Текст книги "Княгиня Ольга. Истоки (СИ)"
Автор книги: Лада Отрадова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 40 страниц)
Глава XXIX: Перепутье
ГЛАВА XXIX: ПЕРЕПУТЬЕ
Тучи над ночным городом сгущаются, а тёмная речная вода отражает колеблющиеся тени изумрудных холмов, деревянные стены укреплений и переменчивое, словно дрожащее от промозглого ветра, синее пламя.
Старая лодка, качнувшись из-за течения, по инерции заваливается вправо, но твёрдая рука гребца возвращает судёнышко в исходное положение. Воспалёнными, усталыми от бессонной ночи глазами вся троица смотрит на твердину детинца, которая с каждым взмахом весла становится ближе.
Лана, плотнее закутавшись в синий платок, стискивает стучащие друг о друга в оголтелой пляске от холода зубы; Милица, напротив, не обращает на погоду никакого внимания и лишь отрешённо наблюдает за проплывающими мимо по течению веточками, листьями и обронёнными кем-то пёстрыми лентами – возможно, оставшимися здесь ещё с княжеского бракосочетания.
– Что это? – прищуривается, всматриваясь в мглистую даль, Ари. – Люди?
На противоположном крепости берегу в паре вёрст от них появляются сотни пеших человеческих фигур: стоящие частоколом плечо к плечу бунтовщики с факелами и оружием идут вперёд, надвигаясь на окольный град громовой тучей.
– Не думал, что их окажется так много, – продолжает дружинник и хмурится, губы его сжимаются в тонкую узкую линию. – Час от часу не легче.
– Там, на Торгу... они давали время до восхода солнца сдать укрепления и ключи от детинца, – встрепенулась вдова Козводца. – Иначе возьмут положенное силой – так и сказали.
– Идти против обученного посадского войска – нужно быть или очень глупыми, – бородач сильнее налегает на вёсла. – Или очень самонадеянными.
– Либо чрезвычайно уверенными в том, что и впрямь всё обернётся так, как нужно им, – нарушает своё молчание наконец Милица. – Те люди, что заперли нас на чердаке, не выглядели обычными недовольными горожанами, они чётко знали, что и зачем делают.
Лана почему-то тотчас отворачивается и вздрагивает от порыва знобкого ветра.
* * * * *
Рука Игоря приобнимает супругу за талию, пальцами второй он принимается легко перебирать её светло-русые волосы и гладить бархатную кожу на шее. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Ольга беспокойно зашевелилась во сне и прильнула к князю всем телом, ища подсознательно тепла и защиты.
– Княже... Вы спали? – открыв спросонья серые глаза, спрашивает она у хозяина киевского престола и щурится от непривычно яркого сияния свечей.
– Нет, – отвечает он и продолжает ласкать её плечи. – Не могу собраться с мыслями и отпустить тревоги этой ночью. Но с тобой...
– Да?
– С тобой рядом мне отчего-то спокойнее.
Ольга улыбается и нежно проводит тёплыми ладонями по напряжённому княжескому телу, развязывает шнуровку на рубахе и забирается под ворот, опуская ищущие тонкие пальцы всё ниже и ниже. Горячее дыхание варяжки обжигает шею князя, прикосновения сводят с ума... но он мягко отстраняет жаждущую тепла тела супруга девушку и отводит от неё цепкий взгляд тёмных глаз.
– Прости... не могу собраться с мыслями и найти душевный покой. Голова моя... точно кипящий котёл, где бурлят и плещутся сомнения, оставляя такие ожоги, которые ни одной мази не суждено вылечить.
– Если я не сумею залатать эти раны, – дочь Эгиля запускает пальцы в длинные волосы правителя и начинает мягко массировать тому затылок. – То, быть может, впору мне будет снять с Ваших плеч тот груз, что Вы несёте и под тяжестью его сгибаетесь и увядаете?
