Текст книги "Поваренная книга волшебной академии (СИ)"
Автор книги: Лариса Петровичева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Глава 4
Кружевные блинчики и магия жизни
Майя
Завтрак в академии в выходной день – это зевающие студенты, которые усаживаются за столы и улыбаются, предвкушая два дня отдыха впереди. Никаких тебе лекций, практических занятий, отработок и тренировок. Можно почитать что-нибудь, не предписанное программой обучения, прогуляться, заглянуть в пивную в Веренбурге или пойти в театр – одним словом, отдыхать. Сидя за столом напротив ректора Холланда, я увидела Веру: одетая по-домашнему, в простое темно-синее платье, она прошла к своему месту, сонно потирая глаз, и вдруг увидела меня и резко взбодрилась:
– Майя? – удивилась она. – А ты откуда в академии?
– Долгая история, – ответила я. Холланд так сверкнул глазами в ее сторону, что Веру смело куда-то в компанию девиц, которые с нескрываемым любопытством косились в нашу сторону и перешептывались. Наверняка Вера рассказывала, что я провалила экзамен и работаю доставщицей в «Луне и Кастрюле».
– Вы вроде не живете в общежитии, миррин Ханифут? – осведомился ректор. Вера захлопала глазами и посмотрела на него с самым невинным видом.
– Мы вчера вечером готовили практическую работу по выращиванию мандрагор Дрейка, – пропела она. – Комендант разрешил мне остаться у подруги, нам надо контролировать цветочные горшки, чтобы их не разорвало.
Холланд снова отправил в сторону Веры взгляд, который советовал сидеть тихо, и моя подруга придвинула к себе кружку кофе и принялась о чем-то быстро рассказывать своим приятельницам. Мне в очередной раз сделалось не по себе.
На завтрак подали блинчики – они были такими тонкими, что казались прозрачными. Компанию блинчикам составляла икра, аккуратно нарезанные ломтики слабосоленого лосося, несколько видов мясной и овощной начинки, а для любителей сладкого предложили разноцветные джемы в хрустальных вазочках. Глядя на пиршественное великолепие передо мной, я поняла две вещи: что страшно проголодалась и что маги ни в чем себе не отказывают. Холланд взял блинчик из стопки на блюде, переложил в свою тарелку, щедро удобрил икрой и сливочным сыром с зеленью и, быстрыми хирургическими движениями скрутив его в конвертик, предложил:
– Ешьте, не стесняйтесь.
Я мысленно потерла руки: что ж, за столом я никогда не оплошаю. Икра была удивительно вкусной – скрутив себе такой же блин, как и у Холланда, я отправила кусочек в рот и почувствовала, как меня наполняет бодростью и силой. Краем глаза я заметила, что студенты не сводят с нас пристальных взглядов, и сказала:
– Ну вот, теперь начнутся сплетни.
Холланд вопросительно поднял левую бровь. Соорудил себе второй блин с икрой.
– Это еще почему?
– Потому что я сижу с вами за столом. А меня тут не знают.
Щеки снова начали гореть – мама всегда говорила, что мне немного нужно, чтобы покраснеть, как королевское знамя.
– Узнают. Подозреваю, что вы здесь надолго, миррин Майя.
Первый блин исчез будто бы сам по себе. Я взяла еще – а попробуем-ка мы лососину! К ней хорошо пойдут ломтики огурца и каперсы. Раз уж выдался случай поесть, как следует, нельзя его упускать.
– Почему? – спросила я. – Вернее, я понимаю, что это из-за того, что вы вчера сказали. Что во мне есть магия, она скована и… Как вы назвали того осьминога?
– Харварун. Его убийство не под силу им всем, – ректор обвел ножом столовую, и студенты невольно склонили головы, словно этот нож должен был упасть им на шеи. – А вы его убили. Ваша магия высвободилась, а вы это не контролировали. Так что поживете в академии. Так будет безопаснее и для вас, и для окружающих.
