Текст книги "Сильверсмит (ЛП)"

Автор книги: Л. Дж. Кларен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Глава 31

Гэвин Смит

24 Флориса, 402 года назад

Я работал с самого рассвета над парой железных подсвечников и детализированным серебряным украшением, усеянным тонкими металлическими лозами и листьями. Это был чей-то подарок в последний момент – мужчине кто-то напомнил о двадцать пятой годовщине, и теперь тот требовал чудо за один день. Обычно я не тратил бы силы на срочные хотелки какого-то придурка, но платили в тройном размере, вот и пришлось.

Так вот я и сидел, раб грошей и далеко за разумный час ужина, оттачивая ремесло ради человека, который ничего этого не оценит.

Но человеку нужно что-то есть.

Угли пылали белым, зола как мелкая морось снега, что жжет плоть в доли секунды. Я узнавал этот запах обожженной кожи – шрамы не дадут соврать, хоть и много времени прошло с тех пор, как я подходил слишком близко к углям.

– Извините, сэр?

Сладкий женский голос нарушил молчание. Какое-то слово, обращенное ко мне, заставило хмыкнуть. Меня называли по-разному, но сэр – редко.

И, блядь, ее голосом это звучало чертовски приятно.

Обычно я хотел женщин как железо и сталь – гибких и послушных, когда раскалены. Быстро охлаждать льдом и водой, когда все кончено. Хотел их готовыми угождать и легко отпускать. Задранные до небес задницы, волосы в моих руках, красивые забытые лица. По тому, как в ее голосе прорывался кровоточащий пульс, я понял – она не для меня.

Я повернулся к источнику сладкого голоса с намерением послать ее к черту, прежде чем она успеет пожалеть о своем визите. Рот открылся, чтобы приказать ей уйти: я не любил женщин в объятиях, я любил их на коленях.

Но один взгляд, и я понял, что она поставит на колени меня.

Моя усмешка исчезла. Воздух вырвался из легких, словно Суссеро сам сунул золотую руку в мою грудь и вырвал его наружу. В животе образовалась яма – бесконечная бездна – и я никак не мог подобрать слов, чтобы описать ее. Их не было и не будет.

Ее глаза были глубокого лесного зеленого, усыпанные золотом, будто солнце просачивается сквозь покров ее души. На переносице милые веснушки, а серебристо-белые локоны, собранные в свободную длинную косу, обвивали изгиб шеи, будто созданной для поцелуев, и будили во мне мысли, за которые я бы раздавил голову любому другому мужчине.

Дрожь пробежала по телу, и я тихо выругался из-за ревности, что во мне проснулась.

Она была в темно-фиолетовом бархатном плаще, вышитом черными цветами. Тонкие ноги были обуты в изящные блестящие черные сапоги. Деньги в ней читались сразу. Во взгляде – власть и грация. Какой уголок небес бросил ее в мою кузницу? Она была явно не из моего мира.

Паника подталкивала оттолкнуть ее ради собственной защиты от неизбежной привязанности, что уже пустила корни в груди, но я сдержался: в первые секунды желание не отпускать ее перевесило страх перед той глубокой, неизвестной болью, которую эта девочка могла бы причинить, если захочет.

Она была молода… слишком молода. Не старше семнадцати.

Но она была моя.

И если я не завоюю ее… Во мне вспыхивало яростное, насильственное пламя при одной мысли о другом мужчине. Потому что я знал мужиков, я думал, как худшие из них, и они ринутся за ней, как голодные акулы на свежую, кровавую плоть.

Я глянул на себя: весь в поту, перепачканный сажей. Сразу пожалел, что не закончил час назад и не принял ванну. Пожалеть о том, что не смог произвести впечатление на женщину, – раньше со мной такого не случалось. Те, с кем я трахался, были симпатичны, но не требовали ухаживаний.

– Как тебя зовут? – спросила она с надеждой на потрясающем сердцевидном лице.

– Смит, – ответил я, понимая, что скажу ей все, что угодно. Казалось, она ввела меня в транс. – Гэвин Смит.

– Гэвин Смит, – протянула она и провела указательным пальцем по краю стола, за которым я рубил и вырезал древесину. Глаза зацепились за этот палец, и я тут же захотел быть этим столом. Нежный, любопытный взгляд в ее глазах говорил о том, что она слишком невинна, чтобы вкладывать сексуальный подтекст в свои жесты, но она округлила губы и сдула опилки с кончика пальца в воздух. Я представил все те места, где хотел бы прикосновений ее покрасневших губ…

Ну еб твою мать.

