Текст книги "Поваренная книга волшебной академии (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Чинские розы, – так же негромко ответил я. – А вы единственный студент из Чинской империи.

В этот миг случилось сразу несколько событий: Дженкинс вскинул руку с заклинанием, закрепляя очередную гирлянду, со стороны лестницы появился Винтеркорн, который задумчиво перелистывал какие-то бумаги, открылась дверь одной из аудиторий, и я услышал голос Виктора:

– Поберегись! Отдача!

Сразу же мелькнула мысль о том, что у Виктора лекция по продвинутой боевой магии, а это значит, что сейчас они изучают заклинания отторжения, если выбрасывают отдачу от них в коридор. Собственно, ничего страшного в этом не было: просто надо сделать шаг в сторону, дождаться, пока облако серебристых искр развеется, оставив легкий нарциссовый аромат, а потом идти своей дорогой. И сейчас все было бы ничего, вот только Винтеркорн, как мне показалось, решил покрасоваться и швырнул личное заклинание, чтобы загасить отдачу.

А оно вошло в конфликт с тем, что Виктор выплеснул из аудитории.

Это было серьезнейшее нарушение правил работы – но я подумал об этом уже потом, когда все закончилось. Коридор наполнился серебристой дымкой, и время замедлило бег. Я увидел, как Дженкинс встал так, чтобы закрыть Веру, Анжелину оторвало от пола и подбросило под потолок, а Тао бросился к ней – не знаю, что принц собирался делать, но было ясно: он не станет прятаться и смотреть, когда Анжелине угрожает опасность.

Нет, это была не просто юношеская влюбленность, которая проходит на каникулах, когда студенты разъезжаются по домам и находят подружек по соседству. Это было намного больше и важнее.

Кончики пальцев налились огнем. Я выплеснул нейтрализующее заклинание, которое выжгло магический конфликт, и Анжелина рухнула сверху прямо в руки чинского принца. Я успел смягчить ее падение, и она опустилась в объятия Тао, как осенний листок, и машинально обхватила его за шею. Его высочество смотрел на Анжелину с таким видом, словно умер и оказался в раю. Побледневшая и какая-то растерянная, она тяжело дышала, пытаясь опомниться, а Тао улыбался – он готов был держать ее на руках до скончания времен.

Я почти перестал верить в любовь. Когда ты ректор Королевской академии, то во всем, что кажется пылкими чувствами, станешь видеть подвох и поиск выгод. Но то, что сейчас плыло в глазах чинского принца, было искренним и живым, тем самым, о чем взахлеб пишут поэты – и на какой-то миг я почувствовал звонкую пустоту в душе.

– Жуть! – выдохнула Анжелина и одобрительно произнесла: – Ловко ты меня поймал, молодец. Считай отработку законченной.

Она ловко спрыгнула на пол из рук Тао, сделала несколько шагов по коридору и прорычала так, что камни содрогнулись:

– Какая дрянь нейтрализует отдачу противовесным броском?

Винтеркорн спрятал свои бумаги за спину и с самым невинным видом откликнулся:

– А в министерстве всегда так делают! Вам просто надо было сосредоточиться и…

– Убью, – с холодным равнодушием человека, который готов сделать нужную и важную работу, сказала Анжелина и с медленной неотвратимостью смерти двинулась к Винтеркорну. Тао бросился за ней, умудрился схватить за запястье и умоляюще произнес:

– Миррин Анжелина, вам нельзя волноваться! Вам сейчас лучше выпить зеленого чая и прилечь, в Чинской империи это лучший способ поправиться после…

Анжелина обернулась к нему так, словно Тао был раздражающей помехой. Винтеркорн воспользовался моментом и выскользнул на лестницу, а я бросил взгляд в сторону Дженкинса и Веры, которая выглядывала из-за его спины, и понял, что мы смотрим на все так, будто попали в театр на модную пьесу.

– Джон, это не академия, это какой-то приют для умалишенных, – Анжелина натурально схватилась за голову. – Что происходит вообще? Один дурак бросает заклинания не глядя. Второй дурак сам не знает, чего хочет! А третий… – она прошла к приоткрытой двери в аудиторию, из которой высовывались взволнованные лица третьекурсников, и прогремела: – Выбрасывать отдачи надо в окно, а не на людей!