– Боюсь, что от него тебе меня не избавить, даже если постараешься как следует, – горько улыбается Рюрикович и вздыхает. – Княжеский венец – та самая тяжесть, которую я обязан пронести с пелёнок и до самого смертного одра, Ольга. Умрут мои приближённые, вырастут дети, покроются паутинкой морщин руки, припорошит снегом седины волосы – а она так и останется со мной.
– Вдвоём нести груз сподручнее, не правда ли? – сначала робко и несмело продолжает девушка и опускает руки на плечи мужа, постепенно говоря всё более уверенно. – Я поклялась разделить с моим супругом моменты счастья и горести, пройти через любые невзгоды, а значит, и с этим бременем сумею справиться. Нужна только... Ваша помощь и согласие на то.
– Зачем тебе это? – князь расслабляется и закрывает глаза, в тоне его слышится искреннее, немного детское удивление. – Ты меня даже не знаешь. Да что там, ты меня даже не любишь!
– Любовь можно взрастить как цветок, если окружить супруга лаской и бережным отношением. Прожить те же чувства, что и он, полюбить то же, что любо ему, стать ему верным другом и надёжным соратником – и непременно проявлять уважение. Я... не могу обещать, что сумею полюбить Вас любовью горячей и страстной, но приложу все усилия, чтобы выполнить всё остальное. С того самого дня, когда нас объявили супругами, и до самого конца мы отныне не чужие друг другу люди и связаны определёнными узами и ожиданиями... не только от окружающих, но и от нас самих.
– Дядя вложил эти мудрые рассуждения в твою прекрасную голову, Ольга?
– Мы говорили об этом, не скрою – но мысли свои я сейчас излагаю от чистого сердца. Я хочу научиться доверять Вам, княже – и чтобы Вы также взаимно верили мне в ответ. Чтобы не было больше встреч в городе и историй с переодеваниями, которые бросили на нас обоих неприятный свет по моей вине.
– Тогда, на переправе, в тятенькином челне ты не питала ко мне уважения... Уже по моей вине, признаю, – улыбается князь, вспоминая о том, как в первую же встречу простая варяжка дала ему решительный отпор. – Что с тех пор изменилось?
– Я увидела в Вас не властителя бескрайних земель или обладателя княжеского венца, а человека. Человека... тонко чувствующего и постоянно сомневающегося. Человека, в котором уверено всё населения государства от мала до велика, но который отчего-то не верит самому себе. У меня перед глазами до сих пор стоит Ваш взгляд, растерянный, счастливый и полный любви к жизни, когда Вы обнаружили себя в ладье моего отца, а не среди враждебного тёмного леса. Я... лелею беспокойство за Богуславу и траур по Гостомыслу – с момента его смерти Вы и крошки хлебной в рот не взяли, а значит, она стала потрясением не только для Игоря государя, но и для Игоря друга. И даже тот беспокойный взор в даль зажжённого восстанием Новгорода – в нём столько боли и запутанности, что ни одной пряхе их, кажется, не размотать вовеки. Но ведь можно попробовать, попытаться?
– Отец называл меня слабым – и слабохарактерным. При виде свежёванных туш на охоте меня мутило, словно девицу на сносях, а от вида цепных борзых и пардусов на псарне я и вовсе мог остолбенеть от страха. Даже перед смертью... – губы князя едва заметно задрожали, а сам он сглотнул вставший в горле ком и покачал головой. – Даже перед смертью он не позволил мне с собой попрощаться, Ольга. Не обнял, не приголубил, не дал ощутить родительской тёплой руки, крепкого плеча, защиты – и при живом родителе я чувствовал себя наполовину сиротой. Знаешь, что он сделал перед тем, как испустить дух? Знаешь, как поступил с пятилетним ребёнком?
Игорь до крови прикусывает нижнюю губу, голос его дрожит как у вот-вот готового расплакаться малыша.