Я машинально отправила кусочек блина с лососем в рот и почти не почувствовала изысканного маслянистого вкуса рыбы. Получалось, я была чем-то вроде ходячей бомбы – и могла рвануть в любую минуту. Вспомнились туманные щупальца монстра, которые поднимались из-под земли – в тот миг что-то шевельнулось во мне, пришло в движение, наполняя душу силой, но я только сейчас окончательно это поняла.
Мне стало жутко. Еда сделалась похожа на пепел, голову наполнил звон.
– Мирр ректор, но что же делать? – спросила я, с надеждой посмотрев на Холланда. Он сильный, он опытный, он знает, как лучше! Холланд неопределенно пожал плечами и сделал глоток из своей кружки с кофе.
– Над академией мощный магический щит, так что вы тут в безопасности. Не навредите ни другим, ни себе, если случится еще один такой выплеск – его просто рассеет защитная магия. А я пока разберусь с тем, какой направленности ваша сила, и кто ее так сковал. У вас есть предположения?
Я только руками развела.
– Никаких. Да, я знаю, что во мне есть магия. Но она во всех есть. Вы сами видели меня на экзамене… – сказала я, и голос вдруг сделался жалким и тонким. Холланд кивнул.
– Может быть, вы что-то помните? – предположил он. – Что-то такое, с чем не можете разобраться до конца, сон ли это был или явь?
Я пожала плечами. Машинально взяла третий блинчик, так же машинально смазала его творожным сыром и положила несколько ложек икры. Кто-то из студентов негромко, но отчетливо произнес:
– Во лопает! Как с голодного края!
На меня смотрели, словно на забавную зверушку в клетке. Скоро подойдут хлебушка покрошить.
– Не знаю, – честно ответила я, стараясь не смотреть в сторону студентов. – Я почти не помню своего детства. До шести лет – просто тьма. У вас тоже так?
Холланд усмехнулся.
– Лучше бы я забыл то, что видел до шести лет, – признался он, и в его осунувшемся недовольном лице отразилось что-то настолько мрачное, что я невольно почувствовала жалость. Может быть, все это время я ошибалась, считая его черствой гадиной, и ректор Холланд просто вынужден быть таким? Укутался в непробиваемую броню презрения и равнодушия, потому что однажды был ранен слишком глубоко?
Я не знала, что можно ответить – но на мое счастье в зал вошел молодой волшебник: кажется, вчера он был среди преподавателей академии, которые везли меня сюда. Вчера на нем была пижама – видно, побежал по тревоге, в чем был. А сейчас волшебник был одет в свободную серую рубашку и мягкие темные штаны и был больше похож на фермера, чем на преподавателя. Молодого такого фермера, который интересуется видами на урожай, танцами и снисходительностью деревенских барышень.
– Доброе утро! – он обаятельно улыбнулся, сел рядом со мной и придвинул к себе свободную тарелку. – Как вы себя чувствуете, Майя?
– Вроде бы ничего, – ответила я. – Доброе утро.
– Это Виктор Шернвуд, преподаватель магии жизни, – представил его Холланд. Улыбка Виктора сделалась еще шире, а круглое светлокожее лицо с мазками веснушек под зелеными глазами обрело такое доброжелательное выражение, словно мы с ним встретились после долгой разлуки.
– Преподавать вам я не буду, – сказал он, не сводя с меня пристального заинтересованного взгляда. – Но пару экспериментов поставлю. Мирр ректор, вы разрешите?
Холланд кивнул – осушив свою чашку с кофе, он вышел из-за стола и произнес:
– Разрешаю. Чем быстрее мы за нее возьмемся, тем лучше для всех.
* * *
– Магия жизни – это, собственно, то, что наполняет всех живых существ. Огромная сила, которой нужно уметь управлять. Тогда еще увидите, и на Северном полюсе будут курорты!
Восторженно рассказывая о своей работе, Виктор привел меня в тренировочный зал, похожий на большую теплицу – стеклянные стены, стеклянная крыша, даже в дождливый осенний день все пронизано светом и какой-то особенной легкостью. Здесь дышалось так свободно, а воздух был таким сладким, что я невольно заулыбалась.