Анжелина всегда была решительной и эмоциональной, но сейчас я так и чувствовал, как в ней что-то звенит. Скользнул взглядом по ее голове – ага, точно. Приворотные нитки так и сверкали серебром – они поднимались от прически Анжелины, утекали вверх, а потом уходили в черные волосы Тао Ваня. Виктор тем временем вышел из аудитории, принялся что-то говорить, а я подхватил чинского принца под локоть и негромко произнес:

– Я, конечно, знал, что у вас интеллект, как у ракушки, но приворожить преподавательницу – это надо додуматься. Вы что творите, юноша? Вы понимаете, чем все это закончится?

Тао сверкнул на меня свирепым взглядом, выдернул руку из моих пальцев и бросился бежать. Мы с Дженкинсом понимающе посмотрели друг на друга, и хранитель материальных богатств академии негромко сказал:

– Пристрою на отработку в кладовые. Дел там много.

Глава 14

Карамельные яблоки и камень гром-джа

Майя

Тао не пришел на ужин – мирр Дженкинс приставил его к работе в кладовой: якобы там нужны были умелые руки для того, чтобы разобрать коробки с сердоликовой и агатовой галтовкой. Уплетая рагу с отбивной, Авенхви заметил:

– Ну и где он там видел умелые руки? Если надо что-то сломать или разбить, то Тао в этом просто чемпион. Точно вам говорю.

Я покосилась в сторону преподавательского стола. Анжелина сидела рядом с мирром Дженкинсом и Джоном, и ее периодически прорывало: она откладывала вилку и принималась очень эмоционально о чем-то говорить.

– Ну вот что я сделала не так? – услышала я. – Догнала бы и убила!

Мы уже знали о подвиге Тао – когда Винтеркорн вызвал конфликт заклинаний, и Анжелину подбросило под потолок, он кинулся и поймал ее. Подвиг закончился ничем: Анжелина бросилась на расправу с посланником министерства, а Джон увидел приворот.

– Нет, а о чем он думал? – спросила Кетти. – Что такой сильный волшебник, как мирр ректор, не заметит заклинания? Я удивляюсь, что Тао до сих пор не отчислен.

Джон поймал мой взгляд – отчего-то я смутилась так, что опустила глаза к тарелке, а щеки стало жечь. Авенхви отправил в рот кусок картофеля, мечтательно прикрыл глаза и поинтересовался:

– А что, если Анжелина из-за приворота такая нервная?

Кетти неопределенно пожала плечами.

– Очень может быть. В любом случае, Тао хотел подвиг – и он его получил. Хотел спасти Анжелину – и вот тебе пожалуйста.

– Ради отработки в кладовой и стараться не стоило, – подвел итог Авенхви. – Вот если бы она его поцеловала в благодарность – тогда другое дело…

Джон почти не ел – несколько раз ковырнул вилкой отбивную, поднялся из-за стола и, раскланявшись с коллегами, вышел из обеденного зала. Я задумчиво смотрела ему вслед и сама не знала, о чем думаю. Меня наполняло волнение и тревога, но они почему-то не пугали. Они были легкими, словно предвкушение чего-то хорошего.

Хотя что хорошее могло со мной случиться? Маг, который выбрал имя литературного героя, готовил из меня оружие, и было ясно, что бомба должна рвануть на конкурсе. Впервые я подумала о том, что скоро все может кончиться – вот вообще все.

Домовые перемыли посуду, мы сделали заготовки для завтрака – чинский омлет с креветками и курицей пришелся по душе всем обитателями замка – и можно было идти спать, но я сидела за своим рабочим столом, смотрела в дождливую тьму за окном и сама не знала, чего жду. По стеклу струились потоки воды, приближался Ивен, а за ним шла зима, и я не знала, что она мне принесет. Когда я была с ребятами или готовила еду, то все казалось простым и мирным – но сейчас, в одиночестве, мне сделалось тоскливо.

– Что ж вам все не спится-то, миррин Морави?

