Текст книги "Книжная волшебница. Жить заново (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

Соавторы: Анна Мирович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Разговор о камнях Живы продолжили в ректорате: Джемса снова выставили за дверь, но он нисколько не обиделся.

– Пойду столы в библиотеке починю, – сообщил Джемс. – С новой машинкой мне это раз плюнуть!

Всего камней Живы было одиннадцать. Ректор Стоун тщательно пересчитал их, официально зарегистрировал находку, и Геллерт, которого позвали в свидетели, поинтересовался:

– А что это за камни? Похожи на опал.

– Опал это аморфный кремнезем, – поучительно произнес Стоун. – Застывший гель, чтобы вы лучше поняли. А камни Живы не имеют отношения ни к камням, ни к кремнезему. Это застывшие сгустки магической энергии.

Он выглядел потрясенным, словно это под его ногами раскрылась безда, и Стоун рухнул в нее и сейчас продолжал падать.

– Величайшая ценность! – его глаза сверкнули резко и хищно, будто кто-то собирался посягать на камни, и Стоун сжимал в руках меч, чтобы не позволить отнять их. – Они исцеляют самые тяжелые заболевания. Врачуют душу и тело. Один такой камень может поднять умирающего с одра болезни, и тот будет полностью избавлен от всех недугов. Представляете, что это значит?

Эльза покосилась на Скалпина. Его рубашка была белоснежной, без единого кровавого пятнышка. Надо же – он выбросил заклинание из собственной души, чтобы ее спасти, и ни на минуту не задумался, стоит ли.

Берн поднял ее взгляд, и уголки губ дрогнули в улыбке, живой и сердечной.

– Скажите мне вот что, – потребовал Геллерт. – Как находят эти камни Живы?

– Они сами выступали из-под земли, если их скапливалось слишком много в одном месте, – ответил Стоун и посмотрел на Эльзу. – Вы их видели в том провале? Много их было?

Эльза вспомнила тьму, подсвеченную огнями, и слоеный пирог пропасти, из которой ее выхватил Берн. Много? Мягко сказано!

– Не сосчитать, – честно ответила она. – Бесчисленное количество.

– Вы упали в яму с сокровищами, – сказал Геллерт и осторожно дотронулся до самого маленького камня. – Сколько такой может стоить?

Стоун посмотрел на следователя с нескрываемым возмущением, словно ему была противна сама мысль о том, что чудесами можно торговать.

– Минимум пятьсот тысяч крон, – ответил ректор. – И за предмет, который может исцелить от опухоли мозга на последней стадии, это не цена, я вас уверяю.

Берн и Эльза переглянулись. Если пропасть откроется еще раз и даст возможность зачерпнуть этих камней, они разбогатеют!

– Вот еще что, – произнес Геллерт. – Эти камни Живы как-то показываются? Ну то есть, как я могу понять, стоя на месте, что подо мной клад?

– Изменение общего магического поля, когда достигается критическая масса, – ответил Стоун. – Я, честно говоря, не понял, что произошло, когда появились камни. Никогда с таким не встречался, и камни Живы видел только в учебниках. Говорю же, они давным-давно не появлялись.

– Так, – Геллерт провел по лысине, достал свой блокнот и вооружился карандашом. – Когда были такие изменения? Любые странности с магическим полем?

Стоун нахмурился.

– Когда госпожа Пемброук упала в библиотеке возле полотна с хроноворотом, – ответил он. – Мои артефакты показали резкий скачок временного поля. Было возмущение и в тот день, когда она появилась в академии. А до этого был еще один удар в феврале, в день святого Бастиана. Академию тогда качнуло, но я так и не понял, в чем дело.

– Было, – подтвердила Серафина и одарила Скалпина колючим взглядом. – Мы в тот день ходили на свидание, Берн, ты помнишь?

Берн посмотрел на нее так, словно хотел испепелить взглядом – Серафина невинно улыбнулась, а Эльза подумала: сколько их еще будет, таких шпилек?

– Ну если то, что я подбирал тебе книги для семинара, называется свиданием, – произнес лорд-хранитель, – то так оно и было, верно. Мы тогда подумали, что началось землетрясение.