– Он схватил меня за лицо и заставил меня смотреть (1). Глядеть, не моргая и не отворачиваясь, как исступлённо трепещет в агонии когда-то полное здоровья тело, как могучие руки теряют хватку и делаются слабыми и безвольными, как угасают в глазах его последние искры жизни.. Он приказал смотреть смерти в лицо и не реветь – я и смотрел, до самого последнего вздоха.
Не выдержав своего откровения, он замолчал и заплакал громко и навзрыд, с вздрагивающим от напряжения горлом и горящими от обжигающих слёз щеками. Зарыдала и Ольга.
– С пяти лет я лишь единожды проронил слёзы, после смерти дорогого мне друга, почти брата. И сегодня.
Девушка гладит князя по голове, покрывает его красное лицо мелкими поцелуями – а он всё продолжает говорить и изливать прорвавшуюся плотиной душу.
– Он снится мне, снится почти каждую ночь, и я переживаю всё это заново. Уже двадцать два года – один и тот же сон. А знаешь, что самое забавное? Он оказался прав. Все земли, покорённые огнём, мечом или дипломатией... Всю власть, которой он добился огромными усилиями... Всё это теперь в руках никчёмного князя, который не совершил ни одного великого деяния, не построил ни одного нового города, не завершил победоносно ни одной войны. Что скажут о моих делах современники? Что прочтут в летописях потомки?
– Они узнают о свершениях князя настолько великого, что не было подобных ему на Земле Русской, – прижимает к себе дрожащего, перешедшего на какой-то отчаянный шёпот, супруга Ольга. – И князь этот – Вы. Никогда не поздно начать заново и отыскать свой путь в светлое будущее.
– Ты и правда так считаешь?
– Никто не знает, что нам приготовили судженицы, какую судьбу избрали небожители. Ещё неделю назад я была простолюдинкой из Лыбуты, а сейчас – супруга правителя земель от Ижоры до Корсуни, великая княгиня киевская. Разве могла я такое представить? Разве не было какой-то божественной задумки в том, что случилось со всеми нами?
– Не знаю... Но отчего-то мне хочется тебе верить, Ольга.
– Княже... Могу я полюбопытствовать? – неуверенно спрашивает девушка, сама не зная, к лучшему это она говорит или же всё только усугубит подобным вопросом. – Потеря дорогого друга... из-за этого на свадьбе у костров Вам поплохело?
Пляшущее пламя свечи отбрасывает на тускло освещённые стены тени, а глаза великого князя снова наполняются печалью, сожалением и виной.
– Нет, но и это тяготит меня по сей день. Хочешь услышать ещё одну горемычную историю, не дают они тебе покоя?
* * * * *
Днепровский лиман, семь лет назад
Они вошли в устье реки так же быстро и легко, как раскалённый нож – в масло. Запах солёной воды наполняет лёгкие Игоря, шум бьющихся волн доносится до ушей, а очи встречают бравых витязей, готовящихся начать высадку на сушу и штурм сулящего богатую добычу городка. Здесь, в Олешье (2), ждут их несметные богатства и лёгкая нажива!
Ладьи одна за другой скользят по волнам к крепостным стенам, как вдруг навстречу им из гавани выходит одинокое быстроходное судно с одним рядом вёсел, на носу у которого выставлено странное металлическое приспособление, напоминающее огромный охотничий рожок.
– Единственный корабль – против наших четырёх, – предчувствуя победу, алчно смотрит на приближающийся парусник Игорь. – Протараньте его и отправьте на корм рыбам!
Ладьи одна за другой несутся к своей цели, словно преследующая лося по глубоким сугробам волчья стая, как вдруг греки заливают внутрь трубки какую-то жидкость и нагнетают кузнечные мехи, закреплённые рядом с причудливой полой установкой.