Я вздрогнула – надо же, задремала, глядя в окно! – и обернулась. Джон прошел к плите, взял турку и принялся готовить кофе с солью, а я поняла, что все это время ждала именно его. Надеялась, что он придет на кухню, что наш вчерашний вечер повторится – хотя с чего бы ему повторяться?

Но он пришел.

– Да так, делала заготовки на завтра, потом села и задумалась, – с улыбкой призналась я, надеясь, что не выгляжу полной дурой. Сейчас для меня это казалось очень важным: быть не деревенщиной, которая несет какую-то ерунду, а воспитанной милой барышней. – А почему вы не позвали домового с кофе?

Все-таки несу ерунду. Я неожиданно обнаружила, что взволнована так, что пальцы похолодели.

– Я не тревожу их по пустякам, – сообщил Джон. Вынув из шкафа белые фарфоровые чашки, он разлил кофе, достал коробку имбирного печенья и спросил: – Готова к Ивену?

Когда чашка бесшумно опустилась на стол передо мной, я поняла, что кофе сварен именно для меня. Что мы с ректором пьем кофе. Что у меня так заледенели руки от волнения, что я их почти не чувствую.

Дура, дура! Надо успокоиться, надо быть милой и вежливой, не наговорить глупостей и…

– Готова, – улыбнулась я, отчаянно понимая, что прелестной барышни из меня не получится. – Мы с ребятами будем петь песни и собирать угощение. Дадите нам карамельных яблок?

Это снова прозвучало как невероятная чушь. Единственное, что ректор мог нам дать – подзатыльник за все наши подвиги. Джон улыбнулся.

– Конечно. Люблю Ивен, есть в нем что-то такое особенное. Осень уходит, наступает зима, а зиму надо встречать с теми, с кем тебе хорошо, – он сделал глоток из чашки и спросил: – Тао приворожил миррин Анжелину, ты в курсе?

– В курсе, – угрюмо кивнула я. – Мы пробовали его отговорить, это ведь неправильно, так нельзя… Но он не послушал. Вы теперь отчислите его?

Джон неопределенно пожал плечами.

– Нет, хотя стоило бы. Я просто распылил этот дурацкий приворот, а Дженкинс поставил его на отработку, чтобы руки были заняты.

– Он влюблен, – сказала я. – По-настоящему.

Джон усмехнулся так, словно мы говорили о чем-то очень важном – о том, чего у него не было.

– Да, я это заметил, когда он бросился спасать Анжелину. Он в самом деле испугался за нее, – согласился Джон. Лампа мягко горела над нами, за окнами шел дождь, и я чувствовала, как что-то очень важное соединяет нас в эту минуту. Оно едва уловимо прикасалось к волосам, входило в душу, озаряя все светом солнечного утра, и я невольно подумала: а Джон? Есть ли у него сейчас такое же ощущение тепла и счастья?

Я смотрела на него, крутя в пальцах имбирное печенье. Надо же, совсем недавно я считала его равнодушным сухарем – а Джон оказался совсем другим. Живым. Добрым. Искренним.

– Хорошо, когда тебя любят, – негромко сказала я, подумав, что совсем недавно и в страшном сне не увидела бы, что говорю с ректором Королевской академии о таких вещах. Но сейчас эти слова так легко и красиво легли в темные складки вечера, что я не жалела о них. Джон кивнул.

– Да. Хорошо. Твоя бабушка тебя любила.

Я тоже кивнула. Вдруг вспомнился рыжий осенний день – мы с бабушкой сидели во дворе и вырезали рожицы на тыквах, готовясь встречать Ивен. Родители куда-то ушли, и я этому радовалась: можно было не ждать очередного тычка или ругани непонятно за что и просто жить – наслаждаться необычно теплым днем, смотреть, как в облетевших ветвях перепархивают синицы, слушать шелест листвы. Не помню, о чем мы тогда говорили, да это и неважно. Я была не одна. Я была рядом с хорошим человеком – и давнее знакомое чувство ожило сейчас, когда я пила кофе с Джоном.

Это было неправильно. Это было глупо. Сколько еще мы так будем сидеть на кухне по вечерам? До начала кулинарного конкурса, а потом…

– Мне не хочется уезжать, – призналась я. – Не хочу никакого конкурса, никакой столицы. Мирр Холланд, скажите, что мне не надо уезжать…

Тепло, которое сейчас разливалось в груди, было настолько чистым, что от него хотелось плакать. Джон ободряюще накрыл мою руку своей – я раньше считала, что все, о чем пишут в книгах, просто выдумки для красного словца, но сейчас во мне все замерло от этого прикосновения.

