Текст книги "Лесная невеста (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

* * *

Виланд видел во мне соратника.

То, что сейчас я почти вцепилась в него, не позволяя задушить Хаммона, разрушало едва выстроенную новую картину мира. И что греха таить, перечеркивало и поцелуй в подвале, и все, что могло бы случиться между нами.

Я должна была быть на его стороне. Я не имела права защищать Хаммона, и Виланд пока не понимал, почему я это сделала.

Но он опустил руку, и петля ослабла, повисла на исцарапанной шее Хаммона, как причудливый галстук. Я видела, что Виланд разочарован. Не в том, что ему не дали придушить ведьмака-террориста. Во мне.

Я отнеслась к этому легко. Скоро он поймет, что все сделано правильно.

– Не думал, что примерю твою петлю, – проговорил Хаммон, и в его разноцветных глазах появился живой блеск. Виланд осклабился.

– Я ее еще не снял, – напомнил он. – Привези сюда Киру, и я, так уж и быть, передумаю.

Взгляд Хаммона обрел мечтательную задумчивость, по губам скользнула мягкая улыбка.

– Мне ее не отдадут, – сообщил он. – Я всего лишь часть системы безопасности «Имаго». Но я – не весь проект.

Похоже, Виланд ожидал именно этого. Он вернулся в свое кресло, и спутники Хаммона, словно опомнившись, снова направили на него оружие. Виланд покосился на них с тем раздраженным неудовольствием, с которым смотрят на жужжащего комара.

Это было плохо. Выродок Арн только что показал себя во всей красе, и у кого-нибудь из этих ребят скоро могут сдать нервы. Судя по их физиономиям, они повидали всякое, но вот с матерым инквизитором столкнулись впервые.

Честно говоря, я сейчас сама не понимала, как набралась храбрости встать у него на пути.

– Хорошо, – кивнул Виланд, не сводя глаз с петли. Зелень в ней наливалась золотом и пульсировала, и во взгляде Виланда была такая голодная алчность, что я замирала от страха. – То, что ты здесь, это твоя личная инициатива, верно?

Хаммон прикрыл глаза, словно вслушивался в ответ, который ему продиктовали невидимые губы, прижавшиеся к уху. Кивнул.

– Да, но в рамках «Имаго», – ответил он. – Руководство знало, что ты отправишься на поиски сестры. Мне было приказано не пропустить тебя дальше первой линии обороны.

Значит, тихий курортный Бьюрен и есть первая линия. Милый городок, в котором проживает основоположник гормональной терапии ведьм. Мне вдруг страшно захотелось повернуть время вспять и никогда не приехать к Виланду в Тихие холмы.

Почти сразу же я подумала, что все равно бы сделала это. Ульрих хотел подсунуть меня к Виланду, а мой куратор из тех, кто всегда добивается своего.

– Что же ты не убил нас? – поинтересовался Виланд. – Хватило бы простой автоматной очереди в подвал.

Хаммон посмотрел на него с определенным сочувствием.

– Мне не приказывали убивать, – сказал он, и я вдруг ощутила прикосновение чего-то очень далекого, почти неуловимого и очень неприятного. – Мне приказывали не пропускать.

Мне казалось, что чьи-то пальцы с вкрадчивой осторожностью скользят по моему лицу. Очерчивают скулы, проходятся по носу и лбу, дотрагиваются до век и губ – это было настолько дрянное чувство, что в животе заворочался клубок тошноты. Прикосновение было таким реальным, что я невольно дотронулась до лица, пытаясь поймать невидимую руку.

И никого не поймала.

– А мне ничего не приказывали, – ухмыльнулся Виланд. – И либо мы с тобой выйдем отсюда и поедем за Кирой, либо это сделаю я один. А ты не выйдешь.

Он говорил так, что было ясно: мордовороты Хаммона не имеют ни значения, ни влияния. Если понадобится, то Виланд уйдет, оставив за собой дымящиеся груды мяса, которые совсем недавно были людьми. И Хаммон это понимал.

Он вдруг вздрогнул всем телом и вновь потянулся к зеленой петле на шее. Карий глаз утек к переносице, серый закатился под верхнее веко. Хаммон нервно затряс головой, и, когда он посмотрел на меня, то я готова была поклясться, что его глазами смотрит Ульрих.