– А на Луне будут цвести яблони, – скептически предположила я. Виктор прошел в центр зала, и я увидела, что шестиугольные мраморные плиты пола ожили – в них налились золотом руны, и из-под острых граней стала пробиваться зелень: тоненькие цветы поднимали разноцветные головки к небу.
– Слышу сомнения! – рассмеялся он и обернулся ко мне. – Со временем – да, обязательно. Там будут цвести яблони, там раскинутся города и бескрайние сады. Для этого и работают маги жизни. Ну-ка, миррин Майя, посмотрите на меня!
Я послушно взглянула ему в глаза, и добродушный милый парень с растрепанными светлыми волосами вдруг скользнул куда-то в сторону, выпустив что-то, отдаленно похожее на темно-синее полотнище. Не стало ни стеклянных стен, ни цветов, которые шевелились под ногами, ни высоких окон – синий сумрак скользнул, окутывая меня мягкими прохладными складками, и в нем проступили россыпи созвездий.
Это было удивительно и прекрасно. Меня повлекло вперед, в глубины вселенной, которая раскинулась передо мной и приняла, словно потерянное и наконец-то обретенное дитя. Я скользила среди звезд, вслушиваясь в их негромкие голоса и мелодичные песни, плыла среди облаков космической пыли, пронизанной угасающим светом, рассыпалась в непостижимой глубине, чтобы возродиться с первым дождем на только что родившейся планете и подняться из земли цветущей яблоней.
Это было дивно и жутко. Я одновременно была яблоневым цветком и пчелой, которая приникла к нему. Я была пестрой рыбкой в океанских волнах и акулой, которая распахивала пасть и поглощала добычу. Я сделалась зайцем, который рванул через лесные заросли, убегая от волка – и я была волком, гналась за добычей и предвкушала соленый вкус чужой крови во рту.
Все это была жизнь. Все это была я – меня переполняли силы, и оставалось сделать только одно: протянуть руку и сказать:
– Живи!
В ту же минуту меня тряхнуло, выбрасывая из наваждения, и я увидела, что стою среди цветочных зарослей. Чего здесь только не было! В самом низу качались сиреневые колокольчики мускари, выше поднимали головы гордые нарциссы, раскрывались тюльпаны, вскидывались белые шлемы ирисов, вставали мальвы и гладиолусы, рассыпаясь всеми оттенками желтого и розового, а уже выше поднимались розы, качая тугими бутонами. Я подняла голову и убедилась, что по-прежнему нахожусь в тренировочном зале, в который привел меня Виктор.
– Где вы, мирр Шернвуд? – окликнула я, испуганно озираясь по сторонам. Откуда здесь вдруг появилось столько цветов?
– Здесь! – весело ответил Виктор, раздвигая цветочные заросли и проходя ко мне. – Видите? Вот она, магия жизни! Но в вас скрыто что-то другое, очень сильное. Это не темная магия, нет.
– А как узнать поточнее, что это? – спросила я, с сожалением понимая, что хотела бы услышать совсем другой ответ. Неприятно было чувствовать себя бомбой, которую привезли в академию потому, что она способна рвануть особо заковыристым образом.
– Я нащупал и определил сковывающее заклинание, которое окутывает вашу душу, – ответил Виктор. Протянув руку, он осторожно вывел меня из зарослей и небрежно махнул в сторону цветов. Их тотчас же заволокло туманом и, когда он рассеялся, то от пестрого великолепия не осталось и следа. – И честно скажу: я с таким не сталкивался. Его наложил очень опытный и могущественный волшебник, и то, что вас наполняет, невероятно опасно, – он посмотрел на меня и добавил: – Я полагаю, что опасно. Хорошо, что вы не склонны ко злу, миррин Майя.
– Только зла мне и не хватало, – пробормотала я. – А вы можете понять, кем был этот волшебник? Поискать что-то вроде его отпечатков пальцев в заклинании?
Виктор рассмеялся так, словно у меня получилось на диво удачно пошутить.
– Хорошее предложение! Я видел его оттиски, но никогда не встречал таких. Готов поклясться, что никто не встречал.
