьев, у тебя есть проблемы на службе? – прикрыв глаза, с солидной хрипотцой цежу. – Мне надо знать, как то, что происходит между нами, сказывается на тебе.

– Что-о-о? – похоже, Ромка злится, не скрывая недовольства, однако выдает большое изумление.

– У твоей жены мать сидела и…

– Мы будем выяснять отношения? Это тема разговора? Подходящее время и место? Прости, но я должен однозначно понимать, к чему ты ведёшь и что хочешь услышать. Чёрт! Оль, не думал, что спор начнётся из-за чьей-то неблагополучной биографии. Я нахожусь на должности, с нормальным званием, согласно выслуге и образованию, служу и не ропщу. Зачем ты затеваешь это? Ответил?

Почти. Скорее, не совсем. Отчетливо ведь помню, как муж брезгливо, скорее осторожно, и собственноручно заполнял мелким аккуратным почерком альбомный лист с персональными данными, в котором ему рекомендовано было указывать исключительно правдивые сведения о своих родителях и молодой жене, чьё прошлое, так уж вышло, не так прозрачно и политически корректно, как того хотелось бы.

– Пожалуйста, – всхлипываю, умоляю, – ответь! Из-за меня тебя не продвигают?

– Нет.

– Ромка-а-а-а…

– Я сказал: «Нет»! По сравнению со мной, твои надуманные проблемы, извини, любимая, полное ничто. Я и только я! Их сучий камень преткновения. Понимаешь? Всем насрать на то, что когда-то с кем-то было, главное, что есть по факту. Ты путаешь наш современный век с глубокой мрачной древностью, когда за осужденного отца отвечали его дети, внуки и, возможно, правнуки всей жизнью, карьерой, а иногда и грёбаным талантом.

– У нее семь лет за растраты и взяточничество, а у тебя…

– А у меня отцовские, ничем неперешибаемые принципы и устойчивая позиция в отношении вознаграждения за определенные услуги или одолжения. Мы с Андреем, как два бельма на оба глаза, смотрящего за правовым порядком в городе. Причем тут Наталья Петровна? Чёрт! – он моментально осекается. – Царствие Небесное маме! Однако я прошу тебя, не начинай городить бредовую херню.

– Ты ей понравился, Юрьев, – не знаю, что со мной, но я сквозь слёзы улыбаюсь. – Помнишь, как мы приехали к ней на встречу и… – сначала безобразно хрюкнув, а после шмыгнув носом, мгновенно осекаюсь.

– Иди-ка сюда, – он отцепляет свой ремень безопасности и с распахнутыми руками приближается ко мне. – Прижмись, Лёль. Давай-давай, – муж подставляется и собирается обнять.

Он говорит – я сразу выполняю. Тяжело противостоять его глазам, словам, огромной силе и простым желаниям. А сейчас, к тому же, любимый Юрьев однозначно прав.

– Как это произошло? – реву в его плечо и развожу слюну по ткани. – Ромочка, пожалуйста, расскажи мне…

Мама ушла из жизни не по возрасту, а по личным убеждениям? Моя любимая свела счёты, подписав статьи расходов, рассчитавшись с теми, кому должна была, проверив сальдо и подбив баланс недолгого существования рядом с нами. Как правило, о мёртвых надо говорить хорошее, либо ничего… Ничего, кроме чистой правды!

– Не стоит, солнышко. Всё уже случилось.

– Где она? Она ещё там? В холодной комнате?

– Дома. Успокойся, прошу тебя.

– Дома? – пытаюсь оттолкнуться от него. – Ром?

– Парни с этим помогли.

– Какие? – вожусь на нём, просунув между нами руку, сжимаю кончик носа и с усилием куда-то в сторону тяну. – Отпусти, пожалуйста.

– Всё уже готово. Мы приедем на кладбище, если ты не против. Простимся, а потом помянем в маленькой столовой. Хорошо? Согласна?

– Нет, конечно. Вернее, я согласна. На кладбище?

Боже мой, с каким трудом до меня доходит то, что Ромка говорит.

– Ни за что не волнуйся, детка. Похороны будут достойными. Мама не обидится.

Он оплатил? Впрягся за жену? Взял на себя расходы? Занял деньги у своих родителей? Или одолжил у друзей? Обворовал или кому-то положил на лапу? Знаю, что у спившегося бати за пазухой нет ни копейки.