Геллерт вздохнул.

– Получается, кто-то все-таки понял, что случилось, господин ректор, – сказал он, и Стоун вздохнул.

– Да, я уже в курсе, что Иллюзионист намного сильнее меня. Тогда выходит, что у нас есть мотив! Пауля убивают, меня под это дело смещают, и академию возглавляет новый ректор, который начнет здесь разработки.

Геллерт качнул головой так, словно именно этого и ожидал.

– Значит, вот как мы поступим. Живем и работаем так, словно ничего не произошло. Господин Стюарт, вы обязаны отправить отчет о камнях Живы в министерство магии?

Стоун кивнул. Взгляд у него сделался веселым и хитрым.

– Конечно, обязан! – с нескрываемой иронией ответил он. – Но могу это сделать, например, в сентябре. Надо же изучить явление, понять, что это такое. А письмо о возмущении общего поля можно и вернуть с почты. Как знал, отправил обычной, а не мгновенной.

С учетом того, сколько лет Стоун просидел в ректорском кресле, его чутье на такие вещи обошло бы любую ищейку.

– Так мы и поступим, – согласился Геллерт. – Так что, господа преподаватели, вы просто готовитесь к началу учебного года. И все мы ждем Иллюзиониста. Он обязательно появится осенью и уже будет знать о камнях.

– Тогда я точно слечу с должности, – усмехнулся Стоун, и Геллерт понимающе качнул головой.

– Вы обязательно на нее вернетесь, Марк, – пообещал он. – Можете даже не сомневаться.

***

Когда они покинули ректорат и подошли к дверям библиотеки, Эльза вдруг поняла, что не сможет войти внутрь. Она пыталась справиться с волнением, говорила себе, что такой провал может открыться в любом месте и в любое время, но библиотека сейчас казалась ей чудовищной ловушкой, раскрытой пастью хищника, и войти в нее было настоящим подвигом.

А Эльза не считала себя героиней.

– Что с тобой? – спросил Берн, поняв по выражению ее лица, что дело плохо. Эльза мысленно выругала себя за слабость, взялась за ручку двери и поняла: нет, она не сможет туда войти. По крайней мере, сегодня.

– Боюсь, – ответила она. Честность главное оружие леди, так Эльзе внушили с детства, да она и не собиралась прятаться за глупым светским щебетом, который положен в такой ситуации. Только не рядом с Берном.

– Понимаю, – кивнул он. Взял Эльзу за руку, и от этого прикосновения ей сделалось немного легче. Страх отступил на несколько шагов.

– Такой провал может и в моей комнате открыться? – спросила она.

– Будем надеяться, что этого не произойдет, – ответил Берн. Он говорил уверенно и спокойно, не высмеивал страх Эльзы, как это сделала бы ее мать. – Думаю, ректор обязательно найдет какой-нибудь способ стабилизации.

– Мне страшно, – призналась Эльза. – Можно я сегодня туда не пойду?

Берн ободряюще улыбнулся. Погладил ее по плечам каким-то очень теплым семейным движением, и Эльза улыбнулась в ответ.

– Можно, – ответил он. – Есть у меня один способ прогнать страх. Хочешь посмотреть?

– Хочу! – Эльзе стало интересно, что в этом случае можно придумать. Родители говорили, что со страхом можно справиться, если представлять себе еще больший страх. Например, розги, которых получишь за то, что ведешь себя не так, как подобает девочке из приличной семьи.

– Тогда жду тебя в оранжерее через два часа, – сказал Берн. – Закончу там кое-что и приду.

“Это тоже свидание”, – сказала себе Эльза, вернувшись в комнату. Ей вдруг отчаянно захотелось принарядиться. Выбрать платье, которое она еще не надевала, как-то по-особенному уложить волосы, подобрать драгоценности… Не так уж много вещей из прошлой жизни у нее осталось, но Эльзе захотелось распорядиться ими так, чтобы снова стать леди Эльзой, а не просто госпожой Пемброук.

Интересно, есть ли в поселке швея? И сколько она берет за работу? Эльза решила, что ей обязательно нужны два новых платья, одно для Тыквенного вечера, а второе для Нового года. Если швея толковая, то поймет, какой именно фасон нужен и как его правильно сделать.

