Текст книги "Последний крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Ксавье Элари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Симон де Клермон более известен. Этот знатный барон происходил из рода древних графов Клермон-ан-Бовези, его двоюродным дедом был Рауль, граф Клермонский, коннетабль Франции, который умер в Акко в 1191 году во время Третьего крестового похода. Через свои семейные союзы Симон был тесно или отдаленно связан с большинством аристократических родов северной Франции, от Пикардии до Фландрии и от Иль-де-Франс до Нормандии. Он также был близким соратником Людовик, и его имя часто можно встретить в счетах королевского двора или среди членов Парижского Парламента. Его сын, Рауль, впоследствии станет коннетаблем Франции, а затем погибнет в битве при Куртре, но пока же он только что был посвящен в рыцари, на Пятидесятницу 1267 года, вместе с будущим Филиппом III и молодыми дворянами подрастающего поколения^[80].

Для удобства использовались термины регентство или регент, но официальный титул Матье де Вандома и Симона де Клермона делал их «теми, кто занимает место короля», (tenentes locum regis) то есть, буквально, его местоблюстителями. Это был первый случай, когда функции заместителей (лейтенантов) короля были охарактеризованы подобным образом и получили конкретное название. Их полномочия были очень широки. Они должны были председательствовать на заседаниях Парламента, назначать бальи и сенешалей, заслушивать и проверять отчеты королевских чиновников, следить за соблюдением прав короля, содействовать отправке денег королю за границу и обеспечить любые долги короля, которые могли возникнуть у итальянских банкиров или тамплиеров. Члены королевского Совета давали клятву при вступлении в должность, но за несколько дней до отплытия Людовик отменил эту клятву и приказал своим заместителям принести новую при свидетелях^[81].

В прошлый раз, уехав весной 1248 года Людовик вернулся во Францию только через шесть лет, в 1254 году. Когда в марте 1270 года Матье де Вандом и Симон де Клермон приступили к своим обязанностям, ничто не говорило о том, что они не выполняли бы их в течение нескольких лет. Был предусмотрен и вариант их собственной смерти до возвращения короля. В этом случае аббата Сен-Дени заменил бы Филипп, епископ Эврё, а Жан де Нель, сеньор де Фальви, сменил бы Симона де Клермона. К двум регентам был добавлен Этьен Тампье, епископ Парижский. В его обязанности входило обеспечение вакантных бенефиций, то есть церковных должностей, назначение на которые осуществлялось королем. Но Этьен должен был действовать совместно с канцлером Парижской Церкви, опекуном францисканского монастыря и настоятелем доминиканского монастыря в столице и если бы он умер, его место должен был занять аббат Сен-Дени^[82].

В 1248 году Бланка Кастильская все еще носила титул королевы Франции (или, по-латыни, regina Francorum, королевы Франков) и похоже, что она использовала только свою личную печать, ведь по сути, ей не требовалось ничего другого, чтобы придать полную законность изданным ей указам. В 1270 году этот вопрос встал в ином свете. Будут ли заместители короля использовать свои соответствующие печати для подтверждения государственных актов, изданных от их имени королевской Канцелярией? Станут ли они скреплять печатями документы, один как аббат Сен-Дени, другой как сеньор де Нель? В XIII веке королевская Канцелярия по-прежнему использовала только одну печать, называемую sceau de majesté (печать величия), поскольку на ней был изображен король, восседающий троне, с короной на голове, скипетром в левой руке и флер-де-лис (геральдической лилией) в правой. Естественно, король взял с собой в поход и королевскую печать, так как сохранилось множество актов, датированных его пребыванием в Эг-Морт или лагере под Карфагеном скрепленных этой печатью. Для заместителей, оставленных королем, была изготовлена другая печать – sceau à la couronne (коронная печать). Поле печати занимает корона, с зубцами в виде флер-де-лис, прекрасно символизирующая абстрактную сущность королевской власти, которую во время отсутствия короля осуществляют его заместители. Корону окружает легенда: Sceau de Louis, par la grâce de Dieu, roi des Francs, en action dans les régions d'outre-mer (Печать Людовика, милостью Божьей, короля франков, пребывающего в заморских землях) и в легенде, таким образом, не упоминаются его заместители, так как они действуют только по поручению короля^[83].