– Как? – он вынужденно ослабляет хватку, а я ловлю момент и отстраняюсь, вжимаюсь в угол между дверью и креслом, а ногами барабаню в пол.

– Оль, у меня есть связи и потом…

– В городе? Вернее, там?

– Да.

– Скажи, пожалуйста, – опускаю голову, сквозь собирающиеся слезы на глазах, рассматриваю мельтешащие коленки, – это было убийство?

– Нет, – не медлит, сразу отвечает.

– Почему тебе помогли? Почему полиция замешана? Это доказано?

– Что?

– Она умерла естественной смертью?

– Ты же знаешь…

Мама нанесла себе увечья, оказавшиеся несовместимыми с дальнейшей жизнью.

– Скажи! – шлёпаю ладонью по его груди. – Скажи! Подтверди.

Я верю только Ромке. Муж не умеет врать.

– Да. Судмедэксперт выдал справку и дал разрешение на захоронение. Она умерла в результате…

– Замолчи! – взвизгнув, тут же закрываю уши и глаза. – Молчи! Не говори. Не хочу знать, как так вышло. Где он был?

– В состоянии алкогольного опьянения. Оль, твой отец на ногах не стоял, когда открыл дверь полиции. Его пришлось прокапать, чтобы допросить.

– А она? Где была она, пока сволочь приходил в себя, – мотаю головой, как оглашенная. – Нет, Ромочка, нет. Молчи!

– Лёль, не отталкивай. Иди сюда!

Нет. Нельзя так. Чем больше он меня ласкает и баюкает, тем сильнее я кричу и никак «не засыпаю».

– Он точно не причастен?

– Лёль… – Ромка мнётся, а я всё понимаю.

Отец быстро спился. Пока его жена находилась в СИЗО, терпеливо ожидая результатов аудиторских проверок и следственных мероприятий, он надирался до синих помидоров, а после путал комнаты в небольшой двухкомнатной квартире, проживание в которой мы перестали оплачивать сразу же после взятия мамы под стражу. Он грубо приставал ко мне, но только с предложениями, и слава Богу, исключительно на словах. Отборный мат, сальности, грубости и ублюдочные пошлости, которые папа изрыгал, когда коряво раскрывал свой пьяный рот, – это всё, на что стремительно спивающийся ещё как будто молодой мужчина оказывался способен в то время, как в насквозь обоссанных штанах наощупь продвигался по периметру небольшой девчачьей комнаты.

– Нет. Отец не виноват, – муж отрицательно мотает головой. – Косвенно его вина, конечно, есть, но он не трогал Наталью Петровну.

– Жаль! Жаль, что не за что его взять, – шиплю, поглядывая на Рому исподлобья.

– Не надо, – он точно так же смотрит на меня и покачивает головой.

– Я бы хотела…

– Не надо, солнышко. Не злись.

– Не злись?

– Зачем желать кому-то зла, если этот кто-то и без того с лихвой наказан?

– Ты… Ты… – теперь я завожусь, сжимая кулаки. – Господи, откуда это самаритянство и тяга к всепрощению? Поехали! – вдруг резко выдыхаю и, сморгнув крупную слезу, прикрываю медленно глаза.

Не буду плакать. Больше никогда и ни при каких условиях. Убеждена, что маме это точно бы не понравилось. А ведь когда-то, если хорошо подумать, наверное, в старой или прошлой, или выдуманной жизни, у нас была крепкая, хорошая и дружная семья. В какой момент всё вкривь и вкось пошло, как получилось, что близкие друг другу люди где-то «потерялись», почему-то запутались в трёх тонких соснах, а вдруг найдясь, вообще не сообразили, куда им следует бежать, чтобы снова обрести благополучие, счастье в личной жизни и покой. Возможно, всё произошло из-за пагубной привычки папы? Или из-за маминой нечистоплотности в финансовых вопросах? Мы обозлились и стали ярыми врагами, неосторожно прокляли друг друга и пожелали смерти каждому из нас. А может потому, что кое-кто плохая дочь и не заслуживает на счастье?