Хватит ли на это тысячи крон? Должно хватить. Эльзе хотелось предстать перед Берном в особенном наряде. Не просто девушка, которая работает вместе с ним в библиотеке, а принцесса, вынужденная скрываться под маской.

Два часа до встречи пролетели незаметно. Эльза сделала почти праздничную прическу и нанесла несколько капель дорогих духов – флакончик обнаружился на самом дне чемодана, и в их нарочитой простоте и крылась вся прелесть, какой не бывает в дешевых поделках.

Ей казалось, что в глубине души звенит и звенит маленький колокольчик – как в детстве, когда предвкушение праздника бывало важнее самого праздника.

Войдя в солнечный день оранжереи, Эльза вдруг уловила запах жареного мяса и сказала себе: “Вырядилась, как дура”. Она пошла по ароматной нити – мясо пахло так, что можно было сойти с ума, особенно от того, что и в родительском доме, и у мужа Эльзе позволялся только тоненький ломтик.

Леди должна хранить стройность стана и благородную бледность лица, а не обжираться.

Берн обнаружился в самом дальнем углу оранжереи, возле открытой двери на балкон. На полу стоял переносной очаг с углями, на нем красовалось с полдюжины шампуров, унизанных мясом с компании с помидорами и луком, а чуть в стороне расположился низенький столик с бокалами и огромным блюдом овощного салата. Рядом с ним стоял белоснежный раскладной диванчик – слуги выносили такой в сад, когда Лионель хотел поужинать на свежем воздухе. Берн переворачивал шампуры, следя за мясом, и не услышал, как подошла Эльза – поднял голову и изумленно посмотрел на нее.

– Жареное мясо? – улыбнулась Эльза.

– Оно самое, – кивнул Берн и добавил с той тихой искренностью, с которой говорят только с теми, кого любят: – Ты удивительно красива.

– Благодарю, – Эльза кивнула, принимая комплимент, и колокольчик зазвенел еще веселее. – Как же мы будем сражаться с моим страхом?

– Способ очень простой, – Берн совладал с волнением и перевернул очередной шампур. Смугло-золотистые кусочки мяса так и звали впиться в них зубами. – Надо стать сильнее своего страха. Поглотить его и полностью уничтожить. Представь, что это мясо – твой страх.

Он снял один из шампуров, аккуратно стянул с него несколько кусочков мяса на белоснежную фарфоровую тарелку, и Эльзе вдруг сделалось очень весело, словно все плохое и правда наконец-то закончилось. Она взяла тарелку, опустилась на стул и вдруг подумала, что готова рвать мясо зубами, без столовых приборов.

Дико! Дико, недопустимо и невероятно правильно. Наверно, именно так и можно разобраться с тем, что тебя мучит.

– Ты сам придумал такой способ? – спросила Эльза, все-таки взяв вилку и нож. Берн пожал плечами.

– Слышал однажды на Гвайнских островах. Там страх символизировала рыба зуань – ее надо было собственноручно поймать, приготовить на углях и съесть. Но я подумал, что мясо предпочтительнее.

– Согласна, – кивнула Эльза и отправила в рот первый кусочек.

***

– Для салатов лучше красный лук. Он сладковатый.

Эльзе вдруг сделалось невероятно смешно и легко. Они с Берном сидели так, словно знали друг друга тысячу лет, и Эльза готова была поклясться: ни с кем и никогда ей не будет настолько спокойно. От Берна веяло уверенностью и силой – он будто бы встал между Эльзой и всеми проблемами и бедами мира, и она вдруг поняла: в браке с Лионелем у нее не было такого чувства.

– А ты знаешь, что светским леди запрещено говорить про лук? – с улыбкой спросила Эльза. Берн поднял бровь.

– Надо же! О чем еще нельзя?

– О беременности, блохах, огурцах, куриных ножках и младенцах, – ответила Эльза, и правила, которым она следовала всю жизнь, вдруг показались глупыми и пустыми, словно их изобрели какие-то дикари, которые хотели загнать ее в клетку, чтобы она сидела там, словно изысканная тропическая птица.