Виланд тоже это понял. Впервые за все время в этом кабинете он по-настоящему напрягся. Я почувствовала, как в нем заискрились те силы, которые позволяли ему обуздывать ведьм – набрасывая петлю на Хаммона, Виланд не потратил и десятой части.

– Инга, – казалось, лицо Хаммона мнут и растягивают чужие пальцы, и это было настолько жуткое зрелище, что я с трудом сдерживала крик. Голос, который вырывался из серых губ, принадлежал Ульриху. В этом не было сомнения. – Я же велел вам сидеть на месте. А вы?

Виланд вдруг рассмеялся и понимающе качнул головой.

– Сосуд силы, ну конечно! – воскликнул он и поинтересовался: – Значит, именно за этим ты ездил на побережье в прошлом году! Якобы в командировку! Искал тех, кто научит тебя помещать свой дух в чужое тело?

Хаммон склонил голову к правому плечу так, словно чужая рука лежала у него на затылке и направляла.

– Это ресурс, – ответил он голосом Ульриха. – Причем очень значительный. Глупо было бы им не воспользоваться. Арн, дружище, зря вы не остались в том домишке. Очень зря.

«Почему бы просто не позвонить по телефону, если хочешь поговорить? – подумала я и сразу же нашла ответ: – Потому что ему нужно нас запугать. Показать свои возможности».

Решение, которое пришло ко мне, было прыжком во мрак. Но ничего другого у нас не было.

– Ульрих, это я, – промолвила я, глядя в разноцветные глаза Хаммона и представляя своего куратора. Вот он стоит у окна кабинета и смотрит на проспект Покорителей – но видит кабинет хозяйки провинциальной гостиницы и меня: растрепанную, в рваной одежде.

Он не раз упоминал, что я ему нравлюсь. Этим надо было воспользоваться – хотя бы для того, чтобы все мы остались живы.

Глаз Хаммона снова скатился к переносице. Я услышала, как Виланд поднялся с кресла, но не обернулась. Смотрела на Хаммона и видела Ульриха.

– Инга, – мягко произнес Хаммон. – Голос разума во всем этом безумии.

Я улыбнулась, надеясь, что Ульрих видит эту улыбку. В груди что-то натянулось и зазвенело – только потом я дала название этому чувству.

Азарт охотника. Вот что это было.

– Верно, – ответила я. – Ульрих, давай поговорим разумно. Ты понимаешь, что Арн не отступит от поисков Киры. Я буду помогать ему. И все мы собираемся выжить.

Хаммон понимающе кивнул.

– Разумеется.

– Ульрих, возьми нас в «Имаго», – выдохнула я. – Нас обоих. У меня, собственно, не так много вариантов на дальнейшую жизнь, а ведьма уровня Каппа со снятой печатью может… ну ты сам понимаешь, сколько может. Плюс инквизитор, твой коллега, – я сделала паузу и добавила: – Брат Киры и сын своей матери.

Виланд издал одновременно удивленный и возмущенный возглас.

– При чем здесь моя мать?!

– Возьми нас в «Имаго», – повторила я, глядя в глаза Хаммона и видя Ульриха. Лицо Хаммона снова дрогнуло, и он выдохнул:

– Умница. Пойдем, пообщаемся с глазу на глаз.

Для разговора наедине Хаммон отвел меня в тот номер, который мы с Виландом заняли утром. Сейчас в нем уже была новая дверь, а от грязи и ошметков Сумеречника не осталось и следа: номер так и сверкал чистотой. Здесь все делали быстро – оставалось надеяться, что Ульрих тоже не замешкается с принятием решения.

– Конечно, ты умница, Инга, – одобрительно произнес Ульрих губами Хаммона. – А теперь рассказывай.

На Хаммона страшно было смотреть. Лицо было уже не бледным – мертвенно-серым. Из треснувшей губы сочилась кровь, правый глаз то и дело скашивался к переносице.

Мне подумалось, что с террористом покончено. Ульриху придется искать другой сосуд силы.

– Что именно? – поинтересовалась я.

– Почему ты упомянула мать Арна, – ответил Ульрих. Я села в кресло, а Хаммон прошел к окну и с тоской уставился на дом своей возлюбленной.