Печать, использовавшаяся регентами королевства в 1270 году. Вверху – сама печать: корона с зубцами в виде флер-де-лис и легендой Signum Ludovici Dei gr[acia Francor[um\ reg[is], in partibus transma-rinis agentis (Печать Людовика, милостью Божьей, короля франков, пребывающего в заморских землях). Внизу – оборотная сторона печати, которую специалисты называют контр-печатью: щит с несколькими флер-де-лис.

Перед своим первым отъездом в 1248 году Людовик собрал в Париже баронов, которые оставались дома, чтобы те поклялись хранить верность ему и его детям во время его отсутствия. Не похоже, что Людовик сделал то же самое в 1270 году. Несомненно, положение изменилось. В 1248 году воспоминания о первых годах правления короля и спорного регентства Бланки Кастильской были еще свежи, как и война с Плантагенетами. Двадцать лет спустя королевская власть значительно укрепилась, и Парижский договор 1259 года урегулировал конфликт с королем Англии. Так что Людовик мог уехать со спокойной душой.

Заместители короля не были предоставлены сами себе. Из Эг-Морт, а позже из Туниса, Людовик поддерживал с ними регулярную переписку, насколько позволяли расстояния. 19 мая, находясь в Ниме, король, например, попросил их позаботиться о назначении новых комиссаров для урегулирования разногласий между духовенством и горожанами Лиона. Находясь в отъезде король-крестоносец продолжал наблюдать за своим королевством. Как и в 1248 году, он даже взял с собой реестр, содержащий документы, необходимые для функционирования королевской Канцелярии, образование которой восходит к Филиппу Августу^[84].

Движение к Эг-Морт

Во время принятия Орифламмы в Сен-Дени, а затем в Венсене, во время прощания с королевой, хронист Примат описывает сильные эмоции, охватившие собравшихся. «Была большая тоска, и было пролито много слез, как дворянами, так и простыми людьми, которые там были», – пишет он о благословении, полученном королем и его сыновьями в Сен-Дени. Было «много рыданий, вздохов и слез», и несколько дней спустя, в Венсене, во время прощания с королевой. В обоих случаях эмоции, безусловно, были искренними, но нельзя не увидеть в них продолжение попытки драматизации, которую мы наблюдаем с момента принятия креста в день Благовещения в 1267 году. Разве король не стоял на коленях у подножия кресла аббата в Сен-Дени, перед тем как монахи собрались на капитул? Не просил ли он, стоя на коленях, молитв монахов или монахинь в различных монастырях, которые он посещал? Такое показное смирение граничит с чистейшей гордыней, но следует признать, что Людовик умел это красиво подать^[85].

Теперь ему предстояло отправиться в путь. Часть его маршрута нам известна: Вильнев-Сен-Жорж, Мелён, Санс, Осер, Везле, Клюни, Макон и Лион. Согласно исследованиям Мишеля Молла дю Журдена, путешествие включало почти столько же посещений мес паломничества, сколько и этапов пути. 24 апреля 1267 года, между собранием в день Благовещения и посвящением в рыцари сына, Людовик уже ездил в Везле, чтобы присутствовать на поднятии мощей Марии Магдалины. В Лионе Людовик уже не был у себя в королевстве, так как в 1270 году город все еще оставался городом империи. В феврале король и легат достигли арбитражного соглашения о восстановлении мира между духовенством и горожанами – шаг в медленном процессе, который привел бывшую столицу галлов в королевство Франция. Далее путешествие продолжалось по левому берегу реки Рона, через Вьенну, и кажется только в Бокере, Людовик снова пересек реку. Эта вылазка за пределы его королевства может показаться необычной, но это был традиционный маршрут, по которому шли армии Альбигойского крестового похода 1209 и 1215 годов, а также той, которой командовал отец Людовика, Людовик VIII, в 1226 году. Где останавливался король Франции и его свита? Кто его встречал и принимал? Без сомнения, нельзя было оказать плохой прием армии крестоносцев, даже если те, что предшествовали ей, оставили после себя не только хорошие воспоминания.

В Бокере, Людовик снова оказался в своем королевстве, в сенешальстве, которое первым было создано Капетингами на юге Франции. Король воспользовался своим предстоящим отъездом, чтобы объехать регион, о котором он мало что знал. 12 мая он был в Ниме, куда вернулся 23-го, а затем снова в июне. 1 и 2 июня он находился в Вовере, недалеко от Эг-Морт^[86].