– И что теперь делать? – поинтересовалась я. Мы неторопливо побрели в сторону выхода, и я вдруг поняла, что мне необходимо будет найти для себя занятие. Погрузиться с головой в какую-нибудь работу, да хоть котлы на кухне мыть – просто ради того, чтобы не думать о том, что я неожиданно оказалась не слабачкой, которая провалила вступительный экзамен, а монстром, которого удерживает могущественное заклинание.
– Мы обязательно докопаемся до вашей сути, – пообещал Виктор, и мне сделалось легче. Невозможно было грустить или тосковать, когда рядом была его улыбка, такая обаятельная и светлая. – В академии вы в безопасности, а что до дела… тут прокатился слух, что вы умеете готовить вкусные пончики?
– Умею, – кивнула я. Пончики, да – как же я забыла о них? Они всегда были частью моей жизни – возможно, в них и заключался ответ? – Если меня пустят на кухню, могу приготовить их прямо сегодня.
– Отличная мысль, – одобрил Виктор. – Я поговорю с мирром ректором.
* * *
Джон
Когда Виктор вошел в мой кабинет, то он выглядел настолько обескураженным, словно открыл дверь в кладовую и вдруг увидел, как в ней распахнулись глубины ада. Он приложил усилия, чтобы держаться спокойно, но спокойствие покинуло его, когда Виктор опустился в кресло и устало провел ладонями по лицу.
– Итак? – нетерпеливо спросил я.
– Вы были правы, Джон, – ответил Виктор. – Это родительское проклятие. Это сильнейшая магия смерти. Я не рассказал девочке всей правды, чтобы не пугать – она и без того трясется от страха.
Я угрюмо кивнул. Дождь за окном застучал еще сильнее – старинные часы показывали десять утра, но в кабинете царил сумрак. Проклятие и магия смерти – Огастас не соврал.
– Спасибо, – кивнул я. – Об этом я и думал, но мне нужно было ваше мнение как знатока.
Виктор выглядел, как самая настоящая деревенщина, которая приезжает на ярмарку продавать сало и ходит там с разинутым ртом, дивясь на чудеса – но это была лишь обаятельная маска, за которой скрывался матерый волшебник, которого никто не смог бы обвести вокруг пальца. Мне нужно было, чтобы именно Виктор изучил Майю и подтвердил или опроверг то, о чем говорил Огастас.
На душе сделалось горько, во рту поселился вкус пепла. О магах говорят, что наша жизнь полна приключений – но я ненавидел приключения и теперь, когда одно из них появилось в академии с пончиками в шоколадной глазури, я точно знал: спокойной зимы у нас не будет.
– Но это не та магия смерти, с которой мы прежде имели дело, – продолжал Виктор. – Это смерть, да, но как бы вам объяснить… это некое подобие поля перед снегом. Все иссохло, все умерло, но в глубине движется жизнь. Много жизни. Майя Морави магический феномен. Она не некромант в чистом виде, она способна не только поднимать мертвое, но и усиливать живое. Видели бы вы, какой сад расцвел в тренировочном зале!
Кажется, я был неправ, называя харваруна заковыристой магической дрянью. Настоящее заковыристое носило форму доставщицы.
– Виктор, вы лучший маг жизни из всех, кого я знаю, – сказал я без капли лести. – Что вы посоветуете, с учетом родительского проклятия и магии тьмы?
Виктор пожал плечами. Какое-то время он сидел неподвижно, погрузившись в размышления. Кабинет погрузился в серые унылые сумерки – словно сражаясь с ними, студенты на третьем этаже взяли гитары и принялись распевать бодрые песенки странствующих поэтов. Я даже невольно подхватил одну, мысленно, конечно: «Люди смертны, но тогда поживем немного. Впереди еще еда, впереди дорога. Люди смертны – все равно. От того не плачем: впереди еще вино, впереди удача».
Куда ж без еды, если отправляешься в путешествие.
– Во-первых, конечно, надо разобраться, что с ней произошло, – произнес Виктор. Я кивнул. – Скорее всего, проблема в том, что она пережила в детстве. Я заметил странные нити очень глубоко в ее прошлом. Если мы разберемся с этим, то поймем, откуда взялось родительское проклятие, и найдем того, кто все запечатал. Лучше всего просто отправиться к семье Морави и расспросить их обо всем.