Я вышла замуж тайно… О том, что Оля Куколка поменяла свой гражданский статус в восемнадцать лет и взяла фамилию «Юрьева» никто из моих родных не знал. Вернее, об этом я написала только маме. Пространно, очень кратко сообщила, что собираюсь стать женой прекрасного, а главное, любимого и надёжного человека, и что в скором времени, как только получим разрешение на свидание, мы с мужем планируем навестить её. А вот о том, что стала Ольгой Юрьевой, не удосужилась оповестить отца и по сей мрачный день. Он не знает, кем является Рома для меня, в каких мы отношениях. Вполне возможно, что родители в хмельном угаре, особо не стесняясь в выражениях, судачили обо мне, когда на пару заливали горе, сидя на крохотной кухне, но только он, отец, закоренелый пьяница и тварь, сгубивший мою мать, ни разу не видел Юрьева, как говорят, вживую. Он ни разу не сжимал его ладонь, не хлопал по крепкому плечу, не угрожал, конечно, в шутку, что обязательно найдёт и наверняка отлупит, если шалопутный зять не начнёт проявлять должного внимания-уважения к его единственной любимой дочери…

– Это он? – сейчас муж крепко держит мою руку.

Мелкий, щуплый, скорее, тощий, чем поджарый, серый, почти землистый, трясущийся, с огромными мешками под глазами и сбитыми до ярко-синих ссадин опухшими костяшками жалкий доходяга сорока семи лет сейчас склонился над узким закрытым гробом, обитым грубой красно-чёрной тканью.

– Да, – спокойно отвечаю.

– Мы подойдём? – Рома шумно выдыхает, я же ощущаю теплое дыхание на своём виске.

– Нет.

– Это неправильно, – перехватив удобнее, подтягивает меня к себе, а после прижимает, обнимая бережно за талию. – Замёрзла? Давай соберёмся и поговорим с ним.

– Он мне противен, – не скрывая, пренебрежительно кривлюсь и отворачиваюсь, чтобы не смотреть в ту сторону. – Пусть уйдёт, – почти не раздвигая губ, рычу. – Пусть исчезнет. Пусть сгинет к чёрту в преисподнюю.

– Он смотрит на тебя. Лёль? – мужские пальцы перебирают мои гуляющие от сбитого дыхания рёбра. – Идём. Не бойся. Я с тобой.

– Ты со мной? – грубо шикаю. – По-твоему, мне страшно? Юрьев, ты плохо знаешь свою жену. За пять лет не освоился? Считаешь, что спишь с беззащитной девочкой? Я знаю, как бороться и как выживать. Неприятно об этом говорить, но куда ты смотрел, когда делал предложение? Я предупреждала, что не так проста.

– Об этом помню, Лёлик. Но хотелось бы представиться и сообщить ему, что ты больше не одна и у тебя есть семья и…

– Мне ничего не нужно от него. Обойдется! Зачем ему, в сущности, это знание? Чтобы доить нас? Чтобы тянуть деньги? Чтобы клянчить, жаловаться, досаждать? Пусть живёт в пьяном одиночестве и не горюет. Как-то же он протянул без мамы, да и без меня. Он только прикоснулся к своей жене и сразу же убил. Если бы можно было отказаться от него, я бы незамедлительно это сделала. Поэтому, я тебя прошу, не заостряй внимание на факте своего несостоявшегося с ним знакомства. Ты от этого, возможно, пострадаешь: и морально, и профессионально.

– Понятно, – чуть слышно Юрьев отзывается. – Тихо-тихо, не кипятись. Где остановимся?

Это он на что прозрачно намекает? Что мы должны поехать к нам домой? Поддаться сентиментальным воспоминаниям и заглушить вместе с папой боль?

– Здесь точно не останемся, Ромка. Я больше никогда не перешагну порог квартиры, в которой каждая щель и каждая прогнившая половица, напоминают лишь о неприятностях, проблемах и вакханалиях, которые там происходили, когда папашка приводил своих друзей, на все голоса орущих несуразицы и грубости.

– Я могу кое-что спросить? – заметно понижает громкость и напускает таинственность, добавляя ненужный мистицизм. – Это важно и серьёзно.

Офигеть заявочка!

– Звучит не очень. Мне стоит, видимо, поднять руку и в чем-то поклясться, притулившись носом к Библии?

– Будет достаточно, если скажешь так, как было на самом деле, – меня перед собой аккуратно выставляет. – Лёль, я хотел бы это знать.

– Да, конечно, – морщусь, пока рассматриваю жалкого человека, суетящегося рядом с копачами и разрывающегося между водкой в крафтовом пакете и жалкой суммой денег, которую он держит про запас, вернее, чтобы рассчитаться за оказанные похоронные услуги. – Прости, – ехидно хмыкаю. – Держу пари, что он засунет деньги им в штаны, но не расстанется с тремя литровыми стекляшками. Ром, принимаешь?