– Гэвин Смит, ты нужен мне для создания оружия, – выпалила она. Я перехватил фразу, словно мозг пересобирал услышанное заново. Все, что я успел зафиксировать – ее полные губы в круге и слова «Ты нужен мне», – и я понял, что готов сделать для нее все.

– Какого оружия? – вырвалось у меня слишком резко, и мы оба вздрогнули.

Она скрестила руки и нервно потерла локоть.

– Что-то… острое и твердое.

Я прочистил горло и сменил стойку, стараясь скрыть единственное твердое, что уже было готово для нее. Похоже, она имела в виду не это.

– Зачем тебе оружие?

Неужели у нее нет никого, кто бы ее защищал? Муж? Жених? Любовник?

И можно ли мне убить их, чтобы освободить себе место?

Меня передернуло. То, что она пробудила во мне, было чуждым, звериным, отчаянным. Хотелось броситься на нее, стать щитом, заслонить от мира, а потом сорвать с нее одежду, выпустить наружу богиню и забрать ее себе.

Она тяжело вздохнула и покачала головой.

– Это не важно. Мне нужно, чтобы ты сделал мне оружие и показал, как им пользоваться.

Я приподнял бровь.

– Ты же знаешь, что в этом городе можно купить любой клинок хоть на каждом углу? К тому же я кузнец, а не воин, – я нарочно тянул, не потому что не собирался помочь – наоборот, собирался. Просто надеялся, что она расскажет о себе чуть больше. Даст хоть какой-то повод сказать ей: беги.

Хотя, если честно, я не был уверен, что такой повод вообще найдется.

– Дело не в самом клинке, а в… – она прикусила губу, и жар мгновенно ударил в пах. – Я видела тебя сегодня днем у трактира во время драки. У того мужчины не было ни единого шанса, ты умеешь обращаться с оружием.

Чистая правда. Нередко я тратил дни на то, чтобы вышибать из людей дурь, когда они меня злили. Тот парень задолжал мне, и я взял свое, но осознание того, что она видела ту драку, заставило поморщиться. Милосердием я тогда не отличился. Неделю, а то и две он теперь будет лечить ребра и челюсть.

– Твоя семья рядом? – спросила она, и кожа ее побледнела. – Я… я должна была сначала спросить об этом, – ее зелено-золотые глаза метались по комнате. – Я не хочу причинить неудобство, если…

– Семьи нет, – выпалил я.

На ее лице отразилось странное смешение облегчения и грусти и, видя эту грусть, я ощутил ярость, до боли незнакомую. К черту эту печаль, пусть сгорит в адском пламени. Я никогда больше не хотел видеть ее грустной.

– Послушай, мне нельзя здесь быть, это… щекотливая ситуация, – она теребила пальцы. – Я прошу о помощи, и мне больше не к кому обратиться.

– Не обращайся ни к кому больше. Я помогу, – вырвалось у меня слишком поспешно. Я снова откашлялся, пытаясь вернуть себе спокойствие. Это черное, дикое желание обладать ею… я не понимал, откуда оно взялось, но нельзя было дать ему вырваться наружу, если я хотел иметь хоть малейший шанс. – Но где ты должна быть?

Она покачала головой.

– Семья не любит, когда я хожу одна.

Я изучал изгиб ее талии под плащом, то, как бархат очерчивал форму груди и бедер, и прекрасно понимал, почему те, кто ее любит, не хотят отпускать ее одну. Я едва ее знал, но уже не хотел, чтобы она куда-то ходила без меня.

– Сколько тебе лет? – спросил я и тут же поморщился. Звучал, как типичный хищный ублюдок.

– Шестнадцать, – она сглотнула, и изящная шея вздрогнула, – с половиной.

Ах ты, черт. Я так и знал.

Но между нами всего три года и немало шестнадцатилетних выходят замуж за мужиков куда старше меня. Я передернулся от собственных мыслей. Никогда прежде не думал о браке, и слава богу. Было много причин, по которым я презирал саму идею.

– А тебе сколько? – спросила она.

Я прочистил горло.

– Девятнадцать, – до двадцати оставалось меньше двух месяцев, но девятнадцать все еще звучало правдиво и, возможно, не так напугает ее.