Мгновенно наступает хаос: с высокой палубы дромона на судно обрушиваются столпы из огня и дыма, словно кара небесная (4). Некогда непобедимый варяжский флот вмиг охватывает пламя, а деревянные тела суден трещат, превращаются в пылающие гробы и рушатся под голодной стихией. Его соратники, его братья по оружию заживо сгорают в безжалостном пламени, те же, кто горит, но ещё может двигаться, с криками ужаса бросаются за борт, в холодные воды... которые от второго выдоха пламенной струи также принимаются пылать!
Где это видно, чтобы морские волны – и были охвачены дьявольским огнём?!
Игорь словно теряет связь с окружающей реальностью и стоит на краю полыхающей ладьи, стеклянными глазами наблюдая за тем, как горит всё вокруг: пятна на морской воде, построенные корабли, верные соратники...
Лишь одна ладья из четырёх, идущая на вёслах, сумела развернуться и уйти от промазавшего залпа раскалённой стихии.
А следом князь, дрожа и не зная, переживёт ли сегодняшний день, ныряет в холодные воды – уж лучше погибнуть в омуте морском, чем заживо сгореть.
* * * * *
– Все мои товарищи, вся моя малая дружина, вместе с которой я с отрочества тренировался, вместе с которой отправился в первый поход... – шепчет он срывающимся голосом. – Все они погибли в этом аду, все сгорели. С ними должен был умереть и я, но каким-то образом, то ли в наказание, то ли ещё почему, выжил в тот день. Меня преследует память о них, каждый раз, когда рядом оказываются костры, я снова вижу их охваченные ужасом лица, слышу их вопли, вижу, как они тянут ко мне свои руки... Рядом с огнём я снова вспоминаю о своём поражении, о собственной слабости, которая унесла жизни близких мне людей. Я подвёл их всех, превратив в пепел наши...
В этот момент их разговор прерывает громкий, настойчивый стук в дверь. Дочь Эгиля испуганно вдрагивает и одёргивает руку; на скулах князя принимаются играть желваки, а сам он раздражённо выкрикивает:
– Да?!
– Княже, я от тысяцкого... Прибыл воевода, созывает совет с оставшимися людьми из посадского войска и дружинниками.
– Уже иду.
Вытерев красное, опухшее от слёз лицо, Игорь торопливо надевает широкие кожаные штаны и встаёт из ложа. Напоследок он нежно целует жену в лоб, она же кутается в медвежью шкуру и провожает супруга взглядом до самых дверей.
Во дворе крепости и яблоку негде было упасть. Игоря встречают живой волной поклонившиеся ратники из посадского воинства, задумчивые сотники, растерянный тысяцкий Некрас, беседующие о чём-то шёпотом оба воеводы.
– Доброй ночи, – обращается к присутствующим князь и занимает место в принесённом одним из витязей деревянном кресле. – Дядя... рад видет тебя живым и здоровым. Какие вести?
– Главная новость реет над городом синим пламенем, – едва сдерживается от того, чтобы выругаться, Вещий Олег, но если голос его сохраняет спокойствие, то глаза горят парой испепеляющих костров. – Мы чудом добрались до окольного града, не пострадав.
– Что мешало остаться в особняке Гостомысла? Или и там небезопасно?
– Как оказалось, да, – мужчина качает головой. – Младшего сына посадника похитили среди вечера из собственного сада, Ходута и Сверр отправились за похитителями, но пока... от них нет ни слуху, ни духу. Остаётся надеяться, что с ними всё будет хорошо, а отрока выкрали ради выкупа, а не мести. Богуслава и Рейнеке прибыли не так давно в крепость вместе со мной.
– Как она?
– Убита горем, на всякий случай приставили к ней одного из слуг Некраса. Что до старого лиса... то он рассказал весьма любопытные вещи про наших давних знакомых из торгового братства.
– Что собираетесь делать с городом? – вмешивается в разговор Бранимир, который поймал на себе вопрошающий взгляд тысяцкого и решил не ждать своей очереди. – Новгород пылает от пожара восстания, если мы не потушим этого пламени – будет худо.