Я не хотела, чтобы оно разрывалось. Пусть бы эта сухая твердая рука так и лежала на моих пальцах, пусть бы от нее веяло теплом и чувством опоры. Если ты будешь падать, то тебя подхватят – сегодня это узнала Анжелина, а сейчас почувствовала я.

Анжелина не приняла всерьез то, что случилось в коридоре. А я, кажется, воспринимала все слишком серьезно.

– Я поеду с тобой, – произнес Джон, и в эту минуту что-то словно оборвалось во мне – но не рухнуло в пропасть, а отправилось в полет. Джон будет на конкурсе. В столице. Когда я проговорила это про себя, то мне стало легче.

Я буду не одна.

– Правда? – спросила я. – Но почему?

В конце концов, кто я для него, чтобы бросать академию и работу и отправляться со мной на кулинарный конкурс? Никто, просто девчонка, которая несколько дней назад принесла ему пончики из «Луны и кастрюли».

– Потому что дело Майи Морави связано с моей семьей, – ответил Джон. – И я должен разобраться в нем до конца.

* * *

Джон

Череп молчал, скалясь на меня ухмылкой, в которой, кажется, было намного больше зубов, чем полагается человеку. Я бросил взгляд в сторону зеркал, убедился в том, что они работают, и повторил вопрос:

– Так как ты связан с Арно Винтеркорном? Вы не просто приятели, вы вместе творили магию.

Сегодня ее тончайшие нити проявились в Винтеркорне во время магического конфликта в коридоре академии. Он хорошо маскировался, он спрятал эти нити почти сразу же, однако я успел рассмотреть их и узнал почерк отца.

То, что магия не развеялась с его смертью, означало только то, что заклинание поддерживается и работает вовсю. В глубине глазниц проплыл едва уловимый огонек, и я продолжал:

– Не притворяйся, ты прекрасно меня слышишь. Что вы задумали с Винтеркорном? И как это связано с Майей Морави?

А связь была – я в этом не сомневался. Хуже всего было то, что у меня в руках еще не появилось ни единой улики: так, подозрения и догадки, больше ничего.

– Что ты хочешь, малыш Джонни? – недовольно пробормотал Огастас. – Уйди уже, дай отдохнуть пожилому человеку. Ночь на дворе.

– Уйду, – пообещал я. – Когда ты объяснишь, что именно объединяет тебя и Винтеркорна.

За зубами черепа мелькнула струйка дыма и послышался скрежет. Я невольно задумался о том, в какой глубине ада сейчас находится мой отец, и что его окружает. Мне сделалось тоскливо.

– Давние дела благородных мирров, – откликнулся Огастас. – Тебе-то что до них?

– Хорошо, – вздохнул я. – Тогда буду говорить сам, а ты подтвердишь, прав я или нет.

Лаборатория была погружена в полумрак, и я чувствовал, как за моей спиной что-то движется. Тьма раскрывала крылья, прикасалась к затылку, отступала. Она верила, что однажды сможет поглотить меня – а я знал, что этого не случится, пока я не стану таким же, как мой отец.

А этого я не хотел.

– В этом году у кулинарного конкурса министерства магии трое покровителей. Его величество, принц Хенрик и Дастин Сварцберг. Покровители пробуют все приготовленные блюда и выбирают победителей – а значит, кого-то из них можно устранить чужими руками. Не нужно приносить какие-то сильные яды: могущественный волшебник способен отравить еду одной мыслью. Особенно если перед этим снять с него удерживающие путы и отдать приказ. А можно и не травить еду, а просто выплеснуть тьму из души. Ту тьму, которая скована заклинаниями и ждет своего часа.

Тьма сделалась гуще. Лампы в лаборатории, которые я включил перед тем, как начать работу, не могли ее развеять. В груди защекотало, словно по коже пробежались ледяные пальцы, и я напомнил себе, что нахожусь в академии, в моей академии, а здесь мне некого и незачем бояться.