Я снова кивнул. К делу придется подключать Блюме и Финкельмана – они могли разговорить, кого угодно.
– А во-вторых, надо найти ей спокойное занятие, – продолжал Виктор. – То, что уравновесит ее разум и не допустит каких-то новых выплесков. Я предложил ей взяться за пончики. Пустите ее на кухню?
– Пущу, конечно, – согласился я. Пончики у Майи Морави действительно вышли удивительные – вот пусть и стряпает. – Скажу домовым, чтобы выделили для нее стол.
Что же все-таки произошло в ее детстве? Наверно, всплеск некромантии – настолько сильный и пугающий, что родители прокляли ее. Кого вернула маленькая Майя с того света?
Некромантов боятся. Некромантов не любят. В отличие от всех остальных волшебников, они окружены страхом и презрением – даже в академии, где ко всем студентам относятся одинаково, немногочисленные некроманты держатся отдельно от остальных, своей группой, в которую не допускают посторонних. Потом, после академии, из них получаются неплохие ученые, исследователи, даже врачи – но ни любви, ни особенной дружбы они не знают.
И это в крупном городе! В бесчисленных городках и поселках, рассыпанных по всему Степному океану и складках Захолмья, с некромантами, в общем-то, короткий разговор. Никто не захочет, чтобы рядом был тот, кто способен поднимать мертвецов – если остальные маги имели дело с жизнью, то некроманты проникали за границы смерти, погружались слишком глубоко в те сферы, на которые издавна были наложены запреты.
Родительское проклятие прекрасно сюда вписывалось.
– Она говорила, что ничего не помнит до шести лет, – сказал я. – Виктор, вы слышали о том, чтобы некромантия пробуждалась в таком раннем возрасте?
Виктор отрицательно покачал головой.
– Нет, никогда. Возможно, ее родители прольют свет на то, что тогда случилось. До них недалеко добираться: миррин Морави снимает уголок на чердаке, приехала в Веренбург из Хорвского предместья. Совсем рядом.
– Откуда вы это узнали? – поинтересовался я.
– Вера рассказывала, – ответил Виктор. – Второкурсница, маг жизни, но без особенных перспектив.
Я понимающе кивнул, вспомнив, как эта Вера перешептывалась с приятельницами, бросая колкие оценивающие взгляды в сторону Майи.
– Значит, у нас в академии уникальное магическое явление, – вздохнул я, и Виктор улыбнулся.
– И хорошо, что к нему прилагаются пончики! – сказал он. – А с остальным разберемся.
Глава 5
Снова пончики и сбежавшая семья
Майя
На обед домовые готовили куриный суп с капустой и келенийскими приправами, воздушный картофель и говяжьи полоски с луком, а на десерт – бесчисленное количество кексов с фруктами. По распоряжению ректора мне выделили небольшой стол возле окна – во время готовки я могла любоваться изумительным видом, который открывался отсюда на Веренбург и окружающие его леса. Деревья облетели и теперь стояли угрюмые, нахохлившиеся: город казался укутанным в лохматую шубу. А скоро пойдет снег… Когда-то я любила кататься с горки – возвращалась домой, словно заснеженный медвежонок, и бабушка обметала меня веником в прихожей, а родители сдержанно говорили, что я, должно быть, измерзлась, и нужно скорее выпить горячего чаю. Это было давно – тогда я верила, что они меня любят.
Потом ни от любви, ни от веры в нее не осталось и следа. Бабушки не стало; вернувшись домой после похорон, отец не выдержал и пробормотал: «Прибралась наконец-то, старая сука», и было видно, что он испытывает невероятное облегчение. Я была потрясена до глубины души: бабушка была самым добрым человеком на свете, она никогда не сказала дурного слова зятю и дочери – когда я, заливаясь слезами от горя потери, спросила отца, что такого ему сделала бабушка, то он ударил кулаком в стену возле моего лица и заорал:
– Она жила здесь! И ты тоже! Ты тоже тут живешь, тварь!