Говорят, что по прибытии в Эг-Морт Людовик сказал епископу из своей свиты о своем разочаровании по поводу малого количества сил, собранных для "нужды креста". В действительности, в Эг-Морт и его окрестностях, была собрана значительная армия. Согласно тому же хронисту, первоначальное разочарование Людовика было смягчено притоком паломников и крестоносцев в последующие недели, "как баронов и знатных людей, так и простых людей, среднего класса и богатых".

По мере приближения времени отплытия Людовик мог считать, что он выполнил задуманное. Вокруг него были его сыновья, принц Филипп, младшие Жан и Пьер; его брат, Альфонс, граф Пуатье и Тулузы; его зять, Тибо, король Наварры и граф Шампани; его племянник Роберт, граф Артуа. Присутствовали и другие знатные бароны: Ги де Дампьер, граф Фландрии, обязанный своим титулом именно Людовику, Ги де Шатийон, граф Сен-Поль, Жан де Бретань, граф Ричмонд, зять Генриха III, короля Англии. Таким образом, вокруг короля собралось исключительно блестящее общество.

В назначенный срок, в начале мая, не все корабли, которые должны были перевезти армию, были готовы. В ожидании кораблей бароны разъехались по окрестностям Эг-Морт. Альфонс де Пуатье и его жена остановились в Эмарге, где каждый из них составил свое завещание. Сам же король обновил свое еще в феврале, перед отъездом из Парижа. Людовик отпраздновал Пятидесятницу в Сен-Жиле, где даже устроил торжественный суд, как было принято в этот день. После отъезда из Парижа королевские нотариусы продолжали рассылать приказы и письма короля – стоит себе представить сцену, как они по вечерам составляли акты, заверяли их у хранителя печати и скрепляли государственной печатью^[87].

Однако не следовало задерживать посадку на корабли слишком долго. В Эг-Морт простые люди, предоставленные сами себе, стали ссориться и дело доходило до стычек. В жестокой драке каталонцы и провансальцы, с одной стороны, сошлись с французами, с другой. Погибло около ста человек. Примат и Гийом де Нанжи описали настоящее сражение, которое продолжалось на кораблях, стоявших на якоре. Король немедленно предпринял меры по восстановлению порядка. Он вернулся из Сен-Жиль, расположенного примерно в тридцати километрах, чтобы провести расследование и повесить лидеров беспорядков или тех, кого сумели поймать. Помимо одержимости дисциплиной в армии, безусловно, именно характер предприятия как крестового похода подтолкнул Людовик к безжалостности. "Он отомстил им за оскорбление, нанесенное Иисусу Христу", – отмечает Примат. Армия Христа, собранная для освобождения Святых мест, должна была быть образцовой. Во время своего первого крестового похода и последующего пребывания в Святой Земле Людовик уже проявил свой несгибаемый характер. На корабле, который вез их из Египта в Сирию, он упрекнул своего брата Карла за участие в азартной игре, а в Сирии он приказал прогнать проституток из лагеря крестоносцев и предложил выбор рыцарю, который был пойман за попыткой воспользоваться услугой одной из них: "либо пусть развратница проведет его по лагерю в рубахе за веревку, привязанную к гениталиям, либо он лишится своей лошади и вооружения и будет изгнан из войска". Рыцарь предпочел оставить своего коня и доспехи и покинуть лагерь^[88].

25 июня король направил свои последние рекомендации аббату Сен-Дени и сеньору де Нель. Он не преминул напомнить своим заместителям о великих принципах, которыми руководствовался в своих действиях после возвращения из Святой Земли в 1254 году: защита прав короля, поддержка бедных, запрет богохульства, искоренение проституции.

Еще не поздно было проявить последнюю щедрость по отношению к церквям. Таким образом, Людовик увеличил доходы Сент-Шапель, которую он построил во дворце на Иль-де-ла-Сите для хранения реликвий Страстей Христовых. Альфонс де Пуатье поступил иначе и пожаловал большое поместье Бедным Клариссинкам из Монтобана, несомненно, рассчитывая на молитвы сестер-монахинь о предстоящей экспедиции.

Крестоносцы из Фрисландии, района на территории нынешних Нидерландов, обещали присоединиться к армии Людовика и заручились обещанием короля ждать их до дня Святого Иоанна Крестителя (24 июня). Фрисландцы вышли в море 28 марта на пятидесяти кораблях, но из-за отсутствия ветра были вынуждены остановиться почти на три недели. Когда они прибыли в Эг-Морт, король уже давно уехал. К концу июня все корабли были загружены и готовы к отплытию^[89]. Альфонс де Пуатье, со своей стороны, вместе с другими баронами отплыл из Марселя. Было решено встретиться в гавани Кальяри, на юге Сардинии.