– Много лет назад, в юности, Дастин Сварцберг уже заводил разговоры о том, чтобы отстранить Хенрика от трона, – продолжал я. – Был большой семейный скандал, Дастин говорил, что гуляка и выпивоха никогда не станет хорошим владыкой. Какому отцу это понравится? Дастина отправили с инспекцией в Северо-Западный округ, но все понимали, что это просто почетная ссылка. Видимо, тогда он и познакомился с тобой.

Это не было секретной информацией – достаточно было зайти в библиотеку, взять подшивку «Ежедневного телеграфа» и прочесть старые, давным-давно забытые новости. Череп снова недовольно заскрежетал зубами. Я бросил взгляд на пол и увидел, как совсем рядом с подошвами моих туфель бегут языки пламени. Мраморные плиты пола делались прозрачными, стеклянными: я стоял над огненной бездной, в которой медленно кружили черные драконьи силуэты.

– Я уже не маленький мальчик, которого это может напугать, – усмехнулся я. – Даже не старайся, я все равно буду спрашивать.

– Ты всегда был упрям, малыш Джонни, – вздохнул Огастас, и огонь угас, а плиты утратили прозрачность. – Ад может разверзнуться под тобой в любую минуту, помни об этом.

Я выразительно завел глаза к потолку.

– Меня не надо пугать адом, я его видел, когда ты был жив, – ответил я. Огастас, в общем-то, был неплохим отцом, и сейчас я просто хотел зацепить его посильнее. Получилось: огоньки в глазницах стали ярче, тьма отступила, и Огастас сварливо осведомился:

– Это чем же я тебе насолил, сопляк ты этакий? Тем, что не отходил от твоей кровати, когда ты харкал кровью от легочной жабы? Тем, что научил читать и писать? Тем, что передал тебе свою академию? – он фыркнул, словно обида, которую я нанес ему, была непередаваемой.

– Ты не хочешь говорить правду, потому что боишься за меня, – устало сказал я. – Потому что понимаешь: это ничем хорошим не кончится. Винтеркорн силен, он смахнет меня, как крошку со скатерти. Верно?

В лаборатории воцарилась тишина. Огоньки в глазницах почти погасли. За окнами снова зашелестел дождь – давно не было такой сырой осени. А скоро зима – зимой мы с Огастасом всегда катались с горки на санках, строили снежные крепости, ходили на лыжах. Он был хорошим отцом – я сейчас даже пожалел о том, что задел его.

Но мне нужна была правда.

– Твоя Майя Морави это оружие, малыш Джонни, – негромко произнес Огастас, и я понял, что сейчас он говорит правду без уловок и уверток. – Винтеркорн тогда приехал с Дастином в качестве надзирателя – но они были приятелями, а не заключенным и надсмотрщиком. Дастин сказал сразу: я готов ждать. Пока мой кузен беспечно прогуливает свою молодость, я буду строить свой мир – камень за камнем. Меня полюбят. Мной будут дорожить. Меня на руках посадят на трон, потому что народу важны не династические притязания, а спокойствие и защита.

Я понимающе кивнул. Вспомнились страницы «Ежедневного телеграфа»: вот мирр Дастин закладывает первый камень в строительство верфи для дирижаблей, вот он открывает больницу для бедняков, вот вручает учителям ключи от новых домов, вот искренне обнимает сирот. Он потратил двенадцать лет на то, чтобы народ его полюбил, он больше ни разу не заговорил о притязаниях на трон, и король решил, что племянник смирился.

Но это было не так. В Веренбурге росла Майя Морави, некромантка непостижимой силы – и ей предстояло убить короля и принца, чтобы расчистить дорогу для нового владыки.

Что делают с орудием, когда оно уже не нужно?

Я прекрасно знал ответ на этот вопрос.

– Так кто из вас наложил на нее путы?

– Мы это сделали вместе. Замаскировали наши оттиски, чтобы никто и никогда не узнал, кто именно создал цепи, – вздохнул Огастас. – Это была удивительная находка, некромантия очень редко проявляется в таком раннем возрасте. Арно тогда сказал, что нам нельзя упустить эту девочку. Мы сковали ее путами, чтобы до поры до времени никто ничего не узнал. Мы подчистили все бумаги о воскрешенной ею покойнице. И милая Майя росла, чтобы однажды выполнить то, что от нее требуется.