Все, что я смогла сделать в ту минуту – уползти в свою комнату, утопая в слезах. Уже после я поняла, что тогда отец боялся. Боялся так, что забывал себя.
– Ловко у вас получается, – одобрительно произнес один из домовых. Он запрыгнул на высокий стул и стал с любопытством смотреть, как я выкладываю пончики в широкую кастрюлю с разогретым маслом. Остальные домовые тоже глядели в мою сторону: их искренне удивлял человек на кухне.
Люди готовят очень редко, считая стряпню баловством или чем-то вроде хобби. Зачем торчать часами у плиты, когда можно поручить это дело домовым, которые есть в каждом доме? Конечно, иногда красавицы брались за стряпню, чтобы впечатлить кавалеров – за этим Вера и выпытывала у меня рецепт пончиков. А для меня готовка была частью жизни – хорошей, очень светлой частью.
Я создавала то, что приносило радость. Это придавало моей жизни особый смысл.
– Если хотите поучаствовать, то приглашаю окунать пончики в глазурь, – сказала я. Домовые радостно закивали – для них мои пончики, я и участие в совместной готовке было чем-то вроде развлечения – и весело принялись за дело. Один из них задумчиво предположил:
– А если сделать такие пончики с начинкой?
– Можно и с начинкой, – согласилась я. – Например, с клубничным вареньем. Но тогда понадобится кулинарный шприц.
Сказано – сделано. Вскоре мне принесли и шприц, и банку варенья: я наполняла пончики и, кажется, впервые в жизни по-настоящему чувствовала себя на своем месте.
Можно быть инженером, который строит мосты. Можно быть врачом, который проводит тончайшие операции на сердце. Можно быть магом, который способен выращивать цветы на снегу. А можно печь пончики – и это дело ничуть не ниже и не хуже всех остальных человеческих занятий. Когда пончики были готовы, то домовые выложили их на блюда и оставили остывать, а я вымыла руки, посмотрела в окно и подумала, что в это время бегала бы по городу с коробом на спине, разнося курицу в панировке.
И вот моя жизнь изменилась – пусть это и заставляет меня вздрагивать от волн страха, что подкатывали к сердцу. Стряпня помогала мне отвлечься, заставляла думать только о пончиках, но сейчас мне вновь сделалось не по себе.
Домовые понесли тарелки и подносы в зал – близился обед. Я осторожно выглянула из кухни: самые нетерпеливые студенты уже рассаживались за столы. Вот пришел Виктор и, потирая руки, уселся за стол с видом самого голодного человека на свете. Спустя несколько минут появился ректор Холланд – на носу у него были маленькие круглые очки, в руках он держал какие-то исписанные листки бумаги, и я неожиданно вспомнила, как вчера вечером он держал меня, не давая свалиться за комод.
По спине пробежала волна мурашек. Нет-нет, лучше о таком не думать. Я магическая диковинка, которую спрятали в академии, чтобы она не наворотила дел, вот и все. Буду сидеть тихо, готовить пончики и надеяться, что ничего страшного со мной не произойдет.
Я хотела поступить в академию – и вот я в академии. Пусть не как студентка, но все же.
Постепенно зал заполнялся студентами и веселыми голосами, и я с особенной тоской поняла, что не принадлежу этому замечательному веселому братству. Холланд ел суп – быстрыми аккуратными движениями – успевая при этом что-то рассказывать Виктору, то и дело кивая в сторону своих бумаг. Пришли другие преподаватели, и немолодая женщина в темно-синем платье с бесчисленными браслетами на запястьях и цепочками на шее с любопытством посмотрела в сторону кухни.
Один из домовых потянул меня за рукав.
– Поешьте, миррин Майя, – пригласил он. – Мы для вас накрыли.
На моем столе действительно уже стояла тарелка с супом и блюдо с картофелем и говядиной. Отходя от двери, я почувствовала на спине острый взгляд и, обернувшись, увидела, что Холланд неотрывно смотрит в мою сторону. Увидев, что я обернулась, он махнул рукой и позвал:
– Миррин, на минуту.