– Удивительно, что ты училась в колледже, – сказал Берн. – Вы ведь изучали способы борьбы с порчей? Часть заклинаний как раз строится на блохах.

– Ускачи, как блоха, тьма костоломная, улети, лихорадка, как дикая птица, – процитировала Эльза часть старого заклинания, которое когда-то учила наизусть. – Матушка услышала, как я готовлюсь к зачету, и сказала, что теперь меня никто не возьмет замуж.

Берн едва заметно нахмурился. Получил ли он такое же письмо, как Эльза, узнал ли о казни генерала Гвиари?

– Но взяли же.

– Да. Это был мой первый выход в свет как барышни на выданье. Лионель танцевал только со мной. Сказал, что генерал может позволить себе нарушить любые правила.

И они кружились по паркету в вихре духов, музыки и венра, танца, который когда-то считали непристойным, потому что рука кавалера лежит на талии дамы. А Эльзу так захватил водоворот счастья, искрящегося восторга и сбывшегося чуда, что она потом и думать не могла ни о ком другом.

В ее мыслях и сердце был только Лионель. Все остальное отступило и поблекло перед очарованием ее первого бала и первого чувства, такого сильного, что она не могла дать ему названия.

– Ты тоже можешь нарушать правила, – Берн видел, что Эльза думает о другом, но его голос прозвучал спокойно и ровно. – И говорить со мной о луке и огурцах, да о чем только пожелаешь. Мне нравится тебя слушать.

– Как птичку в клетке?

– Нет. Как хорошую, добрую и очень умную девушку, – в голосе Берна не было ни капли лести. – Я впустил ее в свое сердце, и теперь она там живет.

Эльза машинально дотронулась до правой руки, где было пятно проклятия.

– А эта веревка с петлей, которую ты бросил… Что это за чары?

Берн усмехнулся.

– Они называются Сердечное спасение. И появляются спонтанно, когда дорогой тебе человек в беде. Я увидел, как ты полетела в тот провал – и петля рванула за тобой.

Эльза поежилась. Посмотрела на Берна с благодарностью.

– Столько крови было…

Берн прикоснулся к груди.

– Честно говоря, я не заметил. Просто думал, как тебя удержать. Потому что если бы с тобой что-то случилось, мне бы тогда тоже упасть в ту пропасть.

Эльза сжала его руку – тяжелую, сильную. Под кожей словно огонь плыл, и против воли Эльза представила, как эта рука может скользить по ее телу.

От этой мысли бросило в жар. Кажется, даже волосы в прическе шевельнулись. Ей должно быть стыдно, очень стыдно думать о подобных вещах – но стыда не было. Чувство, которое проникло в душу Эльзы, когда Берн вытаскивал ее из пропасти на петле из сил собственной души, было чистым и светлым.

– Мы с тобой спасли друг друга, – сказала Эльза. – Знаешь, раньше я горевала от того, что меня отправили в Гиладан. Как будто похоронили заживо. А теперь мне кажется, что это было правильно. Что я и должна была однажды оказаться здесь. И…

Она не договорила – потому что Берн поцеловал ее, неожиданно и горячо, как человек, который имел все права на этот поцелуй, и Эльза откликнулась на него так, словно умирала от жажды и наконец-то добралась до воды. Берн обнял ее, крепче прижимая к себе, и Эльзе казалось, что все кругом рушится и падает в бездну, усеянную каплями камней Живы – и во всем мире остаются только они с Берном, вдвоем.

Ей сделалось страшно и весело. Она сжала лацканы его сюртука, а ладони Берна лежали на ее спине, и теперь Эльза чувствовала его огонь и горела сама.

И ей хотелось гореть. Теперь, рядом с Берном, ловя гулкое биение его сердца, Эльза наконец-то чувствовала себя живой. Не постылой женой, застреленной мужем, не ссыльной, которую выбросили на задворки королевства – она стала человеком, который теперь мог сам определять свою судьбу.

Это было властное опаляющее ощущение. Когда они наконец-то смогли оторваться друг от друга, то Берн обнял Эльзу так, что ее голова легла ему на плечо, и сказал:

– Именно это я и загадал на прошлый новый год.