Она снова нервно огляделась, и у меня в животе все сжалось от ее тревоги.

– Тебе не нужно бояться меня, – выпалил я. И это была правда. Неважно, сколько вожделения она во мне разжигала, я бы отрубил себе руки, прежде чем коснуться ее без желания с ее стороны. Я был грубым, холодным ублюдком, но хотя бы мог сказать честно: я никогда не давал женщине того, чего она не хотела.

И глядя на нее сейчас, я не чувствовал себя ни грубым, ни холодным. Когда она улыбнулась, я едва не захлебнулся воздухом. Ее глаза, зеленые с золотыми крапинками, вспыхнули благодарностью, а губы… губы просились попробовать их на вкус.

Если я и не признал любовь с первого взгляда, то стоило ей улыбнуться, и я понял: все, я окончательно и бесповоротно пиздец как пропал.

– Я сделаю тебе все, что нужно, и научу всему, что знаю, но при одном условии, – выдавил я.

Она потерла левое предплечье правой рукой, ожидая.

– Позволь мне угостить тебя ужином. Завтра.

Кровь прилила к ее щекам, и, блядь, это было самое очаровательное проявление застенчивости, какое я только видел. Вся моя кровь же переместилась южнее, и я впервые в жизни понял, что готов врезать самому себе по роже за то, какие мысли крутятся в моей голове.

– Что? – пискнула она, ошарашенно.

Я едва сдержал улыбку.

– Я хочу увидеть тебя снова.

– Ты увидишь, – пробормотала она, теребя пальцы и сглатывая. – Из-за оружия. И… – ее взгляд скользнул в сторону. – Тренировок.

– Я хочу ужин, – я шагнул ближе. Еще одно «впервые», никогда не просил женщину об этом. – С тобой.

И большего. Намного большего. Но начнем с этого.

Ее губы приоткрылись от удивления, но она не возразила.

– Значит, ты придешь? – спросил я, стараясь не прозвучать слишком восторженно. – На ужин?

– Эм… – она снова нервно оглянулась. – Я не совсем понимаю… почему?

Я шумно выдохнул, не в силах спрятать улыбку. Она и правда не понимала. Самое совершенное создание в мире и без малейшего понятия о том, что делает со мной.

– Потому что ты – самое прекрасное, что я когда-либо видел, – а я видел многое. Много женщин. В разных… позах. Но говорить ей это я, разумеется, не стал. С этой минуты никто из них не имел значения. – И если ты скажешь «нет», боюсь, это меня убьет, – учитывая пульс, грохочущий в ушах, будто сердце было готово вырваться наружу, я не преувеличивал.

Она резко вдохнула, и этот крошечный, божественный звук тут же запустил лавину фантазий о том, какие звуки она издаст, когда я коснусь ее губами.

Я терял голову.

– Блядь, – выругался я себе под нос, снова передвигая ремень, чтобы хоть как-то скрыть стояк. Женщины мне, конечно, нравились, но тело никогда не выходило из-под контроля вот так. Это было унизительно, безумно… и, сука, восхитительно.

– Прости? – пискнула она с распахнутыми от шока глазами. Слава богам, взгляд держала на лице. Не заметила. Хотя мне все равно хотелось нырнуть целиком в бадью со льдом, лишь бы выбить из себя весь этот чертов жар.

– Завтра? – выдавил я, дрогнувшим голосом. – Придешь ко мне на ужин?

Она метнулась взглядом влево, вправо, проверила дверной проем, словно опасалась, что за ней следят. У меня внутри все скрутило от этой мысли, и я едва сдержал звериный порыв найти и разорвать того, кто мог ее напугать.

Одного проблеска страха в ее зелено-золотых глазах хватило, чтобы я был готов убивать.

– Хорошо, – прошептала она, и ее мягкий голос мгновенно усмирил во мне бурю ярости.

– Хорошо? – переспросил я, не веря своим ушам.

Она кивнула и развернулась к выходу.

– Подожди! – выдохнул я, в панике, не готовый видеть, как она уходит. Ненавидя себя за то, что был так отвлечен своим сердцебиением и проклятой эрекцией, что забыл спросить главное. – Ты не сказала, как тебя зовут.

Она замерла в дверях. Ее тело напряглось.

Не оборачиваясь, быстро ответила:

– Зови меня Элла.