Я кивнула, чувствуя, что ноги становятся ватными. Казалось бы, ректор не делал мне ничего плохого, он вообще был со мной дружелюбен и мил, если учитывать его заледеневшую сухую натуру, но мне делалось не по себе, когда он был рядом. Я вышла в зал, запоздало вспомнила, что не сняла поварской фартук, и спросила:
– Да, мирр ректор?
Преподаватели смотрели на меня с любопытством. Холланд подвинулся на скамье, я машинально села рядом с ним и только теперь почувствовала запах ректора: прохладный аромат духов с древесными нотками, сквозь который пробивалось что-то очень опасное. Ощущение было таким, словно по моему позвоночнику кто-то провел мокрым пальцем.
– Где ваши родители, миррин Майя? – спросил он и кивнул в сторону своих бумаг. Я посмотрела на них: полицейский отчет с доброй дюжиной гербов и печатей и резко подчеркнутое слово «выбыли».
На мгновение мне показалось, что мой живот наполнился льдом. Я почти не думала о родителях с тех пор, как они выставили меня из дому, но сейчас меня снова окатило страхом.
– Не знаю, – глухо ответила я. – Должны быть по месту регистрации.
– Они уехали, – произнес Холланд. – Полицейский инспектор сообщает, что нового места жительства не сообщили и уезжали в явном страхе за свою жизнь. Вы точно не знаете, где они?
– Не знаю, – прошептала я. – Но это был не страх, мирр ректор. Это было облегчение.
Они просто хотели держаться от меня как можно дальше. Вот и все.
* * *
Джон
После обеда я напомнил себе, что сегодня все-таки суббота. Выходной, который должен быть даже у ректора академии. Но, вернувшись в ректорскую часть замка, я внезапно обнаружил, что понятия не имею, чем заняться для отдыха.
Не отправиться ли в Веренбург? Посидеть в каком-нибудь кабачке над кружкой хорошего темного пива, заглянуть в театр – что там, интересно, дают в Малом королевском? Я вдруг подумал, что слишком долго сидел в академии, словно угрюмая старая сова в дупле. Надо выходить в мир не только для того, чтобы посмотреть, как Майя Морави расправляется с чудовищами, не понимая, как именно это делает.
Почему-то от мысли о Майе мне сделалось не по себе. Внезапно захотелось пойти в ту комнатушку, которую отвели для магической бомбы, и запечатать ее навсегда. Нет бомбы – нет проблем.
Я осадил себя: девушка, в конце концов, не виновата в том, что с ней произошло. И никому ничего плохого не сделала. Ладно, решено: все мысли об академии и бомбах задвигаем в самый дальний угол, одеваемся стильно и прилично, как и подобает джентльмену моих лет и положения, и отправляемся в Веренбург. Любая пьеса, пусть даже самая дурацкая, потом приличное заведение с хорошей кухней, а там видно будет.
Но моим планам не суждено было сбыться. Когда я переоделся и вышел в коридор, то первым же делом наткнулся на Анжелину Хольцбрунн, и настроение, которое было относительно ровным, немедленно превратилось в скверное. Анжелина вела практические занятия по магии проклятий, отрабатывая заклинания на манекенах, была внучкой настоящей феи и поэтому обладала просто сокрушительным очарованием. Вот и сейчас, глядя на ее прелестное личико, словно вылепленное великим скульптором, золотые волосы, уложенные в причудливую прическу и слишком глубокий вырез платья, я невольно ощутил волнение.
На Анжелину нельзя было смотреть с холодной головой и равнодушным сердцем. Не было такого мужчины, который отверг бы ее чары: я пока умудрялся устоять, но с каждым разом у меня получалось все хуже.
– Мирр ректор, – мурлыкнула Анжелина. В коридоре никого не было – здесь предпочитают не отираться просто так. Тонкие пальчики кокетливо пробежали по моей груди, Анжелина улыбнулась настолько нежно и соблазнительно, что я с трудом сдержал ответную улыбку. На миг мне почудилось, что с ее губ мягко слетел лепесток огня, и все во мне дрогнуло, подаваясь навстречу: смять эти губы поцелуем, присвоить эту женщину, взять то, что само идет ко мне в руки.