– Предлагаю остаться в крепости и дождаться, пока войско в городе перебьёт эту шайку отбросов. Нам сейчас незачем рисковать жизнями ратников понапрасну, вряд ли бунтовщики будут той силой, с которой они не справятся, – заявляет дядя князя. – Выходить же из хорошо защищённого детинца навстречу врагу, прямо к нему в руки – затея не самая умная и безопасная.
– Они поставили мне условие, дядя. До восхода солнца они хотят заполучить город – мы же до зари не оставим в живых никого из этих псов. Некрас... несколько сотен твоих людей уже зачищают мятежников, так? – от тяжкого груза нерешённых проблем у князя начинает раскалываться голова. – Если мы выдвинемся из детинца, оставив внутри малый гарнизон, численное преимущество перейдёт к нам?
– Не уверен в численном, но по силе и подготовке наши ратники точно смогут тягаться с тремя, а то и пятью бунтующими голодранцами. На нашей стороне саксонская сталь, щиты и годы подготовки и муштры.
– Тогда готовьтесь к выдвижению в город, – Игорь сжимает сильные ладони в кулак, пытаясь справиться с растущим внутри него напряжением. – Я не собираюсь терпеть, когда они спалят дотла имущество жителей и разграбят всё их добро, трёх знатных купцов они уже лишили жизни своим самосудом, не признавая порядков государевых. Мы заглянем в каждый угол, ворвёмся в каждый дом, перевернём Новгород с ног на голову, но накажем каждого, кто осмелится выступить против законной власти!
– Действовать на упреждение? Звучит разумно, – соглашается Бранимир; Вещий же Олег сохраняет молчание и лишь по покрытому глубоким изломом морщин лбу можно понять, что затея кажется ему не самой взвешенной.
– Я лично поведу посадскую рать в бой как князь киевский и властитель новгородских земель, – уверенно добавляет, вспомнив слова Ольги о будущем, наследник Рюрика. – Пусть для тех, кто со мной заодно, я стану солнцем, ведущим вперёд, к победе... Тех же, кто против, мой меч ввергнет в вечную темноту!
Один за другим ратники закричали и принялись бить оружием в деревянные щиты; голоса их выражали почтение и восхищение. Дозорный на вершине башни, вытянув шею и старась рассмотреть получше, что видит там, внизу, громким голосом докладывает:
– Лодка у западных ворот плывёт, один витязь и две девицы!
– Бранимир, – переводит взгляд на старого вояку князь. – Встретишь их, допросишь и, ежели не вызывают подозрений, пустишь внутрь. Оставляю крепость на тебя. Остальные... Братья мои, к оружию!
* * * * *
– Я уже не думал увидеть вас так скоро, – улыбается широко Бранимир, несмотря на осыпающий холодными брызгами дождя ветер, и обнимает Ари. – Живы... это самое главное!
– Не все, – тут же перебивает своими резкими словами воеводу Милица, но он лишь тепло, по-отечески глядит на неё и с грустью качает седой головой.
– Нам доложили о судьбе Вола, Вепря и Хруща. Мне очень жаль, госпожа, примите мои соболезнования...
– Благодаря Милице и Вашему другу, воевода, спаслась я, меня из рук смерти вытащили. Если бы не они – не знаю, что сотворили бы эти смутьяны, если начинали они с таких ударов, – пролепетала разбитыми губами Лана, засучивая рукава до локтя и демонстрируя свидетельства пыток.
– Вы, пожалуй, в рубашке родились... Как и Рейнеке.
– Рейнеке тоже спасли? – воскликнула Лана. – Какое облегчение! Как он, не пострадал?
– Напуган, но ни почти ни царапины. Думаю, что встретитесь вы очень скоро – он тоже в крепости, – воевода жестом приглашает всех за крепкие деревянные ворота и напоследок глядит в темноту ночи: там, среди беспокойных волн Волхова и разгоняющих мглу в клочки ветра с моросью выступает в город посадское войско.