– Прийти на кулинарный конкурс, – сказал я. Захотелось спросить, почему Огастас не рассказал мне обо всем сразу, в тот вечер, когда Майя Морави впервые появилась в академии, но я знал, что он ничего не ответит. У мертвецов и тех, кто говорит из их черепов, свои соображения. – Отравить короля и принца. Конечно, Дастин прикажет сжечь ее заживо – он будет искренне скорбеть по дяде и кузену, он нехотя примет корону, но его душа будет плясать от счастья.

Тьма сгустилась за глазницами, словно Огастас кивнул, подтверждая мои слова.

– Я не хочу, чтобы ты лез во все это, – с нескрываемой горечью произнес он. – Это не твое дело, малыш Джонни. Пусть у нашего несчастного королевства будет тот владыка, который искренне хочет заботиться о нем, а не о своих выгодах.

– Я туда полезу, – твердо сказал я. Конечно, Дастин будет прекрасным королем – но я не хотел, чтобы ради этого умерла несчастная Майя, которая несколько дней назад принесла в академию пончики. Искренняя, добрая, хорошая – которая за эти дни неожиданно заняла ту часть моей души, что я никому не хотел открывать.

– Значит, мне даже не стоит пытаться остановить тебя?

– Не стоит, – ответил я и сделал несколько шагов в сторону, давая понять, что разговор окончен. – И да, Огастас… Ты был хорошим отцом. Я рад, что мы можем поговорить с тобой хотя бы вот так.

Огастас негромко рассмеялся.

– Иди, малыш Джонни, – произнес он. – Иди. Я в тебя верю.

* * *

Майя

– Карамельные яблоки – это вам не пустяк какой-нибудь! – заявил Керли. Домовые приволокли еще одну корзину с темно-красными плодами, и Керли деловито принялся отдавать приказы: – Перво-наперво их надо вымыть, как следует, и вытереть насухо. Чтоб ни капельки не осталось, иначе глазурь не ляжет!

Мы вчетвером встали к раковине и взялись за мытье. Яблоки были кисло-сладкие, с тонкой кожицей, и Авенхви мечтательно сообщил:

– Я такие яблоки только на картинках видел. Всегда хотел их попробовать.

– Ты в прошлый Ивен целый поднос слопал, – напомнила Кетти, передавая очередное вымытое яблоко домовому, который принялся энергично работать полотенцем, вытирая. – Кто потом животом маялся?

– Стоило того! – весело заверил Авенхви.

Яблок была целая гора. Мы отмыли их, как следует, домовые высушили, и Тао, который сегодня был задумчив и молчалив, отправил на них остужающее заклинание.

– Теперь они постоят вот так, чтобы карамель сразу схватилась, – сказал Керли. Он был главным знатоком карамельных яблок среди домовых академии и сейчас держался, словно генерал на поле боя. – Ну-ка, несите коробки с посыпкой!

Посыпка была на удивление разнообразной: в коробках нашлись и разноцветные шарики, и шоколадная стружка, и сердечки. Мы выставили все это на столы, чтобы сразу же посыпать яблоки, пока карамель не загустела, и Тао негромко признался:

– Она… она легкая, как перышко. Настоящая принцесса.

Мы переглянулись. После того, как Тао поймал Анжелину, и его не отчислили за приворот, он не знал, что делать и с каким лицом ходить на занятия. Кетти погладила его по плечу и сказала:

– Я же говорила тебе. Не надо в это лезть. Чем глубже забираешься, тем потом больнее вылезать.

Я невольно признала ее правоту. Вчера Джон дотронулся до моей руки, и я до сих пор чувствовала это прикосновение. И он поедет со мной на кулинарный конкурс! Это было еще страшнее.

Нет-нет. Лучше думать о карамельных яблоках и рецептах. Это намного проще, так легче дышать, так правильно…

– Хватит болтать! – важно сказал Керли. – Идем варить карамель!