– Мечты должны сбываться, правда? – спросила Эльза, и сердце в груди колотилось так тревожно и горячо, что хотелось кричать, петь и бежать куда-то.

– Должны, конечно, – согласился Берн и поцеловал ее снова.

Глава 15

– И что ж вы, прихворнули?

Утром, выйдя из общежития в Сердце академии, Эльза первым делом увидела Джемса и Геллерта. Джемс тащил сразу четыре стула, а следователь выглядел бледным и осунувшимся.

Только сейчас Эльза неожиданно осознала, что в мире есть и какие-то другие люди, кроме них с Берном – а за вечер и ночь, проведенную без сна, она выбросила из головы всё и всех. На губах словно остался огненный отпечаток поцелуев – когда Эльза дотрагивалась до них, то улыбалась смущенно и робко, словно до этого никто ее не целовал.

Началась новая жизнь, по-настоящему началась.

– Наверно, съел что-то не то, – признался Геллерт. – Съезжу в Роттенбург, зайду в клинику.

– Это правильно, – одобрил Джемс. – Доктора там от Бога. Вот однажды меня на тренировке приложило до сотрясения мозга. А там умельцы мигом голову на место поставили! Магию не распечатали, конечно, ну да я и без нее приспособился.

– Кто же лечил? – поинтересовался Геллерт. – Я, честно говоря, сомневаюсь, что в этих краях есть нормальные доктора.

– Ну вот это вы совсем зря, – покачал головой Джемс. – Есть! Вы к доктору Лотти загляните, он по общей практике. Ландри меня тогда повез в Роттенбург и сразу к нему. Там потом и хирург был, и все очень толковые. Езжайте, не пожалеете. О, привет!

Эльза улыбнулась, кивнула на приветствие, и вдруг заметила в глазах следователя живой язвительный блеск – мелькнули искры и погасли, и Эльза удивленно сказала себе: “Да с ним все в порядке, он притворяется!”

– Доброе утро, – сказала она. – Вы заболели?

– Никогда не доверял рыбе, а тут ее часто подают, – смущенно признался Геллерт. – Теперь вот собрался к врачу. К вечеру, надеюсь, вернусь.

А что, если это снова Иллюзионист? Как-то раздобыл чары, которые были в погибшей Книге червей, и обрушил заклинания на Геллерта? Эльза представила следователя, который корчится на земле в луже крови, прижимая руки к животу, и картина оказалась такой живой и яркой, что про спине мазнуло холодом.

– Берегите себя, – с искренним теплом сказала Эльза, и Геллерт кивнул.

– Постараюсь! Проверю местных эскулапов.

Он направился к выходу из Сердца академии, подбрасывая на ладони желудь путеводника, и Джемс покосился на Эльзу и спросил:

– А эксолапы это кто?

– Так называют врачей, – ответила Эльза, и Джемс вздохнул.

– Век живи, век учись. Ты что в такую рань-то поднялась?

Эльза улыбнулась.

– У меня рабочий день с половины восьмого.

– Понял. Смотри, не перетрудись там.

Виктория уже сидела в столовой, задумчиво намазывая апельсиновый джем на поджаренный треугольный ломтик хлеба. Вид у нее был спокойный и задумчивый – увидев Эльзу, она улыбнулась, но в глазах осталась темная тень, словно Виктория о чем-то грустила и никому не хотела показывать своей грусти.

– Я вписала тебя в патент, – сообщила она. – Когда нашу с тобой машинку примут, а ее не могут не принять, придут денежки! Хороший такой звонкий ручеек, почти река.

– Деньги всегда кстати, – улыбнулась Эльза и, сев напротив, сказала: – Я вижу, тебе грустно. Если захочешь и когда захочешь, мы можем обо всем поговорить.

Виктория неопределенно пожала плечами.

– Ну не то что бы грустно… – сказала она. – Скорее, задумчиво. Ведь при жизни он был совсем другим, правда?

Эльза кивнула. Не стоило уточнять, кого именно имела в виду Виктория.

– Я почитала учебник истории, – продолжала она. – С таким человеком вообще нельзя иметь ничего общего. Просто ничего! И ясное дело, он очень скоро раскрылся бы во всей красе, и нам от этого не было бы ничего хорошего, правда?