Внутри детинца решено было оставить небольшой отряд в пять сотен ратников во главе с Бранимиром, которому поручили не столько держать на всякий случай оборону крепости, сколько следить за безопасностью и сохранностью всех внутри неё. Лану и Рейнеке неминуемо ожидал княжеский суд, справедливый и неумолимый, и за свои деяния они расплатятся сполна; Богуслава, Ольга и Милица тоже требовали присмотра: первая из-за своих потерь и вызывающего опасения состояния, вторая – желания непременно засунуть нос в происходящее вокруг, что же до третьей, то похвастать она могла сразу двумя перечисленными причинами.
В просторном зале, где собрались сейчас все те, кто не мог держать оружие – или кому его не доверяли – с приходом четвёрки стало ещё многолюднее. Вдова Гостомысла оторвала приливший к пустой точке посреди стены взгляд, но разочарованно опустила голову и приняла прежний вид, одновременно рассеянный и равнодушный: среди гостей не было ни Ходуты, ни кого-либо с новостями о похищенном сыне.
А вот вдова Козводца, узнавшая о том, что старый лис рассказал всю истину о братстве людям князя, внутри буквально сгорает от гнева, но старается держаться как обычно отстранённо и сдержанно.
– Госпожа... – кланяется Лана Ольге и тут же скользит волооким взором по присутствующим, отыскав среди них и Рейнеке. Рыжеволосый негоциант, вжавшись в угол и закутавшись в тёплые одежды, чувствует внимание к собственной персоне и отвечает ей полным подозрений прищуром.
Из всех пяти перстов Длани в живых остались только они.
О предназначении ключей и общей казны кроме членов торгового братства никто не был осведомлён.
А значит, уцелевшие остались чуть ли не наедине с тем, кто зверски, вероломно избавился от тех, кому повезло куда меньше.
– Щука, приведи в порядок коней воеводы и князя, они сегодня как никогда вымотались. Ари, пойдёшь со мной и выслушаешь дозорных на башнях, – обращается ко всем Бранимир и хмурится. – Что до остальных – спокойной ночи, надеюсь, хотя бы вам сегодня удастся сомкнуть глаза.
Спустя какое-то время Рейнеке очнулся от того, как его настойчиво толкают в бок. Торговец пушниной открывает веки и видит перед собой склонившуюся над ним Лану, которая обращается к нему шёпотом:
– Нам нужно переговорить, один на один – и без посторонних свидетелей.
Мужчина поворачивает к ней заспанное лицо и чуть ли не минуту сонно моргает, явно не понимая, чего от него хотят.
– Казна... Казна ждёт своего часа.
* * * * *
1) Глава XVI: Сон и Морок, часть II;
2) Олешье (др.-русс. «Ольховое») – крепость-порт вблизи нынешнего города Алёшки, и земли вокруг неё. Основан греками в X столетии, для открытия торговых сношений с Киевом, где складывались греческие товары, отправляемые в столицу Киевской Руси. В русских летописях упоминается в первый раз в 1224 году, а в некоторых списках он назван Отшелье, а в других Олешье;
3) Дромон (от др.-греч. δρόμος – бег) – быстроходное парусно-гребное судно военно-морского флота Римской Империи с V по XII век;
4) Греческий или жидкий огонь, греч. ὑγρόν πῦρ) – горючая смесь, применявшаяся в военных целях во времена Средневековья, смесь из нефти, горючих масел, серы и селитры.
Применялся в византийской армии и флоте в морских боях и при осаде крепостей. Для метания использовались медные трубы (на кораблях), ручные сифоны, «пламенные рога». Греческий огонь также помещался в бочки и глиняные сосуды, а затем забрасывался метательными машинами при осаде крепостей. Пламя греческого огня не гасилось водой.
Предположительно, максимальная дальнобойность сифонов составляла 25-30 м, поэтому изначально «греческий огонь» использовался только во флоте, где представлял страшную угрозу медленным и неуклюжим деревянным кораблям того времени.