Если у нее есть хоть капля ума, то она сейчас сидит в самой дальней комнате и не высовывается. Просто ждет, когда все закончится, и, возможно, надеется, что Хаммон выживет.

– Он рассказывал, что его мать бросила их семью, – сказала я. – Но она была ведьмой, а ни одна ведьма не оставит своих детей. Значит, у нее были просто экстремально важные причины, чтобы так поступить. Скорее всего, мать Арна спасала жизнь ему и Кире.

Хаммон утвердительно качнул головой. Марионетку дернули за веревочки. Я с ужасом представила, каково это: впустить в себя чужой разум, сделаться послушной игрушкой в чужих руках…

Чем Хаммону платят за это?

– Правильно, – произнес Хаммон. – Но ведь это еще не все, правда?

– У ведьм редко рождаются дети с метаролом, – сказала я. – Сын-инквизитор у мамы-волшебницы это в каком-то смысле курьез. И у дочери этой мамы наверняка есть какие-то любопытные особенности. Киру отобрали для «Имаго» не просто так. И ее брат вам тоже пригодится.

Хаммон усмехнулся. Уважительно посмотрел на меня, и я не смогла понять, чей это взгляд: его собственный или Ульриха.

– В «Имаго» работаю не только я, – произнес он. – Но думаю, что ты права, вы оба можете нам пригодиться.

– Что это за проект? – спросила я. – Гормональная терапия ведьм?

Хаммон отвернулся от окна и уставился на меня так, словно Ульрих решил, стоит ли посвящать меня в детали. Затем он произнес:

– Нет. Не совсем это. Но у нас интересно, сама убедишься.

По комнате словно прошел затхлый ветер. Сделалось холодно.

– Ульрих, – спросила я. – Ты собирался сделать меня сосудом силы, когда отправлял к Виланду?

Хаммон отступил от окна и приблизился ко мне. Слизнул кровь с губы, легонько стукнул пальцем мне по кончику носа. Это простенькое движение было наполнено такой жутью, что я застыла, не в силах пошевелиться.

Ульриху всегда нравилось играть со мной. Он наслаждался моим страхом, он заставлял меня трястись от ужаса просто ради забавы. Вот и сейчас он взялся за старое, чтобы напомнить: пусть Виланд снял печать с моей руки – я все равно в его власти.

– Нет, – ответил он, и мне хотелось верить, что Ульрих говорит правду. – У меня были на тебя совсем другие планы.

Хаммон стоял почти вплотную. Чувство, будто я проваливаюсь в пропасть, было настолько реальным, что я посмотрела на носки своих туфель, чтобы убедиться, что пока крепко стою на ногах. Хаммон подхватил меня под локти, я уперлась ладонями в его грудь и уловила биение сердца: гулкое, отрывистое, способное оборваться в любую минуту.

– Мне страшно, – призналась я, глядя в пестрые глаза Хаммона и пытаясь увидеть ведьмака за могущественной тенью Ульриха. – Мне…

– Тшш, – ласково произнес Хаммон. – Я знаю, знаю. В этом и смысл.

– Не надо, – сказала я, понимая, что это звучит невероятно жалобно и безнадежно. Можно, конечно, заорать и надеяться, что Виланд разбросает во все стороны бравую пятерку, держащую его на мушке, и примчится мне на помощь, но…

Я не знаю, как смогла это сделать. Увидела настоящего Хаммона – крошечного, голого, скорчившегося на ледяном бетонном полу подвала. Протянула руку, дотронулась до него. Когда Хаммон встрепенулся и осмелился поднять голову, то я сказала ему:

Выброси его. Выброси прочь. Ты сможешь.

Объятия Хаммона стали еще сильнее, но через несколько мгновений он разжал руки и обмяк на полу без сознания.

Самое время вздохнуть с облегчением.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, выравнивая дыхание. Господи Боже, Ульрих наверняка бы пошел до конца, и с него сталось бы надо мной надругаться чужими руками…

Нет, лучше об этом не думать.

Я присела на корточки рядом с распластавшимся на ковре Хаммоном, похлопала ведьмака по бледным щекам.

– Керн! Керн, очнись!

Хаммон что-то пробормотал, не открывая глаз. Я взяла его за руку, помассировала точку между большим и указательным пальцем, и Хаммон отчетливо выругался.