4

Армия крестоносцев

В мае и июне 1270 года в Эг-Морт и его окрестностях собралась большая армия. Принцы, бароны и рыцари, всадники и пешие, воины, купцы и слуги, мужчины и женщины – всех их объединяло то, что они носили знак креста, нашитый на их одежду^[90].

Крестоносцы

В своих призывах к походу в Святую Землю Папы всегда напоминали о статусе крестоносцев, определенном Четвертым Латеранским Вселенским собором, состоявшимся в 1215 году под председательством Папы Иннокентия III. Крестоносцы имели особый статус, отличавший их от обычных верующих. В обмен на обязательство отправиться в Святую Землю крестоносцы получали ряд привилегий, за соблюдением которых следил папский легат. Долги, которые они наделали, больше не подлежали оплате, их имущество во время их отсутствия находилось под защитой Церкви и, конечно, участие в крестовом походе давало им надежду на прощение всех грехов. «Все, что мы сделали плохого, / Будет прощено, если мы примем крест, / Давайте не будем отказываться от такого дара», – так воспевал Рютбёф^[91].

Хорошо известны условия, на которых Людовик принял крест, за которым, последовали принцы, прелаты и бароны. Предполагается, что членам его семьи и двора было предложено принять крест в подражание своему господину, точно так же, как это сделали бароны и дворяне, по случаю посвящения в рыцари принца Филиппа на Пятидесятницу в 1267 году или после особенно трогательной проповеди легата. Но как насчет тысяч других мужчин и женщин, собравшихся в Эг-Морт весной 1270 года? И как насчет генуэзских моряков? Несмотря на молчание источников, мы, несомненно, должны представить себе массовые церемонии под председательством легата или другого прелата, во время которых происходило принятие креста. Как упоминалось выше, приходские священники должны были знать, кто в их приходе стал крестоносцем и король, вероятно, тоже вел список тех, кто обязался следовать за ним, из числа баронов, его вассалов и членов его семьи. Однако, хотя нет сомнений в том, что Людовик проявлял рвение к крестовому походу, и что бароны, скорее всего, тоже, мы можем задаться вопросом о степени вовлеченности рыцарей и особенно простых людей, которые составляли большинство армии. Все ли они были так же убеждены, как король и принцы?

На службе у короля

Если возникает этот вопрос, то это потому, что большинство крестоносцев, собранных Людовиком, находились у него на службе. Это относится, прежде всего, к рыцарям. Поскольку это был крестовый поход, Людовик не мог требовать феодальной службы от своих вассалов. Более того, в неоднородном и разрозненном наборе обычаев, составлявших «феодальное право», обязательства вассалов всегда были очень ограничены. Ни о каком следовании за господином в течение периода, превышающего несколько недель (часто сорок дней), или о том, чтобы покинуть четко определенную территорию, не могло быть и речи. Крестовый поход не вписывался в эти рамки, что объясняет огромные мобилизационные усилия, предпринятые совместно королем и легатом.

Даже если Людовику удалось убедить баронов и рыцарей последовать за ним, он все равно должен был материально обеспечить условия для их отъезда. Для баронов и крупных сеньоров он мог довольствоваться финансовой помощью, например, попросить Папу или легата выделить им часть доходов от десятины. Однако в большинстве случаев ему приходилось с самого начала брать их на службу. Механизм этого достаточно хорошо известен. Король заключал с каждым важным сеньором контракт, то есть соглашение, в котором были оговорены обязательства обеих сторон. Во время правления Филиппа IV Красивого королевский клерк скопировал около тридцати таких контрактов, заключенных в преддверии крестового похода, который Филипп III должен был возглавить в 1275–1276 годах, они дают хорошее представление о контрактах, заключенных Людовиком десятилетием ранее.

