Текст книги "Поваренная книга волшебной академии (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Эпилог

Джон

Смерть похожа на бесконечный океан тьмы. Черные воды внизу, черные тучи сверху – хорошо еще не штормит.

Я качался на волнах и думал, что это, в общем-то, не так уж и плохо. Нет ни бесов, ни огня, ни пыток, о которых нам всегда рассказывали священники, запугивая паству адскими подземельями. Просто плывешь, и вокруг ничего нет, кроме негромкого плеска воды и твоих размышлений. Хотя, возможно, это и есть ад – невозможность выбраться куда-то еще.

Стоило мне подумать об аде, как появился Огастас – не призрак моего отца, не череп на полке, а нечто, похожее на воспоминание.

– Тебе было больно, малыш Джонни? – поинтересовался он. Я бы пожал плечами, да вот только не чувствовал их.

– Ты удивишься, но нет.

Огастас рассмеялся – смех прошелестел над океаном тьмы, растаял, и я подумал, что наверно все же угодил в ад. Хотелось света – хотя бы каплю.

– Шар Марутти называют милосердной смертью, – произнес он, и я ощутил едва уловимое жжение на месте горла, словно шар, который должен был поразить Майю Морави, все еще был там. – Он не причиняет страданий – просто берет и отнимает жизнь. О чем ты сейчас жалеешь, сын?

Я не знал. У меня почти не осталось эмоций – так, далекая тоска, едва уловимый отблеск каких-то ощущений. И снаружи, и в душе была лишь тишина. Но да, я жалел.

– О том, что больше ее не увижу, – признался я. – Ты был неправ, отец. Если бояться горя, то никогда не узнаешь счастья.

– Хочешь сказать, что ты узнал? – осведомился Огастас. Я вспомнил огоньки в глазах черепа и Майю, которая смотрела на него с восторженным ужасом. Где-то далеко-далеко плеснули крыльями снежные лебеди. Хорошо, что мы увидели их тогда.

– Да, – ответил я, и призрак заскользил прочь. – Да, отец, я был счастлив. Пусть недолго, но все-таки был.

В океане не было света, но было время – я знал, что качаюсь на волнах уже много дней. Это все-таки был ад – когда у тебя ничего нет, то душа начинает пожирать саму себя. Меня от этого спасали только тени воспоминаний: вот сконфуженная девчонка в форме доставщицы протягивает мне сердоликовую бабочку, вот отравленное яблоко катится из ее руки, вот наши долгие вечера на кухне за чашкой кофе с разговорами о добрых пустяках.

Это было то, что не позволяло мне сдаваться. Это было то, что делало меня живым даже в аду.

Я не сразу понял, что тьмы больше нет.

Океан рухнул куда-то в сторону, и все кругом залило светом весеннего солнца – оно било в окно так решительно и весело, словно создавало новый мир своими лучами. Я уже не лежал, а сидел, и был не тенью самого себя, а человеком из плоти и крови. Воздух был наполнен медовой сладостью цветущей черемухи, я чувствовал прикосновение одежды к телу и чьей-то руки к голове, и счастье, которое переполняло меня в эти минуты, было настолько огромным, что сердце пропускало удары.

Горло жгло – едва уловимо. Я откуда-то знал, что скоро это жжение пройдет – прикоснулся к нему, пальцы наткнулись на что-то липкое, и Модест воскликнул где-то за моей спиной:

– Тише, тише! Не спеши! Слышишь меня?

Модест вышел, заглянул мне в лицо через анализирующие линзы, и я даже смог улыбнуться. Жизнь расплескалась вокруг меня весенней синевой, и я никогда еще не чувствовал себя настолько счастливым.

– Я тебя даже вижу, – негромко ответил я. – Что случилось?

Линзы попеременно наливались золотым и розовым с проблесками красного – насколько я помнил, это означало, что травмирующее заклинание удалено, и со мной все в порядке: смогу встать с кровати и вести обычную жизнь.

– Что ты помнишь, тружище? – спросил Модест: убрал линзы, крепко взял меня за голову горячими ладонями, и по волосам словно ветерок прошел – еще одно изучающее заклинание.

– Шар Марутти на кулинарном конкурсе. Сразу после того, как я разоблачил Дастина. Как он, кстати?

Раз из окна так сильно пахло черемухой, то давно пришла весна – а значит, история Дастина уже подошла к концу. Я попробовал сесть поудобнее – удивительно, но у меня это получилось.

– Умер в Еленверском монастыре, – ответил Модест. Получается, Дастина отправили в ссылку: стены этого монастыря испокон веков служили тюрьмой для тех, кого нельзя было просто отправить на плаху при большом скоплении народа. – Официально это был сердечный приступ. Неофициально – заклинание Ночного червя.

Я понимающе кивнул. Повел плечами – тело слушалось меня так, словно я не лежал несколько месяцев деревяшкой. Хотелось встать, пойти куда-нибудь, снова ощутить себя живым.