– Да, – кивнула я. – Полностью с тобой согласна, это действительно полный финиш.

Хаммон попробовал сесть – и не смог. Я усадила его, привалив спиной к кровати, и спросила:

– Жив? Как ты себя чувствуешь?

Хаммон смог лишь повторить свою фразу о полном финише. В эту минуту мне было невероятно жаль его. Перестать быть собой, послушно выполнять приказы жестокого и беспощадного хозяина и не иметь возможности вернуться к себе – это было страшно.

Кем бы ты ни был, ты не заслуживал такого.

– Как… – Хаммон перевел взгляд на меня, и его тусклые глаза прояснились. – Как ты его выкинула?

Непонимание и страх в его взгляде сменились почти религиозным почитанием. Хаммон стиснул мои пальцы так, что я едва не вскрикнула от боли.

– Никак, – ответила я. – Ты сам это сделал, Керн. И можешь повторить, если захочешь.

Хаммон смотрел на меня с ужасом и надеждой. Должно быть, Ульрих был для него неизлечимой болезнью, и тот факт, что он смог исцелиться, потряс его. «А действительно ли ты террорист? – подумала я. – Или тебя заставляли делать то, что ты не хотел?»

Решив не торопиться с выводами по поводу нравственных качеств Хаммона, я осторожно высвободила руку и сказала:

– Если ты отвезешь нас в центр, то я и дальше буду тебе помогать. Согласен?

Глаз Хаммона снова пополз к переносице, но почти сразу же вернулся в нормальное положение. Должно быть, Хаммон и Ульрих пришли к общим выводам.

– Хорошо, – кивнул Хаммон. – Идем.

* * *

Я плохо представляла, как помочь Хаммону избавиться от влияния Ульриха. Но пока отсутствие плана действий меня не расстраивало. Мы с Виландом вышли из гостиницы, люди Хаммона усадили нас в пыльный внедорожник, и машина двинулась по улице в сторону центральной площади города.

– Ульрих один из руководителей проекта? – осведомился Виланд. Он сидел рядом со мной, сцепив пальцы в замок на колене, и я обратила внимание, что он избегает смотреть в мою сторону. Он не знал, что произошло во время моего разговора с Ульрихом, не представлял, как именно я убедила его включить нас в проект «Имаго», и это его, мягко говоря, бесило.

Это нормально. Я на его месте тоже бесилась бы. Особенно учитывая то, что речь шла о матери Виланда, и именно это сыграло ключевую роль.

– Да, на него многое подвязано, – неохотно ответил Хаммон, сидевший рядом с водителем. На лицо террориста медленно возвращался румянец. Я вновь подумала о том, чем именно должны расплачиваться за то, что из человека делают сосуд силы.

Какие услуги Ульрих оказывает Хаммону?

– Он и есть система безопасности для «Имаго», – с прежним ленивым равнодушием произнес Виланд. – Если с ним что-то не в порядке, то все рушится. Верно?

Хаммон покосился на инквизитора, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

– Верно, – хмуро ответил он и машинально дотронулся до шеи. Петля поблекла, утратила свою изумрудную зелень, втянула в себя шипы. Но она по-прежнему была там. И Виланд не собирался ее снимать.

Я видела эту петлю, и мне было не по себе. Если я ошибусь по-крупному, то Виланд подарит такое украшение и мне. От него веяло стужей, и я чувствовала, что сейчас он жалеет о том, что пошел на поводу у эмоций и поцеловал меня в подвале.

Я была ведьмой. Он инквизитором. Что может быть между нами, кроме зеленой печати?

И от этого было горько. Я сама не ожидала, откуда могла взяться настолько глубокая горечь. Мы ведь не были близки настолько, чтобы…

Нет, лучше об этом не думать. Я должна сохранять здравый ум, голос разума во всем этом безумии, как выразился Ульрих.

Виланд наконец-то покосился на меня – я почувствовала его взгляд, как ожог.

– Доктор Готтлиб с вами? – поинтересовался Виланд. Хаммон развернулся в кресле и почти минуту оценивающе рассматривал Виланда. Тот откинулся на спинку сиденья и улыбнулся краем рта. Дескать, что? Не ожидал?