И исчезла.

Глава 32

Гэвин Смит

Наши дни

Много лет прошло с тех пор, как кто-либо осмеливался перейти мне дорогу. Сам Молохай не решался без своей магии. Признаюсь, предательство Феликса ужалило сильнее, чем мне хотелось, учитывая, что я знал его с тех пор, как он родился, и был для него единственным источником средств. А он вот так предал меня.

Надо ли говорить, что хуево от этого было не по-детски.

Особенно когда речь шла о моей жене.

Семья Мортонов год за годом изо всех сил помогала мне искать, где ее держат, но каждое поколение становилось чуть слабее и рассеяннее предыдущего. Я почти потерял веру в их усилия после преждевременной смерти отца Феликса, Найджела. Семье долгое время хорошо платили, и после его гибели Феликс без колебаний принял на себя поиски.

Но потом я нашел свою Эллу. Я мог сразу же приказать Феликсу прекратить поиски. Должен был, но не сделал этого.

Я был… немного отвлечен.

Теперь, глядя на дрожащего, бесхребетного ублюдка перед собой, я сожалел об этом. Но о его убийстве я жалеть не буду.

Глубоко в лесу, куда я его притащил, никто не услышит его мольбы о пощаде. И главное – она не услышит. Я и так сегодня достаточно ее потревожил.

– Так у Молохая моя жена, да? – хладнокровно спросил я, медленно обходя его по кругу.

Феликс кивнул, не поднимая глаз.

– Ты ее видел? – спросил я.

Он снова кивнул, но я заметил, как дрогнула его губа. И он пробубнил:

– Просто отдайте ему девчонку, и получите жену обратно.

Кулаки сжались, костяшки заскрипели, и я уставился на него пустым взглядом. Делал вид, будто обдумываю. Пусть поноет.

– Дочь Симеона… – Феликс сглотнул и нервно кивнул в сторону трактира. – Понимаю, в чем ее притягательность, – я прищурился, подбадривая его продолжать. Дать мне еще поводов насладиться тем, как я буду его убивать. – Она… она нечто.

Я усмехнулся и кивнул, как будто не знал этого и не проводил каждое мгновение рядом с ней, еле сдерживаясь от того, чтобы не сорвать с нее одежду, уложить посреди леса и забрать себе. Раздвинуть эти мягкие, теплые бедра и лакомиться ее сладостью, пока она не закричит мое имя. Пока она не забудет боль, страх, печаль, тяготы. И останусь только я.

Некоторые вещи, например, то, как она превращала меня в животное, никогда не менялись.

– Как она выглядит? – прохладно спросил я. – Ты сказал, что видел ее, мою жену.

– Она… красивая, – выдавил он.

– Какого цвета у нее волосы? – продолжал я. – Глаза? Невысокая? Высокая? Худая? Молодая? Старая? Если она такая красивая, уверен, ты разглядывал ее не спеша, как ты делал это с… – я искривил рот в усмешке, – дочерью Симеона.

Эта ложь уже действовала мне на нервы.

– Я видел ее только секунду, – торопливо выдавил Феликс.

Во мне вспыхнула бело-жгучая ярость и вырвалась фрустрированным, гортанным урчанием. Слияние звериных языков похоти, любви и боли, в котором томилось мое нутро, требовало выхода и превратилось в злость.

Он завыл, когда я вцепился в его куртку и вдавил его в ствол толстого дуба.

– Что он тебе обещал, Феликс? – рявкнул я.

– Чт-что вы имеете в виду? – он беспомощно пытался пальцами ослабить мою хватку в попытке освободиться.

Моя рука дернулась в жажде почувствовать, как его тонкая шея захрустит под ней. Когда притворяются дураком – этого я тоже не любил.

– Я спросил, – сдавил его плечо сильнее, – что пообещал тебе Молохай за то, чтобы ты организовал этот обмен?

– Н-ничего! – запаниковал Феликс. – Он мне ничего не обещал, Смит! Я просто пытаюсь помочь!

– У него нет моей жены, Феликс.

– Ч-что? – он пытался вырваться, но я сжал руку сильнее. – Она у него.

– Не думаю, друг мой.

Он завыл, когда складной нож, спрятанный у меня в рукаве, с потрясающим шлепком вошел в плоть между его ребрами.

Мне нравился этот звук.

– Откуда вы знаете? – завопил он, когда я медленно прокручивал нож в слабой мышце.