Через четверть часа карамель была готова. Мы принялись окунать в нее яблоки, посыпать их пестрыми сердечками и звездочками, и в этом приготовлении к празднику было что-то настолько чистое и детское, что я почувствовала себя по-настоящему счастливой. Тао выложил особенно яркое и красивое яблоко в бумажное гнездо и признался:

– Буду сегодня писать отцу. Скажу, что хочу жениться, и попрошу его разрешения благословить мой брак. Потом мы уедем в Чинскую империю.

Авенхви приоткрыл рот от изумления. Кетти едва не выронила ложку. Домовые замерли: такое они явно видели в первый раз. Тао был настроен настолько серьезно, что мне сделалось жутко. Одно дело просто влюбиться, и совсем другое – предложить руку и сердце той, которая гарантированно ответит отказом. Я не видела причин, по которым Анжелина согласилась бы выйти замуж за студента.

– Ну… если ты и правда сделаешь ей предложение… – проговорила Кетти. – Она ведь может и согласиться. Ты ведь принц. Ты хороший человек.

Авенхви вздохнул так, словно пытался предпринять последнюю попытку образумить товарища.

– Она же тебя не любит, – напомнил он. Тао только рукой махнул.

– Я знаю. Если ты думал, что у меня нет глаз… в общем, они у меня есть. И я все прекрасно вижу и понимаю. Но пока моей любви хватит на двоих. А потом она узнает меня получше, и дело будет сделано.

Откровенно говоря, меня пугала такая решительность.

– Ей нравится мирр ректор, – сообщила я, чувствуя, что эта фраза заставляет меня покрываться мурашками. – Что ты будешь делать, вызовешь и его на дуэль?

– Ты выглядишь, как идиот, – поддержал меня Авенхви. Тао лишь вздохнул.

– Ну вот что вы за люди? – спросил он. – Ваш товарищ хочет совершить главное дело в своей жизни. И что делаете вы вместо того, чтобы поддержать его? Отпускаете шутеечки-самосмеечки?

Я лишь рукой махнула, понимая, что это не закончится ничем толковым.

– Давайте разносить яблоки, – предложила я. – Их уже заждались.

Вместе с домовыми мы расставили подносы с яблоками по всему замку. Анжелина, которая стояла рядом с Виктором и двумя четверокурсниками возле открытых дверей в цветник, даже бровью не повела, когда Тао предложил ей яблоко – зато Виктор взял сразу два и весело произнес:

– Ну что, дети мои, уже придумали, что будете петь?

– Как в прошлый раз, – ответила Кетти. – Студенческую застольную, про каменную пещеру и хобот мамонта.

Виктор одарил нас белозубой улыбкой и сказал:

– Ну тут грешно конфет не дать, правда, Анжелина?

Она кивнула и, указав на меня, напомнила:

– Сегодня занимаемся после ужина. В академию привезли старые артефакты на камнях, днем буду их разбирать.

– Там проклятия? – заинтересованно спросила Кетти. Весь ее вид так и говорил, что она готова броситься на помощь.

– Там чего только нет, – вздохнула Анжелина. – И не смотри на меня, как голодный котенок, я детей к такому не подпущу.

– Мы не дети! – хором заявили Кетти и Тао, но Анжелина осталась непреклонна.

Как раз после обеда, домывая вместе с домовыми посуду, я выглянула в окно и увидела, как двое здоровяков в темно-серой форме министерства магии волокут несколько ящиков по дороге к замку. Анжелина и Джон встречали их, кутаясь в плащи – дождь и не думал останавливаться. Вот ректор поднял одну из крышек, и я увидела, что ящик наполнен чем-то желто-рыжим. Один из домовых прищурился и сказал:

– Это агаты и сердолики. Артефакты не только на серебре делают.

– Никогда о таких не слышала, – призналась я.

– Еще бы ты о них слышала! – рассмеялся домовой. – Это военные артефакты, они пушки усиливают. Секретное дело! Вот их миррин Анжелина теперь отчистит, поправит, а министерство снова заберет.

Несколько часов прошли спокойно. Мы с домовыми трудились над заготовками к ужину – лапшой с креветками и овощами в пергаментных гнездах, и все было спокойно, пока я вдруг не поняла, что ноги трясутся.