– Скажи сразу, чего ты не знаешь? – поинтересовался Хаммон. Виланд развел руками, и я снова подумала о том, что из него получился бы прекрасный актер, который играл бы маньяков и психопатов. Ух, какие это были бы популярные герои!

– Не знаю, при чем тут волки, – ответил он. Хаммон провел ладонью по волосам, отвернулся и произнес:

– Увидите. Это тоже интересно.

Вскоре машина свернула в проулок и въехала в гостеприимно распахнутые ворота белого двухэтажного дома. Когда она остановилась у входа, то Хаммон почти вывалился из нее и бросился бежать. Открылась дверь, его впустили, и я услышала короткий обрывок фразы:

– …быть более благоразумным…

Да, пожалуй, это пригодилось бы всем нам.

Водитель решил, что мы с Виландом никуда не денемся, и вышел покурить. Запах табака лизнул ноздри. «Старый ангел», такой когда-то курил мой добрый знакомый в министерстве обороны.

«Девочка, если случится что-то, с чем ты не справишься сама – звони».

Визитку втиснули мне в руку. Я опустила глаза: черные буквы и цифры тотчас же намертво вцепились в память. Умирать буду – не забуду.

Меньше всего я хотела снова возвращаться в старые времена. Но сейчас, когда мы с Виландом сидели в машине во дворе незнакомого дома, я с трудом сдерживала желание раздобыть телефон и набрать номер.

Понятия не имею, что было бы потом. Возможно, точечный удар, из-под которого меня извлекут за минуту до того, как все превратится в пепел. Или спецкоманда головорезов, которая вернет меня на службу в министерство обороны.

Задумавшись, я не сразу поняла, что Виланд взял меня за руку – а когда поняла, то чуть не вздрогнула.

– Он что-то с тобой сделал? – спросил Виланд.

Если бы я ответила «да», то и от Ульриха, и от Хаммона остались бы только клочки, как от Сумеречника. Взгляд Виланда был непроницаемо темным – я смотрела в эту тьму и всем сердцем хотела, чтобы в ней появился свет.

– Нет, – ответила я. – Ничего. Мы просто говорили.

– Ты бледная, – произнес Виланд. Мне казалось, что он меня не видит – настолько погружен в свои мысли.

Я машинально прикоснулась к лицу.

– Да. Это все тяжело, Арн.

– При чем здесь все-таки моя мать? – спросил Виланд.

Водитель швырнул окурок в урну возле ступеней, но в машину пока не сел – ждал, когда появится Хаммон.

– При том, что она все-таки спасала вам жизнь, – ответила я. – При том, что вы с Кирой – уникальные дети. У меня есть подозрения, что она принимала участие в чем-то вроде «Имаго», и Киру в первый раз похитили именно потому, что она – дочь своей матери.

Виланд вздохнул. Выпустил мою руку, устало провел ладонями по лицу.

– Знаешь, я несколько лет думал, что мама вынуждена скрываться, – признался он. – Что она разведчица, и ее отправили за рубеж. И она даже не может подать нам знак, что жива. Такие наивные детские мечты. Думают же дети о том, что их ушедшие отцы летчики и космонавты. И не приходят к ним потому, что выполняют особую миссию.

Я прекрасно понимала, о чем он говорит. Как же было больно от этой горькой наивности детства!

– Возможно, ты был прав, – сказала я.

Виланд посмотрел на меня почти с обидой.

– Не стоит так шутить, – посоветовал он. – Все это неуместно, и я не понимаю…

Он растерялся. Сейчас он действительно был в замешательстве. Я подумала, что никто и никогда не видел Виланда таким, похожим на ребенка, который заблудился в лесу.

Я не успела ответить. Хаммон почти вывалился из дома – вид у него был настолько светлый и блаженный, словно он одним махом избавился от всех своих проблем. Возле локтевого сгиба я заметила пластырь, которого там раньше не было.

Следом за ним вышел человек, которого в других обстоятельствах я бы представила за кафедрой в университете. Невысокого роста, с редкими рыжеватыми волосами и лицом, изъеденным оспинами, он держался так, будто знал какую-то тайну.

И смотрел со снисходительностью родителя к ребенку.

– Господа! – звонко произнес он. – Выходите-ка из машины. Угощу вас кофе, и побеседуем.