Бедный ублюдок скулил, хрипел, хватал ртом воздух. Теплая кровь на ладони успокаивала меня, но она была ледяной в сравнении с теплом ее кожи.

Рыча, я вцепился в его волосы и резко дернул назад, прежде чем вонзить кулак в центр его лица. Нос хрустнул, из его груди вырвались несуразные всхлипы.

– Потому что она у меня, ты, ебаный идиот! – взревел я, швырнув его на землю и нависнув над ним. – И никто никогда не… – я наклонился, придавил его руку к ледяной земле и приготовился перебить каждый палец.

– Заберет!

Большой палец.

– Ее!

Указательный.

– У меня!

Средний.

– Снова!

Безымянный.

– Пожалуйста! – завыл он.

Но я купался в его агонии. Славное возмездие за только одну мысль о том, чтобы навредить моей Элле.

– Прошу простите! О боги! – он на четвереньках, с соплями и кровью, свисающими из сломанного носа. – Боги, прошу!

– О, уверяю тебя, – я ткнул стопой ему в грудь и опрокинул на спину, – нет никого, кто был бы дальше от ваших богов, – я присел рядом, выдернул нож из его бока, вцепился в его волосы и обнажил шею. – Пора, Феликс. Передай отцу мои соболезнования. Ради него – сожалею, – я щелкнул языком по небу в притворном раздумье, затем вздохнул и покачал головой. – Просто не настолько, чтобы пощадить.

– Это были деньги! – он хныкал, жалкий вопль жадного, бормочущего дурака. Он продал мою Эллу за деньги. Я кипел от ярости, но он был так поразительно глуп, что удержаться от смеха было нелегко. – Моя семья! – задыхался он. – Моя жена и сын, пожалуйста, не трогайте их.

– Я лично позабочусь, чтобы с твоей семьей было все в порядке. Они в безопасности, – спокойно пообещал я. И это было правдой, я убил так много невинных за свою долбанную жизнь, что с радостью избавлюсь от этой привычки. Его жена и ребенок не виноваты в том, что он плакса и подлец.

Феликс сделал последний вдох.

– К сожалению, – вздохнул я, – не ты.

И перерезал ему горло.

Обычно мне нравилось заливать кровью своих жертв. Когда убийство – мой выбор, я убеждаюсь, что они этого заслужили. Я перерезал столько глоток, что мог предугадать, как всплеснет и польется кровь, так что закончил с Феликсом быстро, не забрызгав ничего, кроме рук и предплечий.

Этим вечером мне не хотелось устраивать беспорядок. Я жаждал вернуться к Ариэлле, хоть на мгновение, чтобы насладиться спокойным выражением ее лица во сне и наблюдать ровное движение ее груди, такой маленькой и такой крепкой. Сегодня ночью я не смогу взять ее. Я сам все испортил правдой.

Но это было неизбежно – сказать ей правду. Как и неизбежно было рассказать ей все остальное.

Завтра, решил я. Я скажу ей все завтра.

С усталым вздохом я нагнулся и обмыл руки в близлежащем ручье, не чувствуя жалящих укусов ледяной воды, что кололи мозолистые ладони. Отражение заставило меня нахмуриться: изможденная, исцарапанная версия молодого человека, за которого она когда-то вышла замуж.

Я ненавидел то, что мне придется вести ее к тем Пещерам. К лгуну и манипулятору Симеону. К душегубке Элоуэн. К молодому, незапятнанному принцу-воину Элиасу Уинтерсону, жаждущему отнять у меня то, что мое по праву. Но он даже не знает меня. Нет, никто из них не видел моего лица, когда я расправлялся с их близкими. Я позаботился о том, чтобы они знали меня лишь по знаку, который Молохай вынуждал меня оставлять на телах жертв. По клейму Мясника.

Как бы мне ни хотелось еще отсрочить сдачу моей Эллы в ловушку, созданную Симеоном, времени на обучение, на то, чтобы показать ей ее ценность помимо короны и этой гребаной пророческой сказки, больше не оставалось. То, что здесь оказался замешан Феликс Мортон, заставило меня понять: Молохай как-то узнал, что она под моей защитой, а теперь, благодаря Феликсу, он знал и о моей жене.