– Правда, – согласилась Эльза. – Мой покойный муж тоже долго притворялся, а в конце концов раскрылся, да. Ты права.

Она сама удивилась тому, насколько спокойно и равнодушно сказала о Лионеле “Мой покойный муж”. Эта часть ее истории закончилась, ее похоронили в безымянной могиле, и все чувства, которые были с ней связаны, поблекли и утратили смысл.

– Но с другой стороны, может, люди все-таки способны меняться в лучшую сторону, – продолжала Виктория. – И ко мне ни один мужчина еще так не относился. Я понимаю, что он мог остаться таким, как был, и все такое, и не стоит проверять на себе всякие глупости, но… – она положила кусочек джема на очередной хлебный треугольник и добавила: – Все-таки мне немного грустно, Цветочек.

– У тебя еще будут счастливые отношения, – твердо заявила Эльза. – Хорошие и долгие. И с тем, кто жив, а не умер четыре с половиной века назад.

Виктория вздохнула. Постучала по столу, вызывая себе кофе, и Эльза добавила:

– А творожное суфле с шоколадом?

Анкорянка улыбнулась.

– Цветок, ты не представляешь, сколько я его уже съела. Больше не лезет.

Да, если Виктория не смогла заесть грусть любимым десертом, значит все было серьезно. Эльза погладила ее по плечу, и девушка опустила голову, словно не хотела, чтобы кто-то видел ее лицо.

– Знаешь, перед тем, как меня сюда отправили, я взяла “Диану” Тронкетти, – сказала Эльза. – И там была такая строчка: “Найди спасение в труде”. Мне кажется, с твоим характером это толковый совет.

Виктория негромко рассмеялась.

– Календарно-тематическое планирование я уже написала. Конспекты занятий редактировала. Займусь, пожалуй, тем рюкзаком с руками, про который тогда рассказывала. Или подкорректирую свой наблюдательный артефакт, чтобы он мог сохранять то, что показывает.

– Вот видишь, – улыбнулась Эльза. – Сколько дел! Сколько всего еще надо запатентовать!

– Ты права, Цветок, – кивнула Виктория. – Мужики приходят и уходят, а патентные отчисления с тобой до самого конца.

***

Дальше все пошло спокойно, уравновешенно и по-провинциальному мило.

Почти до начала учебного года каждый новый день был похож на предыдущий. Эльза просыпалась в шесть, завтракала и отправлялась вместе с Берном в библиотеку – закрыв дверь, они целовались, словно школьники, и в этом было что-то настолько невинное и чистое, что Эльзе хотелось петь.

Потом начинался рабочий день. Появились новые иерохи – Эльза пшикала в них дым-зельем, и они растворялись с недовольным жужжанием. Несколько раз каталог приходилось успокаивать – он так волновался, что с трудом мог устоять на месте, но Берн говорил, что с ним такое бывает.

Астрарий ни разу не звенел. Когда Эльза подходила к портретам, то замечала, что портрет Павича постепенно меняется. Мазки краски ложились по-новому, поле битвы с воронами и головой на пике отступало, и Эльза решила, что к новому году это будет обычный портрет без пугающих подробностей.

Виктория занималась своим артефактом-книгой, стараясь сделать так, чтобы он запоминал все, что увидел, и фиксировал в кристалле, но дело почему-то буксовала. Изобретательница стала угрюмой, заметно нервничала, и Аргус, замдекана боевого факультета, даже прикрикнул на нее однажды:

– МакАрти, вы должны сосредоточиться! Учебный год на носу, а у вас на уме невесть что!

Эльза вздыхала, понимая, что именно у Виктории на уме – и из-за этого у нее как раз не идут дела с изобретениями. Вовремя же они успели спасти Берна от проклятия! Погрузись Виктория в свою меланхолию, у них ничего бы не вышло с артефактом.

Геллерт вернулся из больницы через неделю – выглядел осунувшимся и бледным, рассказал, что ему вырезали камень в желчном пузыре. Ректор Стоун искренне сочувствовал, сообщил, что у него была такая же операция пятьдесят два года назад, и докторишки из Роттенбурга располосовали ему весь живот от своих великих знаний.