Я испуганно посмотрела по сторонам и увидела, что тут не только мои ноги – тут все, что было на кухне, наполнила мелкая дрожь. Приплясывала посуда на столах, сковородки на окне, вилки и ложки в коробочках после мойки, дрожали домовые и специи в пузырьках, тряслись ножки у табуретов, медленно раскачивалась лампа в углу.

«Землетрясение», – с ужасом подумала я, вцепившись в край стола, и тотчас же вспомнила, что в этом регионе королевства не бывает землетрясений. Кто-то из домовых издал встревоженный писк и все прекратилось. Зато я почувствовала неприятное давящее чувство в груди и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, бросилась бежать из кухни.

Что-то произошло. Что-то очень плохое.

«Только не Джон, – крутилось у меня в голове, слезы подступали к глазам, и я неслась по коридору, расталкивая студентов и не понимая, куда бегу. – Пожалуйста, только не Джон. Пусть с ним все будет в порядке!»

Я не знала, кого об этом прошу. В груди разливался огонь, дрожь снова наполняла мое тело, и мне было ясно: если с ректором что-то случилось, мне будет плохо. Даже хуже, чем было, когда бабушка умерла.

Понятия не имею, почему я прибежала в лабораторию – небольшую, очень чистую, в которой никогда не была. Вдоль стены громоздились ящики, раскрыв пасти и показывая содержимое – сердоликовую и агатовую галтовку, которая казалась сгустившимся пламенем. Анжелина лежала на полу, беспомощно раскинув руки. Ее глаза были закрыты, лицо наполняла смертная бледность, от головы с пугающей неторопливостью растекалась лужа крови. В безжизненно разжавшейся руке лежал сердолик – молочно-желтый, с кровавыми прожилками в глубине, и я как-то сразу поняла, что это он во всем виноват. Это из-за него все в замке затряслось, это из-за него Анжелина сейчас лежит на мраморе пола, словно сломанная и выброшенная кукла. Я толкнула ее руку, отбрасывая камень, и в ту же минуту меня оттащили в сторону.

Джон упал на колени рядом с Анжелиной, похлопал ее по щекам. В лаборатории сразу сделалось тесно – вбежал Виктор, за ним вошли мирры Блюме и Финкельман, на ходу открывая свои ящички с лекарствами. В коридоре толпились студенты, и я увидела лицо Тао – такое же побелевшее, мертвое. Он смотрел на Анжелину, не веря в то, что с ней могла случиться беда. Его переполняло такое отчаяние, что чинский принц едва сдерживал слезы. Сейчас, когда он не мог оторвать взгляда от умирающей, было видно, что он любит по-настоящему. Что это не шутка и не глупость – это было неподдельное, глубокое, очень живое и искреннее чувство.

Я вдруг поняла, что сейчас разревусь.

– Тот камень? – спросил Виктор, указав на отброшенный сердолик. Я кивнула и ответила:

– Да, он был в руке… я его оттолкнула.

Кажется, только сейчас Джон понял, что я тоже здесь – повернулся, посмотрел на меня, и в его потемневших глазах я увидела далекий отблеск того же чувства, которое сейчас наполняло Тао.

Нет. Нет, не может быть. Мне показалось.

– Повезло же вам, миррин Морави, – негромко сказал Джон и нервным порывистым движением запустил руку в волосы и потянул пряди. – Нет, ну какие же уроды! Я же говорил: не присылать нам камни гром-джа!

Я понятия не имела, что это за камни гром-джа, но от названия веяло чем-то отвратительным. Перед внутренним взглядом предстало изрытое взрывами поле битвы, затянутое молочно-желтым туманом, и не было там никого, кроме мертвецов, так же беспомощно раскинувших руки. Блюме плеснул в лицо Анжелины чем-то зеленоватым из склянки, она содрогнулась всем телом, и я увидела, как дрогнули и раскрылись ее губы.

– Жива, – с облегчением выдохнул Виктор. Финкельман кивнул и извлек из коробки лупу с десятком линз. Когда он навел ее на Анжелину, то все стекла налились тревожным красным свечением.

Джон понимающе качнул головой, словно не ожидал ничего другого. Я стояла, боясь пошевелиться. Анжелина дышала, ее лицо теряло восковую мертвенную белизну, но что-то все-таки было не так.