– Тебя трогали его пьяные дружки? – на мой не отвечая, спокойно задает его интересующий вопрос.

– Это грубо! – моментально отсекаю. – Какая разница? Ты за кого меня принимаешь?

– Твой отец занимался…

– Ты ведь знаешь, что я была нетронута. Зачем, Рома?

Боже, как же это мерзко!

– Это статья, Юрьева. Сутенерство, сводничество, проституция – один подряд, за который предусмотрено адекватное наказание, тем более по отношению к несовершеннолетней девочке. Это с отягчающими…

– Ты предлагаешь мне поквитаться с ним, сославшись на номер, параграф, пункт, подпункт, абзац и какую-нибудь сноску?

– Я предлагаю быть откровенной со мной и доверять.

– Я ведь запросто могу придумать и наговорить.

Зачем всё это? Юрьев понимает, как бьёт и унижает? Зачем ему знать, что происходило в той квартире до нашей встречи?

– Тебе с этим жить, – мягко упирается подбородком в мою макушку.

– Клевета… – неуверенно тяну.

– Статья!

– Господи! – веду себя, как конченая сумасбродка. Хихикаю на кладбище, подкатываю глаза и даже что-то будто бы припоминаю. – Ты знаешь, мне нечем удивить тебя.

Ни разу! Я, конечно, предусмотрительно закрывалась на ключ в своей комнате, нацепив сто одну рубашку на тело и такое же количество колготок и растянутых штанов на длинные худые ноги, пряча по тряпками только-только сформировавшуюся женскую фигуру, перетягивала грудь и скрывала выпуклости на очевидных местах для трезвого человека, затем забивалась в самый дальний угол и выставляла перед собой тяжелые стулья, сооружая грозную линию обороны на случай приближения или стремительной атаки вдрабадан надравшихся скотов. Я пряталась и защищалась. Хранила себя для лучшего мужчины в мире!

– Ромка, я люблю тебя.

– И я тебя, – молниеносно отвечает.

– Но, честное слово, если ты ещё раз о подобном заикнешься, то я…

– Итак, солнышко, где же мы переночуем?

Умеет он перевести внимание. Талантливый, хоть и слабый дознаватель.

– Гостиница, например. Чем не вариант?

– Хочу посмотреть, где ты жила. Мне кажется, ты его боишься, Лёлик? Ты волчонком смотришь на мужчину, который, по первому впечатлению, на голову ниже тебя. Да и я с тобой. В чём дело, Юрьева? Кстати, он идет сюда.

Вот же пьяная скотина!

– Уходим, – толкаюсь, упираясь каблуками в землю. – Юрьев, это не смешно. Я хочу, чтобы он никогда не заявлялся к нам и не требовал помощи, которую я не смогу оказать этому человеку, который лишь по медицинским параметрам, по генетическому набору, является моим кровным родственником. Рома, я считаю, а не просто называю, своими родителями Маргариту Львовну и Игоря Николаевича. Понимаешь? – смело, будто с явным вызовом, направляю на него глаза.

– Да.

– Я не притворяюсь, когда говорю «мама», «папа». Я не играю, когда обращаюсь к этим людям. Я прислушиваюсь к тому, что они советуют и настоятельно рекомендуют. У меня нет отца! Есть просто донор спермы и человек, причинивший непоправимый вред моей маме. Я не хочу общаться и ни на что не претендую. Не нужно…

Ромка замирает и помалкивает.

– Юрьев?

Отец останавливается в нескольких шагах от нас и по-детски крутит кулачки в углах залитых водочкой «глазёнок».

– Уходи, – шиплю и становлюсь на изготовку…

Отмахнувшись от раскачивающегося, очевидно уже нетрезвого человека на кладбище, мы отправляемся в столовую, расположенную на автобусной станции. Там за квадратным столом, накрытым только на двоих, всё чаще помалкиваем, чем голосим и устраиваем показательный плач за умершим человеком. После второй поминальной рюмки в моей памяти всплывают только светлые моменты нашей жизни, которыми я охотно делюсь с мужем в первый и, видимо, последний раз.

А с отцом… С тем мужчиной, чьё отчество ношу, я так и не поговорила. Видимо, гореть за это мне в аду…