– А в “Книге червей” было заклинание Смертного камня? – поинтересовался Геллерт. Стоун с мрачным видом пришел в библиотеку, затребовал у каталога постраничное описание и да, именно такое заклинание там и нашлось.

– Получается, мы были правы, – заметил Геллерт. – Иллюзионист похитил “Книгу червей”, чтобы ударить по мне.

– Попроще ничего не нашлось? – нахмурился Берн. – Камнем по голове, например?

Геллерт улыбнулся.

– На камне останутся его руны. А камень в желчном пузыре это совершенно независимое дело. Может получиться без всякой магии. Смерть от естественных причин, вот и все.

Эльза слушала следователя, и с каждым шагом ей становилось все страшнее. Никто не может нанести удар по обитателям академии снаружи, но вот бить по ним изнутри – запросто.

Новых трещин больше не было. Камни Живы не показывались, и Эльза невольно этому радовалась. Мир сохранял стабильность и покой, мир был устойчив и познаваем, и даже Серафину, которая не пропускала Эльзу без язвительной шпильки в ее адрес, можно было вынести.

– Да-да, я одета хуже, чем скотница, – кивнула она в ответ на очередную любезность. – Вы прекрасно разбираетесь в их одежде, как я вижу. Большой опыт работы со скотом?

Серафина прошипела что-то злобное, а Джемс, который менял паркетные плашки в стороне, расхохотался так, что даже сел на пол.

– Конечно, у нее большой опыт! – воскликнул парень. – Она ж с людьми работает, а люди та еще скотина! Папаша мой всегда так говорил, пока от пьянки не помер.

Серафина шутку не оценила – в тот же день Джемса оштрафовали. К штрафу он отнесся философски: денег не жалко, мол, в академии и так живешь на полном обеспечении, а чтоб жрать не давали, такого даже в тюрьме не бывает, так что штрафами его не запугать.

Но за три дня до начала нового учебного года все изменилось. Начали съезжаться студенты и преподаватели, и летняя тишина академии рассыпалась, как разбитое стекло. Кругом теперь был народ. Студенты ходили то к Кимбри за новыми подушками и одеялами, то в библиотеку за комплектами книг к учебному году, и Эльза просто с ног сбивалась на выдаче. Были пятикурсники, которые уже взялись за дипломы: они приходили в библиотеку сразу после завтрака, забывали об обеде, и вечером их приходилось выгонять чуть ли не силой.

Первокурсники ходили по Сердцу академии, растерянно глядя по сторонам и не зная, куда приткнуться. Второй курс смотрел на них снисходительно, с видом стреляных воробьев, и новые жители академии трепетали все сильнее.

Приехал и Шеймус Ландри – даже не заходя в свою комнату, чтобы отдохнуть с дороги, он объявил общее собрание факультета, и Виктория, сменившая привычную трудовую одежду изобретательницы на закрытое темно-синее платье с высоким воротником и белоснежным кружевом манжет, вышла из комнаты и заметила Эльзе:

– Ну сейчас начнет мести новая метла. Сердцем чувствую, у нас будут неприятности.

– Мы ведь ждали этого, – непринужденно заметил Берн, когда Эльза рассказала ему о словах Виктории. Он забрался по стремянке на самый верх книжных шкафов, занятых трудами по государственному управлению в сфере магии и старательно посыпал книжные корешки синеватой пыльцой. Книги жадно всасывали ее, чуть ли не причмокивая, и кожаные перчатки на руках Берна покрывались язвами.

Эльза хотела было ответить, но в это время послышались шаги – за этот ряд шкафов студентов и преподавателей не пускали, и вскоре Эльза увидела Геллерта. Следователь торжествующе улыбнулся и сообщил:

– Приехала большая комиссия из министерства магии. Ректор Стоун собирает преподавателей и сотрудников.

***

В Большом зале академии собрались все – Виктория вошла вместе с высоким молодым мужчиной, который выглядел так, словно его одновременно терзали зубная боль и геморрой. Незнакомец был одет в дорогой костюм по последней столичной моде, и Эльза узнала Дом Готтивер – только у них петли на лацканах были обметаны красной нитью. Берн заметил, куда она смотрит, и негромко сказал:

– Это Шеймус Ландри.