Мы с Виландом послушно вышли к крыльцу, и инквизитор поинтересовался:

– И кто же приглашает нас на кофе?

Незнакомец улыбнулся и вынул из нагрудного кармана рубашки маленькие очки.

– Доктор Дедрик Готтлиб, – представился он и сделал шаг в сторону, открывая нам путь. – Ваши имена я знаю.

Глава 7

Основоположник гормональной терапии ведьм собирался обедать. Нас провели через гостиную, обставленную дорогой мебелью, в большую светлую столовую, и молодой человек в белой рубашке и брюках, похожий не на официанта, а на санитара из хорошей частной клиники, тотчас же принялся выставлять на стол тарелки и стаканы. Когда мы с Виландом сели, то трое таких же молодых людей встали за нашими спинами.

Значит, Готтлиб нас боялся. Мы могли отколоть какой-нибудь номер, который бы пришелся ему не по вкусу. И тогда эти обаятельные молодые люди нас обезвредят.

– Значит, Инга Рихтер, – проговорил Готтлиб, когда в тарелки разлили куриный суп-пюре с сухариками. – Как себя чувствуете после снятия печати?

– Честно говоря, мне постоянно хочется есть, – с улыбкой призналась я, взяв ложку. – А так – ничего особенного. Как обычно.

Готтлиб рассмеялся – словно стекляшки по полу рассыпали. Он выглядел вполне миролюбиво, но за этой спокойной внешностью чувствовалось существо, которое не имело отношения к людям. Мне казалось, что на меня смотрит огромная рептилия, и маска человека, наскоро прилепленная к чешуе на месте лица, вот-вот спадет.

Губы Готтлиба дрогнули в улыбке, словно он догадался, о чем я думаю. Я почти увидела, как за стеклышками его очков моргнули желтые глаза с темными вертикальными зрачками.

– Тогда приятного аппетита! Кстати, как вы отнесетесь к тому, чтобы ваш уровень Каппа превратился, допустим, в Мют?

Я смогла проглотить суп и не подавиться им от удивления. Ведьмы уровня Мют – это обязательная регистрация, ежедневный контроль куратора и еженедельное обновление печати.

Они сильны. В кодексе Зигфрида было несколько заклинаний специально для них – таких заклинаний, которые могли бы перевернуть мир или уничтожить его в прямом смысле слова. Если бы на моего знакомого в министерстве обороны работала ведьма уровня Мют, то работа шла бы в десять раз быстрее.

Я вспотела, сердце забилось часто-часто, а руки сделались ледяными.

– Я, пожалуй, откажусь, – вздохнула я, прилагая невероятные усилия, чтобы выглядеть спокойной и уравновешенной. – Предложение, конечно, щедрое, но я не хочу каждый день видеть Ульриха Ванда.

Готтлиб откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и сладко улыбнулся. Ни дать, ни взять – дедушка, который доволен оценками в дневнике любимой внучки. Впрочем, считать этого человека плюшевым добряком – самая большая ошибка, которую только можно совершить.

– Хорошо, хорошо, – произнес он. – Ну а если вы станете обычным человеком? Избавитесь от кефамина и заживете самой тихой и спокойной жизнью. Вас пригласят на зарубежную конференцию, а вы не станете переживать, даст ли куратор разрешение на выезд. Просто купите билет и сядете в поезд. И рамка на вокзале больше никогда не мигнет зеленым.

Я отложила ложку. Посмотрела на Готтлиба, пытаясь понять, о чем он сейчас думает. Ни о чем – только о том, что он знает обо мне почти все.

Та конференция была очень важна. Мне прислали приглашение, дело было лишь за тем, чтобы получить разрешение от куратора. Я пришла к Ульриху, и он, выслушав мою просьбу, весело ответил:

– Нет. Никуда вы не поедете, доктор Рихтер.

От этих слов что-то во мне оборвалось. Я пыталась взять себя в руки, попробовать переубедить его, но какое-то время могла лишь беспомощно открывать и закрывать рот. Это было как пощечина. Как удар в живот. Как…

Это была лишь игра с живым человеком. А Ульрих любил со мной играть.

– Почему? – все-таки спросила я.

– Потому что я хочу, чтобы вы никуда от меня не уезжали, – с прежним весельем в голосе признался Ульрих, но я видела, что он говорит серьезно. – Уедете, захотите там остаться, найдете нового куратора. А меня это очень расстроит.

Тогда я разрыдалась – так, что Ульриху пришлось отпаивать меня каплями авентина. Когда я успокоилась, он сказал, что пошутил, выписал мне разрешение и пожелал удачной поездки и счастливого пути.

И это была лишь одна из его «невинных шалостей». А теперь Готтлиб говорил, что все может измениться, и я буду жить без всякого участия инквизиции в моей жизни.

Я посмотрела на Виланда – он сидел напротив меня и не отрывал взгляда от стола. На мгновение мне показалось, что Виланд укутан чем-то непроницаемым, и этот плотный кокон не позволял к нему прикоснуться.

Я моргнула, и наваждение исчезло.

– Как доктор Хаунд? – осведомилась я, стараясь, чтобы мое волнение не прозвучало в голосе. Виланд был прав: здесь и сейчас мы должны быть непробиваемо спокойны.

Готтлиб грустно усмехнулся.

– Бедная Эмма… Мне очень жаль, что так вышло. Она была хороший человек и хороший врач. Правда, Арн?

Виланд угрюмо посмотрел на него и ответил:

– Я не подпустил бы к сестре плохого человека и плохого врача. Кстати, где Кира?

Готтлиб снова рассмеялся. То ли ему нравилось отыгрывать роль этакого милого душеньки с неприятной физиономией, но славным характером, то ли мы действительно забавляли его.

– С Кирой все в порядке, Арн, не волнуйтесь вы так! Кстати, что это на вас наброшено?

Значит, мне не показалось, и Виланд действительно закрылся от нашего радушного хозяина.

– Ангельский плащ, – ответил Виланд. – Но с моей легкой корректировкой.

Готтлиб откинулся на спинку стула и посмотрел на Виланда с искренним уважением. Когда он заговорил, то в его голосе больше не было ни капли веселья.

– Очень серьезно, очень. Впрочем, сын Эрны Виланд всегда подавал большие надежды.

Виланд не изменился в лице, хотя Готтлиб, возможно, полагал, что упоминание о матери заставит его нервничать.

– Вы знали мою мать, – равнодушно произнес он. Готтлиб кивнул.

– Вы меня не помните, конечно. Вам было всего восемь дней, когда мы с вами встретились в первый раз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я отчетливо увидела, как над головой Виланда проплыла искра. Его ноздри дрогнули, пальцы левой руки сжались в кулак и разжались.

– Видимо, я болел, раз понадобился врач, – глухо сказал он. Готтлиб усмехнулся.

– Это такая же болезнь, как у вашей очаровательной спутницы. Когда вы родились, Арн, то кефамин в вашей крови подбирался к ста пятидесяти. Какая норма, помните?

Я никогда не видела, чтобы люди бледнели настолько резко. На мгновение мне показалось, что Виланд вот-вот свалится со стула – в его лице не было ни кровинки, глаза потемнели.

Ведьмак? Он родился ведьмаком?

В ушах шумело. Я чувствовала, как все куда-то плывет, и не могла удержать своего мира.

– Для новорожденных – девяносто, – ответил Виланд. Машинально взял салфетку, принялся разрывать ее на тонкие полоски. Готтлиб недовольно поморщился, но ничего не сказал.

– Совершенно верно, – кивнул он. – Вы были уникальным новорожденным, Арн. О вас сразу же доложили в инквизицию, и им это, сами понимаете, не понравилось. Эрна буквально сбежала с вами из больницы и пришла ко мне.

Я почти увидела мать Арна. Осунувшаяся молодая женщина, которая едва держалась на ногах, прижимала к себе сверток с младенцем. До клиники Готтлиба она добиралась на попутках, вздрагивая от любого необычного звука и постоянно оглядываясь в страхе погони. Ребенок молча смотрел на нее – он словно понимал, что плакать нельзя, и не издавал ни звука, хотя ему было очень страшно.

– Да, меня бы ликвидировали, – проронил Виланд. – И мою мать заодно. Таков протокол. Младенцы-ведьмаки крайне непредсказуемы, и…

Он не договорил. Уткнулся лицом в ладони и какое-то время сидел, не произнося ни слова. В столовой сделалось тихо-тихо.