Он хотел обманом выменять Эллу у меня на мою жену. Он не знал, что это одна и та же женщина. Но если он догадается, если узнает ее настоящее, полное имя…

Я проглотил ком тошноты и ускорился по дороге назад. Через несколько минут заметил пустую узду, свисающую с кольца у привязного столба. Раньше рядом стоял темно-каштановый мерин.

Феликс был мертв, а его лошадь исчезла.

И почему-то я чувствовал… ее здесь нет.

Нет.

– Элла! – закричал я, захлебываясь паникой, едва не споткнувшись, врываясь через заднюю дверь трактира. За четыре длинных шага я пересек коридор и распахнул дверь нашей комнаты. – Ариэлла!

Пустая кровать. Пустая комната.

Нет.

Только не снова.

– Ариэлла! – выкрикнул я, сердце грохотало в ушах, слезы обжигали глаза.

Хотелось выть. Кричать. Рвать на себе волосы, выцарапывать глаза – все, что угодно, лишь бы не чувствовать этого. Этого ужаса от мысли, что потерял ее снова. Хотелось увянуть, сдохнуть нахрен.

Но потом я задумался. Может, стоит радоваться, что она успела сбежать. Хотя бы ненадолго. Спрятавшись, она будет в безопасности… от меня. Если Молохай отдаст приказ, которого я не смогу ослушаться.

Если я успею, можно будет проглотить этот яд, что висит у меня на шее, и закончить все самому, прежде чем меня отправят на невольное задание уничтожить единственное существо, которое я когда-либо любил.

Так я и поступлю. Выпью яд. А если не подействует, вырву себе сердце, заплачу кому-нибудь, чтобы порезал его и сжег куски.

Все равно оно принадлежало ей. Без нее оно мне не нужно.

Она была умна. Быстра. Доказала, что все еще умеет ездить верхом, как раньше. Ее тело помнило, даже если разум – нет. А теперь, после почти месяца еды и тренировок, она стала куда, куда сильнее. Сможет добраться до тех Пещер сама.

Но…

– Нет… – выдохнул я, глядя на хаос из бумаг, разбросанных по полу. – Нет.

Моя сумка была перевернута, выпотрошена до последнего клочка. Письма – наследие многих поколений мужчин из рода Мортонов – валялись повсюду, словно мусор. А на прикроватном столике лежала записка. Ее почерк. Безошибочно.

– Нет, нет, нет, нет…

Желудок скрутило, тошнота подступила к горлу, и меня накрыла волна ужаса, такого же, как в тот прошлый раз, когда она оставила мне письмо и ушла.

Я поднял листок.

Гэвин,

Я знаю, что твоя жена у Молохая, и я добровольно пойду на обмен. Я верну ее тебе. Он может забрать меня и мою силу, если отпустит ее и освободит мой народ.

Я заставлю его пообещать, что он возьмет только меня и покинет эти земли.

Ты сказал, что хочешь, чтобы я была свободна, но я хочу того же для тебя. Я бы никогда не стала такой сильной, если бы не встретила тебя, и я никогда не смогу выразить, насколько благодарна тебе за это. Ты помог мне стать человеком, которым я горжусь. И уже ради одного этого ты заслуживаешь все добро, что есть в этом мире.

Я знаю, что справлюсь.

Пожалуйста, не следуй за мной.

Будь счастлив.

Элла.

Я выдохнул сухой, выжженный рыданием звук, и слезы хлынули наружу. Я сломался сразу, целиком, рухнул, спотыкаясь, к двери, сминая записку в кулаке.

– Нет, Элла, нет!

Я вылетел наружу, в лес, и увидел следы копыт, тянущиеся на юг.

– Ариэлла!

Это была моя вина. Только моя.

Я сам распахнул свой гребаный рот тогда, в отчаянии, – сказал, что у меня есть жена, пытаясь заставить ее вспомнить, что она моя. И я знал: она не верит, что ее может быть достаточно. Тогда не верила – и сейчас не верит.

Никто не виноват, кроме меня.

Она на лошади. Доберется до лагеря за час. Если я побегу, не останавливаясь, успею за два. Лошадь могла бы ускорить, но поблизости не было ни одной, а пока я найду… будет поздно.

Так что я побежал.

Ничего не видел, ничего не слышал – кроме нее. Бежал и снова, и снова ревел ее имя в лес, надеясь, что она услышит. Что узнает, даже если никогда не вспомнит.

Я найду ее в каждой жизни.