Эльза невольно заерзала в кресле. Новый декан боевого факультета не выглядел каким-то злодеем – обычный долговязый молодой человек с провинциально круглым лицом, голубыми прозрачными глазами и аккуратно зачесанными каштановыми волосами. Но от него все равно веяло тревогой, и Эльза даже удивлялась: как Виктория идет рядом с ним настолько спокойно, почти равнодушно?

Впрочем, они ведь знакомы много лет. Вот Виктория и не чувствует ничего подозрительного. Анкорянка прошла в первый ряд, села рядом с Эльзой и Берном и сказала:

– Вроде бы у нас на собрании все прошло без проблем. Часы распределили, планирование подписали, начинаем работу. Я, честно говоря, думала, он начнет выпендриваться. Показывать характер.

– Не начал? – поинтересовался Берн.

– Нет. Все спокойно и ровно. И…

Виктория не договорила: в Большой зал вошла целая компания.

Первым шел ректор Стоун и выглядел так, словно получил ту пресловутую и легендарную клизму с иголками, которую Лионель упоминал, метафорически загоняя младшим по званию во время исполнения служебного долга. Кажется, Стоун был более здоровым и сильным, когда на его запястьях были наручники Геллерта – сейчас он смотрел вперед, но ничего не видел. Серафина шла рядом, поддерживая его под руку и что-то негромко говоря: ректор кивал, но было видно – слова ассистентки доходят до него примерно как через мешок с мокрым песком.

– Ничего себе… – пробормотала Виктория. – А наш старикан боты не откинет сейчас при всем коллективе?

Эльза шикнула на нее, рассматривая остальных. Господа, которые шли за Стоуном и Серафиной, точно были из министерства: только у чиновников такие холодные, презрительные и наглые лица. Они смотрели так, словно все обитатели академии были лакомой едой на блюдах, от которой немедленно следовало отхватить кусок потолще и повкуснее. Покосившись на Берна, Эльза поняла, что он вполне разделяет ее чувства – Скалпин смотрел на министерских с ледяным спокойствием, за которым чувствуется отторжение.

Сильнее всех выделялся господин средних лет, темноволосый и голубоглазый. Его лицо казалось застывшей маской добродушия, но взгляд был холодным и цепким, взгляд предупреждал, что тут некому доверять. Незнакомец был одет в подчеркнуто скромный костюм, и Эльза подумала: “Вот он, тот, кто заменит Стоуна”.

Что будет делать ректор, когда его сместят? Останется в академии каким-нибудь почетным доктором без конкретной работы – или же его изгонят? Наверняка изгонят – если этим людям нужны камни Живы, они не захотят делиться ни с кем. Особенно с теми, кто много о них знает.

Стоун совладал с волнением. Встал возле сцены, сцепив руки в замок, и Эльза подумала, что это очень похоже на казнь. Сейчас поднимутся невидимые ружья, ударят выстрелы, и ректор рухнет на пол, глядя на академию тускнеющими глазами.

“Будь проклята моя богатая фантазия”, – мрачно заметила Эльза и сжала руку Берна. Стоун потер подбородок, обвел своих пока еще подчиненных тяжелым усталым взглядом и произнес:

– Уважаемые коллеги, сегодня у нас большие и важные гости из министерства магии. В академии грядут перемены, о которых все вы должны узнать из первых рук.

“Да он уже уволен! – с ужасом подумала Эльза. – Он стоит здесь, говорит так, будто еще возглавляет академию, но это столичные чинуши уже все подписали! И среди них убийца декана Вандеркрофта!”

Конечно, Иллюзионист был здесь. Если Геллерт прав, и он все затеял для того, чтобы наложить лапу на камни Живы, то Иллюзионист сейчас довольно смотрит на Стоуна и знает о своей победе. Празднует ее.

В зале было тепло, но Эльзу окутало холодом.

– И я хочу предоставить слово господину Альберту Хоторну из министерства, – продолжал Стоун. – Он расскажет вам о том, что ждет академию, педагогический коллектив и сотрудников.