– Миррин Анжелина, – произнес я, понимая, что служебный роман – то, что мне нужно меньше всего. Когда-то мой отец не имел ничего против, скажем так, свободных отношений с привлекательными коллегами, но я работал в академии не за тем, чтобы кого-то укладывать в постель.
С точки зрения Огастаса Холланда я был идиотом. Ну что ж.
– Куда-то собрались, – констатировала факт Анжелина. – Там отвратительная погода, Джон, а я сварила отличный глинтвейн. Как насчет переместиться в место поприятнее?
Она не кокетничала, она сразу брала быка за рога. Я мысленно прикинул, какие выгоды Анжелина захочет извлечь из нашего союза: я, разумеется, должен буду продвинуть ее на кафедре проклятий от ассистента до заместителя заведующей, про такие пустяки, как премии, повышение заработка и стажировки в лучших академиях планеты, уже не упоминаем. Анжелина никогда не была хрупкой барышней, которая мечтает о нежных чувствах: если она чем-то занималась, то исключительно ради своей пользы.
Если ей будет выгодно, то она и черта соблазнит.
– Терпеть не могу глинтвейн, – ответил я и вдруг обнаружил, что уже обнимаю внучку феи: мои руки мягко лежат на ее талии, от Анжелины веет теплом и чем-то таким, от чего волосы начинают шевелиться на голове. Феи это те еще стервы: не родился еще мужчина, который способен остаться равнодушным перед их очарованием.
Анжелина могла бы подарить мне самое высшее, самое утонченное наслаждение – но я понимал, что за него придется заплатить. Слишком много и слишком дорого.
– Пустяки, у меня есть ханнское вино. Поможешь открыть? Там всегда капризные пробки.
Я все-таки смог убрать руки с девичьей талии, сделал несколько шагов в сторону и подумал, что это похоже на бегство. Как говорил мой отец при жизни, не стоит удирать от своего счастья, но я точно знал, что это не оно.
– В другой раз, миррин Анжелина, – ответил я, и в это время на лестнице послышались легкие шаги. Кто-то поднялся, свернул было в коридор, но, заметив нас, ойкнул и задал деру. Судя по запаху выпечки, я понял, кто это был, и мое настроение окончательно сделалось угрюмым.
Анжелина улыбнулась, похлопала меня по плечу так, словно была не соблазнительной барышней, а сорванцом, своим парнем. Я нахмурился, чувствуя, как привычное недовольство жизнью поднимается из глубины души. Само положение обязывает меня брать от мира все, что я сочту нужным – так почему я этого не делаю?
– Ладно, Джон, я еще сварю нам глинтвейн, – пообещала Анжелина и решительным быстрым шагом направилась к лестнице. Она двигалась, словно танцовщица: смело, плавно, покачивая бедрами так, что мысли невольно уходили в ненужную сторону.
Так. Хватит. Незачем представлять, каковы постельные умения Анжелины, и что именно она способна делать своими тонкими пальчиками. Я прошел по коридору, вышел к лестнице и, как и ожидал, увидел Майю Морави. Девчонка, как видно, успела сходить за вещами – сейчас на ней была простенькая домашняя рубашка и такие же видавшие виды штаны, и Майя напоминала несчастного духа-слугу, который проводил время за домашней работой и не выходил дальше сада. В ее растерянном взгляде было что-то такое, от чего я натурально рыкнул:
– Что случилось?
Майя вздрогнула и сделалась похожей на испуганную сову.
– Я… я немного заблудилась, мирр ректор, – пролепетала она. – Я тут пытаюсь привыкнуть к академии, понять, что и как… но потерялась.
Потерялась. Конечно. И вышла в коридор ректорской части замка как раз тогда, когда я обнимал коллегу. Мне захотелось побиться головой о что-нибудь твердое.
– Смотрите, – произнес я и похлопал в ладоши. Из стены тотчас же выкатился домовой, поклонился и спросил:
