Текст книги "Княгиня Ольга. Истоки (СИ)"
Автор книги: Лада Отрадова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 40 страниц)
Глава XXXV: Путь Княгини (II)
XXXV: ПУТЬ КНЯГИНИ (II)
Дисклеймер: глава содержит сцены жестокости и насилия, способные шокировать или вызвать отвращение.
Несколькими минутами позднее их бесцеремонно и безо всякого уважения, словно какой-то скот, грузят в крытую повозку. Рейнеке, сделавшийся бледным как поганка, молчит и нервно раскачивается взад-вперёд, глядя на связанные руки; Лана с каменным выражением лица смотрит вдаль, стараясь понять, куда их намерены везти.
– Не бойся, – касается лица Ольги их конвоир обветренной, грубой рукой, и девушка вздрагивает, в страхе отползая назад по пространству фургона и втискиваясь спиной в его холодный, пыльный угол.
– Не бойся, – снова обращается к ней хриплый, безжизненный голос, а обладатель его тянется пальцами, но на сей раз не к ней, а к своей личине, медленно разматывая один за другим каждый слой, каждую полоску ткани, до этого скрывавшие истинную внешность.
Пядь за пядью незнакомец открывается им, неспеша и даже... не то сомневаясь, не то чего-то и вовсе боясь?
Наконец, когда он, отвернувшийся вбок, являет свой облик княгине, дочь Эгиля, в которой кипит настоящая буря, лишь принимается жадно ловить ртом воздух и задыхаться, так, словно вокруг неё – холодная и тяжёлая, в сотню пудов, пучина. Со всех сторон она давит, да так, что голова кажется старой бочкой, готовой вот-вот лопнуть от напряжения!
Сжимается и сердце, словно оно в любой момент разорвётся, однако девушка находит в себе силы ещё раз встретиться взглядом с глазами везущего их в никуда злодея. Когда-то цвета голубых родников, сейчас они были тёмно-синими и глубокими, словно безжизненный омут.
И Ольга бледнеет, чувствует, как перед взором её всё искажается, становится расплывчатым, дрожит и проваливается в эту трясину глаз напротив, теряя сознание.
* * * * *
Дверь расположенной во дворе постоялого двора бани натужно скрипит, с трудом открываясь. В заставленную деревянными кадками, ковшами и свечами комнату неуверенно заходит Ольга, босоногая и в одном только льняном стане (1). Дотронувшись до затылка, варяжка распускает пшеничного цвета волосы и косится вперёд, в полутьму, где уже притаилась кошкой та, что вызвала её сюда.
– Я уже и не ждала тебя, – ухмыляется, с ног до головы скользя по княгине пронзительными синими глазами, Лана. – Спасибо, что откликнулась на моё приглашение.
– Как будто у меня был выбор... – отвечает, сморщившись, Ольга: голова по-прежнему болит, а события прошедших нескольких часов кажутся не то явью, не то сном. – Что тебе нужно? И как... как вообще мы здесь оказались?
– На повозке привезли, – продолжает вдова Козводца.
На мгновение в бане повисает тишина, но прерывает её смех купчихи, короткий и заливистый.
Женщина зажигает от лучины ещё несколько свечей и ставит их на верхний полок, а затем пару раз легонько стучит ладонью по влажному дереву, приглашая супругу Игоря сесть рядом. Варяжка сначала сомневается, но всё же устраивается рядом и неотрывно глядит на собеседницу, ожидая от неё ответа.
– Ты показалась мне куда смышлённее, когда мы только познакомились и вы с воеводой явились на наш дряхлый корабль, – скучающе продолжает синеглазая и откидывается назад, прижимаясь к нагретому дереву за спиной. – Неужели ты не догадалась, что всё это – моих рук дело?
Ольга непонимающе моргает и хмурится.
– Всё, что сталось с городом, – поясняет Лана и сжимает губы. – От смерти посадника до похищения его сына, от пожара восстания до покатившихся голов торгового братства – всё... почти всё сотворила я.
Варяжка, оторопевшая от такого заявления, не понимает, что больше её удивляет: злодеяния женщины напротив или же её голос, абсолютно пресный и даже равнодушный.
– Ну же, не молчи, молодая княгиня! – улыбается вдова Козводца и залпом опустошает чашу с вином. – Неужели не съедает тебя червь сомненья? Не изнемогаешь ты от любопытства?!
– У меня... в голове всё не укладывается, – лепечет Ольга и с опаской скользит взором по деревянным полокам, ища и среди убранства бани какой-то подвох. – Тебя же посадский люд искалечил, избил, к позорному столбу на площади привязал и едва не казнил...
– Пламя бунта нуждалось в последней искре, я и выступила в её роли – остальные почти все были мертвы, и на них народ отыграться и вдоволь засыпать оплеухами и оскорблениями бы не смог. А посмеявшись над моей участью, увидев в клетке ту, кто раньше смотрела на них свысока, если вообще смотрела... Услышав признания и убедившись в том, что намерения братства и впрямь были нечистыми, сердца их наполнились злобой и местью.
– Разве не спасли тебя от горожан Ари с той девицей, Милицей?
– Спасли, оказали медвежью услугу. Со своими людьми я держала путь сюда, но они вмешались и пришлось снова изображать несчастную жертву.
– Зачем... зачем тебе творить столько зла? – с презрением глядят на купчиху серые ольгины глаза. – Зачем это всё?
– Я ждала этого вопроса, – одновременно с горечью и удовлетворением заявляет вдова Козводца, ставшие фиолетовыми губы которой дрожат.
Такой Лану она никогда не видела.
Отвернувшись в сторону, женщина изящным движением оголяет плечо, и, будто приглашая супругу Игоря взглянуть на себя, подставляет тело бледному сиянию свечей. На розовой коже варяжка замечает ажурный, напоминающий диковинное растение, рубец, а после...
Нижняя рубаха вмиг падает к ногам Ланы, и взору Ольги открывается вид на поистине ужасающую картину. Поясница, живот, груди вставшей в полный рост женщины густо усеяны следами от ожогов и порезов, испещрены шрамами; пространство между лопаток наискось прорезает выпуклый, заметно приподнятый над уровнем остальной кожи синюшно-багровый след длиной в три ладони и с палец шириной.
Такую "метку" оставить под силу было лишь кнуту.
Какой человек... нет, не человек вовсе, а зверь мог сотворить подобное?!
Из остекленелых глаз купчихи по щекам катятся вниз крупные слезинки – то терзают душу острыми осколками воспоминания, а одновременно с этим на лице её расплывается широкая, безумная улыбка, придавая Лане пугающий, отталкивающий вид.
– Пока прочие жёны рукодельничали и вышивали, я один за другим собирала иные узоры, – издаёт она болезненный смешок и качает головой. – Мой муж был чудовищем. Нет... Они все были чудовищами! Все до одного! Все!
Голова Ланы неестественно откидывается назад, и женщина, нагая и мелко дрожащая, медленно ведёт подушечкой указательного пальца по глубокому рубцу на плече, оставленному ножом, спускается ниже и чувствует пунктир из незаживающих отметин от раскалённых спиц, доходит до области ниже пупка и замирает.
Жуткий взгляд купчихи резко становится каким-то испуганным и беззащитным, точно у загнанного в угол зверька или потерявшегося ребёнка, и она, ища сейчас не понимания или прощения, но хоть какой-то крупицы сочувствия, садится на полок и стыдливо разводит израненные ляжки, обнажая самую сокровенную, самую интимную часть собственного тела.
Ольгу словно ударяют по затылку чем-то тяжёлым. К горлу подступает тошнота, голова кружится нитью на веретене, а сорочка будто душит и сжимает всё тело. Глаза щиплет и жжёт от слёз, но княгиня не может отвести взгляда от увиденного, как бы не хотела.
Вся женская плоть, всё естество Ланы неописуемо изорудовано и черно, так, будто бы это место было скотом и владелец оставил там клеймо, не щадя ни пяди нежного пространства между бёдер.
От вида искалеченной женщины и похожих на встревоженный муравейник мыслей воздух из лёгких словно вышибывает, и Ольге становится больно, больно до невозможности дышать.
– Такому поступку... – голос княгини ломается и дрожит от напряжения. – Нет оправдания и прощения...
– Супруг взял меня в жёны лишь как часть очередной выгодной сделки, – Лана опускает взгляд на покрытые шрамами колени и стыдливо прижимает к телу стан, прикрывая им срамные части. – У него было целое состояние, у меня – имя славных предков, но ничего за пазухой, кроме своего рода. История старая как мир, история не только моя, но и сотен других людей. Если бы... не одно но.
– Продолжай, – осторожно и несмело Ольга дотрагивается кончиками пальцев до длани собеседницы, и та вздрагивает от неожиданности.
Ощутив тёплое, сочувствующее прикосновение, вдова члена торгового братства и сама не замечает, как снова принимается плакать и сильно, до крови прикусывает нижнюю губу, дабы сдержать всхлип.
– Продолжай... прошу.
– Я бы довольствовалась малым, нашла бы утешение в любви к детям. Испытывал любовь к детям и Козводец, да такую, что каждую ночь я засыпала в своём холодном ложе одна.
Дочь Эгиля, заколебавшись, неуверенно смотрит на Лану и видит в её словно бы опустошённом взгляде жуткий ответ, который она ни за что не хотела бы услышать.
– Поначалу я считала, что это со мной что-то не так. Корила себя, винила, старалась встретить его вечером в самых лучших нарядах и подарить заботу после тяжёлого дня. Он только отмахивался, ссылался на усталость и дела – и так неделю, месяц, четыре... Пока не пересеклась среди ночи однажды с испуганной, заплаканной девчушкой втрое меня младше у двери в его кабинет, девчушкой с порванной одеждой... и следами от жадных, нетерпеливых поцелуев на шее – тех самых, без которых чахла долгими неделями я. Нужно отдать должное моему покойному супругу – водить меня за нос он не стал и во всём сознался. С тех пор во мне словно что-то умерло, какая-то часть меня исчезла как со временем истончается, мало-помалу пропадает луна, делаясь сначала рогами месяца, а затем и вовсе тая в окружающем кромешном мраке.
В бане вновь повисает звенящая тишина: пока одна из женщин боится спросить, что случилось дальше, вторая сама проваливается в глубокий омут памяти. Наконец, спустя несколько минут, Лана дрожащими пальцами проводит по шраму на плече и замирает, чуть покачиваясь.
– Я тогда дурой была. В тот же день побежала к посаднику, выложила всю правду Гостомыслу, надеясь на его справедливый суд, веря в то, что растлителя накажут и дети нашего города будут засыпать, как и положено, обнявшись с родителями или игрушками, а не окаянным зверем под боком.
Купчиха пристально глядит в пространство между двух свечей, чьи огни колеблются и трепещут, будто видя в пламени картины прошлого; на лице её появляется гримаса отвращения и разочарования.
– Знаешь... знаешь, что ответил градоначальник? Он знал обо всём. И законов, запрещающих эту мерзость, нет: родители несчастных сами возвращались к Козводцу, потому что платил он за одну ночь столько, сколько им и за год тяжёлого труда не заработать.
– Немыслимо... – отказывается верить в происходящее Ольга. – Это немыслимо...
– Но это правда. Эти люди сотворили законы, где наказание зависит от количества украденных голов скота или недостаточно низких поклонов, но о невинных душах не подумали. Зато мои мысли полностью заняли именно они, и комок из злости, разочарования, обиды только рос с каждой минутой, пока я не явилась на собрание торгового братства, не рассказала в присутствии супруга о его злодеяних, не выплакала всю душу, жалуясь на разрушенные судьбы, свои и этих чад. Думала, что донесу до них правду, что если не судят мужа, то прочь погонят из уважаемой гильдии... не пожелают сидеть за одним столом с таким человеком.
– Они... Тоже были в курсе происходящего, да?
– Да, – кивает Лана и сжимает кулаки. – Все до одного. Козводец тогда словно озверел, кричал, что я его опозорила, бил, живого места не оставляя на теле. Они просто смотрели. А потом что-то во взгляде его переменилось, окончательно потеряло человеческий облик...
Острые ногти купчихи впиваются в кожу ладоней, но даже эта боль не может затмить ту, что терзает сейчас её сердце.
– Он ухмыльнулся, сказал, что раз не хватает мне мужского внимания... то здесь в нём не будет недостатка. И перед смертью мне его достанется сполна.
Стиснув зубы, Лана обеими руками закрывает лицо, и они опять молчат. Ольга тяжело дышит и сжимает в своей ладони руку купчихи – холодную и колотящуюся от волнения.
– Они снятся мне каждую ночь. Пыхтящий сверху большеголовый Хрущ... Сжимающий мою шею до жжения в горле, до головокружения Вол... – делает глубокий вдох она, словно и правда задыхаясь; а синие глаза снова наполняются слезами и становятся похожими на затянутые ряской озерца. – Мерзкая улыбка Вепря, что терзает мои груди... Наблюдающий за всем Козводец, тот, кто должен быть моим спутником по жизни, а не палачом... И оставшийся в стороне Рейнеке, который ничего не сделал с ними и просто вышел за дверь, едва всё началось. Люди на площади заблуждались, когда обвиняли братство в преступлениях и клеймили их обманщиками и сребролюбцами – на деле всё было куда хуже.
Оцепеневшая варяжка продолжает смотреть на измождённую Лану, и чем дольше вглядывается она в её покрасневшее, перекошенное от эмоций лицо, тем меньше хочет она знать ответы на возникшие в голове вопросы.
– Лежащая на холодном полу, в горьких слезах и солёной крови, я надеялась, что на этом мои мучения закончатся. Боги пошлют мне быстрое избавление от страданий или хотя бы силы для того, чтобы я сама прекратила всё... Но боги не ответили, зато моё израненное тело Козводец отвёз к своим наёмникам, где те за деньги или просто в своё удовольствие продолжили издевательства и показывали мне те грани людской натуры, о существовании которых я не догадывалась. Ты же... видишь все эти следы на теле? Каждый из них – чьи-то руки, каждый из них – чей-то отец, сын, брат, супруг, давний друг. И они, решив, что останутся безнаказанными и я не доживу до следующего восхода солнца, ни в чём себе не отказывали.
* * * * *
Когда дверь в сарай открывается, Рейнеке поднимает рыжую голову голову и вздрагивает, замечая в проёме знакомую фигуру своего конвоира.
– Долго вы меня здесь держать будете? Где Лана и княгиня?! – начинает задавать он один за другим вопросы, боясь, что следующего визита тюремщика дождётся нескоро. – У меня есть деньги, много денег... Развяжи мне руки с ногами, и я прямо сейчас дам тебе пару золотых, а потом, когда благодаря тебе окажусь на свободе, вдесятеро боль...
Договорить не выходит: по помещению эхом разносится звонкая оплеуха, и лис падает на пол, касаясь разбитой губы пальцами, что вмиг окрашиваются в алый.
– Я знаю, что богатств у тебя немерено. Наверное, выгодно торговать пушниной, по бросовой цене купленной у менее ушлых купцов, да? Мехов и власти у тебя больше, чем у Велеса (2).
– Я... не понимаю! – кричит и закрывает лицо рукой, будто ожидая нового удара, рудой торговец.
– Ты, верно, отца моего не помнишь вовсе, которого до смерти забили твои душегубы за то, что в срок привёз не всю партию шкурок (3). И, подавно, меня, что приехал узнать о делах тяти в Новгороде и должен был за месяц вернуть "должок", иначе грозился ты спалить дотла наш дом (4)... Не помнишь, верно? Отвечай!
– Не помню, – обречённо опускает голову член братства.
– Месяц ещё не минул, сейчас получишь свою недоимку, – скалится молодец в чёрном и подходит ближе.
С размаху он ударяет старка ногой в живот, добавляет второй, в нижнюю челюсть – слышится хруст зубов; и не успевает Рейнеке глазом моргнуть, как на шею ему накидывают удавку.
– Никогда бы не подумал, что убить кого-то этим так легко и сподручно, – с невероятной силой натягивает шнур изувер. – А всего-то навсего верёвка. Спасибо моему учителю (5).
Рейнеке пытается выбраться из хватки, подаётся вперёд, но этого тановится лишь хуже. В глазах мужчины всё сливается, темнеет, мир уплывает из под ног... и уже через минуту лишивший его жизни юноша заканчивает своё злодеяние и тащит переставший дёргать конечностями труп к тюкам с сеном.
* * * * *
– Один из душегубов моего мужа, однако, пощадил меня. Спрятал обессилевшее тело, сказав, что похоронил... и вместо этого выходил меня, вылечил, не дал умереть – хоть я и молила об этом. Могла ли я подумать, что обезображенный, одноглазый Кулота окажется добрее этих уважаемых мужей с душами чудищ? – Лана на мгновение замолкает, задумавшись о чём-то своём, но глотает вставший в горле ком и продолжает монолог. – Он же потом за обещания денег и власти со своими подельниками тихо задушил Козводца в собственном доме, в своей же постели. Куда дует ветер выгоды, туда и повернёт парус наёмника – в этом они и мы, купцы, очень похожи.
– Я... – опускает голову княгиня и растерянно говорит, постепенно, слово за словом, становясь более уверенной и решительной в голосе. – Могу понять твою месть торговому братству, но что такого сделал Гостомысл? Он был хорошим человеком, быть может, лучше всех в этом городе! И Богуслава... заслужила ли она участи вдовы, а сын её – сироты?!
– Досадное стечение обстоятельств. Братство опешило, когда на похоронах Козводца появилась я, но сделало вид, что ничего тогда не случилось. Как-никак, место в их рядах переходило от супруга ко мне, как и все его дела и богатства, а муж мой был преклонных лет и гибель его не вызвала подозрений. Зато Вепрь как новый глава оказался не столь хорош в подделывании грамот и взятках казначеям да мытникам, посему Гостомысл заподозрил что-то нечистое уже скоро...
– И вы вместе решили от него избавиться? Обманул меня Хрущ, когда сказал, что нет его вины в смерти градоначальника?
– У Гостомысла давно было плохо с сердцем, его душила грудная жаба. Мы с лекарством только ускорили неминуемое, сделав приближение конца быстрее – иначе пошли бы насмарку все мои планы. И знакомая знахарка карлы нам рада была помочь, ибо когда-то в молодости всё её племя посадник с Рюриком выкосили.
– Но... ты ведь отомстила уже. Кроме Рейнеке мертвы все...
– Уверена, что прямо сейчас и он подыхает, – ухмыляется Лана и до боли хватается за запястье Ольги, не давая той встать и спасти купца. – Сиди. Ты ничем ему не поможешь. Сиди, говорю!
Женщина останавливается и растягивает губы в кривой, совершенно безумной и жуткой улыбке.
– Все мужчины – чудовища, и чем лучше их кормишь, тем больше становятся их аппетиты и страшнее поступки. Но теперь они все умрут. Все до единого.
– Кто умрут?! – с силой начинает трясти за плечи обезумевшую женщину Ольга, но та лишь в исступлении хохочет и закатывает глаза. – Кто умрут, Лана?! Разве не мало тебе смертей, не достаточно страданий?
– Все, от мала до велика. Все умрут, – рычит сквозь зубы купчиха. – Все умрут, весь город станет для них кладбищем! Думаешь, для чего я это всё затеяла?! Пока сидят по домам женщины и дети, эти твари унесут со своими мечами на тот свет таких же, как и они сами, чудовищ. Война – занятие сугубо мужское, как и погибать на этой войне!
– Да ты и впрямь с ума сошла... – разочарованно глядит на неё Ольга. – И ничем не лучше тех, кто тебя ко всему этому подтолкнул...
– Заткнись!
– Из-за тебя останутся семьи без кормильцев, без отцов, мужей и сыновей, – продолжает, несмотря на боль в запястьях, дочь Эгиля. – Это безумие...
– Замолчи, – шипит Лана и впивается ногтями в кожу на руках варяжки. – Замолчи!
– Значит... не было бы никакого бунта вовсе, если бы ты не разожгла пожара. Не было бы всех смертей...
– Я лишь дала им то, что они сами желали, – вспыхивают глаза вдовы безумным огнём. – Простой люд хотел думать, что может на что-то повлиять – и как в старые времена взялся за оружие. Поставлявший Козводцу рабов злодей позарился на выгоду – и она вся его, но только если сможет он пережить сечу. Как и горящий мечтой отнять власть у твоего муженька князь, чьих послов когда-то мой супруг спровадил (6), но я приняла их с распростёртыми объятиями. Думаешь, кучка голодранцев бы догадалась вернуть княжью шапку роду Гостомысла и возвести на вершину его малолетнего сына? Нет, кусок за куском, шаг за шагом они отберут всё у Рюрикова потомства – и уже совсем скоро.
– Бредишь ты, совсем голову потеряла...
– А если нет?! Если правду говорю? Что тогда сделаешь, княгиня? – Лана окончательно звереет и, схватив Ольгу за волосы, ударяет её затылком о деревянный полок. – Где тогда будет твоё сочувствие? Где тогда останется вся эта кротость?
Резко вырвавшись из цепкой, мёртвой хватки женщины, Ольга с силой опускает её голову в кадку с холодной водой и держит, до тех пор, пока безумная не начинает обмякать в её руках и задыхаться. Кашляя от воды, с мокрыми волосами и лопнувшими сосудами в глазах, Лана выглядит ещё страшнее.
– Неплохо... – хохочет купчиха и делает жадный вдох. – Но всё равно не способна ты пока отнять чью-либо жизнь. Я же в любой миг с тобой это сделаю, ежели захочу... не страшно тебе, девочка? Не передумала ты? Здесь и кадок достаточно, и огонь в печи, и тяжёлая кочерга – нужно только выбрать.
– Отзови своих людей, отпусти сынишку Богуславы... Расскажи о том князе да пожертвуй средства супруга в казну – и я обещаю, что ты останешься в живых. Всеми правдами и неправдами уговорю князя сохранить тебе жизнь, ни единого волоска с твоей головы не упадёт – от мук всех ты рассудка лишилась, отправят тебя к целителям и знахарям...
– Думаешь, под силу тебе будет что-то изменить? Глу-па-я, – разочарованно вздыхает Лана. – Если прислушивается к словам твоим князь, это не значит, что есть у тебя власть. Жалеешь меня, спасти хочешь – не мешай, да только кто знает, чем для тебя это обернётся? А коли и впрямь княгиня ты, то накажи по всей суровости установленных правил. Нельзя одновременно следовать и велению сердца, и букве закона – иначе разорвёт тебя в клочья свой же разум. Так что... князя своего бедового надумала спасать? Или...
В дверь несколько раз стучат, и она со скрипом отворяется – в проёме возникает хмурый, одетый с ног до головы в чёрное светлокудрый и голубоглазый юноша. Значит, тогда, в телеге, не померещилось ей...
Значит, и впрямь был в детинце Ярослав, живой и здоровый.
– Или с ним останешься?
* * * * *
1) Стан – разновидность нижней женской сорочки в Древней Руси;
2) Велес – бог потустороннего, покровитель животных и взаимодейсвующих с ними людей (охотников, пастухов и т.д.);
3) Смотрите главу I: Круги на воде;
4) Смотрите главу VII: Гром и молнии;
5) Смотрите главу IX: Вода;
6) Смотрите главу XII: Волки;