– Как вспомню, каких усилий мне это стоило… – усмехнулся Готтлиб. Он смотрел на Виланда так, как великий мастер мог бы смотреть на свой шедевр. Виланд и был шедевром. Уникумом. – Но через неделю Эрна вышла из клиники со своим ребенком, и в нем не было ни следа кефамина.

Он помолчал и добавил:

– А вот метарол – был. Восемьдесят семь при норме девяносто.

Несколько долгих минут мы сидели молча. Виланд смотрел на скатерть, и его левая рука то сжималась в кулак, то разжималась – так он пытался справиться с волнением. Лицо инквизитора потемнело, на виске запульсировала вена. Он сейчас выглядел так, словно заглянул в ад. В ту тьму, с которой боролся всю жизнь, и которая, как оказалось, была частью его самого.

Я вспоминала приемы первой помощи на тот случай, если Виланда хватит удар.

– Ну будет, будет, – миролюбиво произнес Готтлиб. – Я понимаю, что это потрясает даже такую отважную душу, как ваша. Всю жизнь преследовать ведьм, охотиться на ведьм – и вдруг понять, что изначально вы были ведьмаком.

К моему удивлению, Виланд овладел собой довольно быстро. Когда он заговорил, его голос звучал вполне спокойно.

– Это давние дела, доктор Готтлиб. И они уже не имеют никакого значения. Кем бы я ни был, я всегда буду уничтожать зло.

Готтлиб рассмеялся. Сделал глоток из бокала.

– Отлично сказано, мой дорогой, просто отлично! – одобрил он. – От сына Эрны я не ожидал ничего другого.

Взгляд Виланда был темным и мертвым – лишь он говорил о том, что сейчас творилось у него в душе. Что кипело и горело там – тем пламенем, которое невозможно утолить.

Но он интуитивно выбрал правильное поведение на данный момент. Мы с ним все проработаем потом – а пока надо показать, что выпад Готтлиба не достиг цели.

В конце концов, он мог и врать. Просто ради того, чтобы выбить Виланда из жизни, лишить душевного равновесия и заставить совершать ошибки.

– Потом моя мать работала на вас, – произнес Виланд. – Вы продолжили программу гормональной терапии ведьм. Проект «Имаго» – это ведь он и есть, верно?

Готтлиб откинулся на спинку стула. Я заметила, что охранники напряглись, словно почуяли неладное, или им подали какой-то знак.

– Да, все начиналось как гормональная терапия, – кивнул он. – Когда я понял, какие перспективы это открывает, то засекретил свои исследования. Для этого пришлось официально признать поражение, заявить, что мои эксперименты оказались неудачными… ну и предъявить пару дюжин ведьм с кашей вместо мозга.

Во мне что-то дрогнуло и оборвалось. Я давно успела привыкнуть к тому, что мир к нам жесток, но очередное доказательство этой жестокости заставило меня стиснуть зубы до боли в челюстях.

– Что же было потом? – поинтересовался Виланд. Я видела, что он успокоился – что ж, хорошо. Судьба каких-то там ведьм, которых убили просто ради того, чтобы Готтлиб прикрыл свои делишки, его не волновала и не пугала.

– Потом я продолжил работу, – ответил Готтлиб. – Привлек ряд заинтересованных людей, которые обеспечили развитие проекта, так что могу без ложной скромности сказать, что «Имаго» сейчас работает на полную мощность.

– Ульрих Ванд – система безопасности, – негромко добавила я. – Скажем так, крышует вас со стороны инквизиции.

Готтлиб посмотрел на меня вроде бы добродушно – но от этого взгляда мне захотелось сесть на корточки и закрыть голову руками. Во мне все затряслось, как будто душа превратилась в кисель.

– Верно в какой-то степени. Но его участие в «Имаго» намного глубже и важнее, – ответил Готтлиб так, что было ясно: он меня окончательно оценил и решил держаться не снисходительно, а на равных.

– Поставляет вам талантливых ведьм, – продолжала я. Это было вполне в духе Ульриха. Возможно, поэтому он и велел нам с Виландом сидеть в Абенхайме. Не хотел, чтобы я в итоге добралась до Готтлиба – потому что если бы хотел, я давно была бы в «Имаго».