Воспоминание о черных волнах под черным небом утекало из памяти, словно утренний сон. Я вернулся и не собирался больше терять ни капли жизни.

– Кто сейчас ректор? – спросил я, уже понимая, каким будет ответ.

– Я, – коротко ответил Модест с таким видом, словно собирался уступить мне кресло в любую минуту – да вот только я этого не хотел. – Джон, как только ты решишь… я временно занимайт должност и уйду, когда скажешь.

– Займи ее постоянно, – твердо сказал я. Шевельнул пальцами, пробуждая личные заклинания – по руке пробежали сиреневые огоньки. Магия проснулась во мне, наполняя тело новыми силами. – А я теперь хочу заниматься чем-то попроще. Возьму курсы, которые вела Анжелина… она ведь уехала?

Почему-то я в этом не сомневался. Анжелина наверняка успела выйти замуж за принца Тао – разумные люди не разбрасываются такими возможностями, а она всегда славилась своим несокрушимым здравым смыслом. Я спустил ноги с кровати, нашарил тапочки и подумал, что просто долго спал.

– Да, еще зимой, – ответил Модест и признался: – Я рад, что ты здесь, Джон. Я очень, очень рад.

Посидев, я поднялся и понял, что могу идти. Магия струилась во мне серебряными ручейками, я вернулся, и все теперь было по-прежнему. Моя академия, мои друзья и весь мир, который лежал за открытым окном – все это ждало, когда я сделаю шаг.

– И я рад, что ты тут, – с искренним теплом откликнулся я. – Спасибо за все, что ты сделал для меня. Где Майя?

В первые несколько недель после возвращения в академию Майя почти не покидала моей комнаты – Модест рассказал мне об этом, пока мы неторопливо шли по коридору академии. Спешить не получалось – и студенты, и преподаватели, и даже домовые хотели пожать мне руку, и я видел, что их радость искренняя. Модест шел рядом, не скрывая своей гордости, а я чувствовал, как заклинания, которыми он сумел-таки удалить шар Марутти, едва уловимо щекочут мне кожу, словно прощаются.

– Потом я сказал: торогая миррин, если вы хотите добра ему и себе, начните дело! – сообщил Модест, когда мы вышли из замка и направились в сторону академического сада. Сейчас здесь все цвело – яблони, вишни, сливы были облачены в невесомое молочно-розовое кружево, кругом царило деловитое гудение пчел, и я шел сквозь волны солнечного света и сладкий аромат цветов и чувствовал себя свежим и легким, наконец-то вернувшимся домой. Каждый звук, каждая лента запаха были словно аккорд – и я звучал в мире и с миром.

– Помнишь домик смотритель сада? – спросил Модест. – Он был запрошен много лет назад, но мы его отремонтировали, починяли, и вот!

Дорожка вывела нас в самое сердце сада, к двухэтажному особняку – Модест был прав, раньше здесь жил смотритель, но уже много лет в этом доме из темно-красного кирпича не было никого, кроме пыли и пауков. Но теперь дом сверкал чисто вымытыми стеклами окон, довольно открывал новую деревянную дверь, выпуская умопомрачительный запах свежей выпечки, и я услышал песню – Майя напевала что-то простенькое, веселое.

Я вдруг увидел ее за столом – она вынимает пончики, опуская их в глазурь, а домовые-помощники готовятся накрывать обед. С пончиков ведь все и началось когда-то осенью, за несколько дней до Ивена… Я увидел нас с Майей под звездным летним небом и осенним листопадом, снежные лебеди снова раскрывали крылья, и наши дети, мальчик постарше, девочка поменьше, бежали по весеннему лугу с воздушным змеем. Жизнь продолжалась. Ее нельзя было остановить никакой магией, потому что она сама была волшебством.

– Теперь здесь ее кафе, – сказал Модест. – Здесь уже весь Веренбург побывал, столики расписаны на три месяца вперед. Заходи!

Я поднялся по ступенькам и увидел, что домик смотрителя превратили в светлое кафе в южном духе: деревянная мебель, белые занавески, морские пейзажи на стенах, выкрашенных нежно-зеленой краской. Домовые суетились, расставляя тарелки для ужина, и Майя вышла из кухни к стойке, неся большую стопку синих книжек меню.

– Привет, – окликнул ее я.

Майя замерла, словно наткнулась на невидимое препятствие. Глаза распахнулись, книжки высыпались из рук – она нисколько не изменилась, она сделалась совсем другой, сдержанной, уверенной и сильной. Да впрочем, нет, она всегда была такой.

– Ты обещала, что у меня будет мой собственный столик, – с улыбкой напомнил я. Майя очнулась, бросилась ко мне, обняла так крепко, словно хотела никогда больше не отпускать.

– Джон… – прошептала она, и рубашка у меня на груди промокла от ее слез. – Джон, ты вернулся.

Я прижал ее к себе и решил, что сделаю воздушных змеев для наших детей сам.

Когда-то Огастас научил меня этому несложному делу, и я не хотел, чтобы оно пропало.