Возьмем на пример Эрара де Валлери, маршала графства Шампань. Он обещал служить королю в течение года во главе тридцати рыцарей. Король обязался выплатить ему 8.000 турских ливров двумя частями, в начале года и через шесть месяцев, компенсировать стоимость лошадей, которых Эрар и его люди потеряют на службе королю (в Средние века это называлось restaur – восстановление) и предоставить место на корабле. Год, в течение которого Эрар должен был служить королю, начинался не с момента посадки на корабли, а с момента высадки армии на берег в пункте назначения и если необходимо было где-то перезимовать, прежде чем достичь цели, то год службы начинался с начала зимовки. На корабле, который их вез, тридцати рыцарям было разрешено иметь только по одной лошади, так как место на судне было сильно ограничено. Только рыцарям-баннеретам было разрешено иметь двух лошадей. Баннереты – это рыцари, имевшие право вести в бой группу людей под собственным знаменем с изображением своих собственных геральдических символов. Одна или две лошади – это было не так много для этих опытных всадников, которые привыкли иметь для себя гораздо больше лошадей. Каждый баннерет мог взять с собой на корабль пять человек, а pauvre homme (бедняк), то есть простой рыцарь, только двух. К ним, вероятно, следует добавить garçon (конюха), прикрепленного к каждой лошади. Кроме конюхов, нелегко определить статус этих людей. Кем они были – воинами, конными или пешими, или слугами? В любом случае, важно помнить, что группа из тридцати рыцарей на самом деле составляла около ста двадцати человек.

Как и король, такие принцы, как Альфонс де Пуатье и Роберт д'Артуа, набирали собственные дружины воинов. Например, молодой граф Артуа нанял своего тестя, Ги де Шатийона, графа Сен-Поль, а также простых рыцарей. Он даже пообещал некоему Перро де Вайли, который еще не был рыцарем, посвятить его во время экспедиции. В ноябре 1268 года Тибо, граф Шампани, привлек к походу графа де Дрё, за 14.000 турских ливров, а последний обещал следовать за ним во главе сорока рыцарей.

Несколько прелатов Церкви приняли крест и решили последовать за Людовиком за море. В этом списке фигурируют: Жан де Куртене, архиепископ Реймса, Эд Риго, архиепископ Руана, Мерен, архиепископ Нарбона, Венсан де Пирмиль, архиепископ Тура и другие прелаты. Каждый из них должен был также иметь несколько рыцарей свиты. Этот факт подтвержден для Ги Женевского, епископа Лангра, и весьма вероятен для остальных. Поэтому армия крестоносцев была действительно слаженной. Насколько можно судить, большинство рыцарей должны были оставаться на жаловании у короля, принцев или прелатов^[92].

Действительно ли все те, кто обещал служить в крестовом походе, отправились в путь? В отсутствие данных об их количестве, сказать трудно. Но есть все основания полагать, что король, принцы и прежде всего духовные лица позаботились об этом. В меморандуме, составленном непосредственно перед отъездом в Тунис, мы находим указание на то, что "все контракты рыцарей и сержантов, которые должны отплыть с господином графом [Пуатье], помещены вместе в сундук, чтобы быть взятыми за море"^[93]. Как видим Альфонс де Пуатье позаботился о том, чтобы сохранить при себе контракты, заключенные с рыцарями и сержантами, которые обязались сопровождать его. В его завещании также упоминается обязательство его душеприказчиков выплатить "рыцарям, сержантам и другим людям, которые отправляются с нами на помощь Святой Земле" то, что им еще причитается^[94]. Хотя почти вся бухгалтерская документация не сохранилась, нет сомнений, что она была очень обширной.

Счета, относящиеся к экспедиции, были утеряны довольно быстро, так как в 1320 году королевские клерки уже не знали, где их искать. Случайно в Trésor des Chartes (Сокровищнице хартий) сохранились некоторые расписки, подтверждающие, что некоторые рыцари регулярно получали жалованье от короля. Счета двора Ги де Дампьера, также частично сохранившиеся, указывают в том же направлении. По крайней мере, в некоторых случаях король мог заменить собой барона, который заключив контракт со своими людьми и не был в состоянии им заплатить. Так, в ноябре 1270 года рыцарь по имени Оливье де Лиль получил от бухгалтеров короля обещания во исполнение соглашений, заключенных с графом Вандомским, который умер в августе. Король полностью взял на себя роль главы армии^[95].

Рыцари, оруженосцы и солдаты

Поэтому большая часть армии крестоносцев находилась на службе у короля Франции и баронов. Некоторые рыцари вступили в армию по собственной инициативе, как, например, рыцарь из Эно Николя де Лален, которому впоследствии помогло чудесное исцеление, приписываемое Людовику, но они, конечно, были исключением.

Хотя рыцари были острием копья армии, не только они сражались верхом на лошадях. К ним присоединялись оруженосцы и рядовые бойцы. Как правило, будущий рыцарь сам является сыном рыцаря. Если его средства или средства его семьи позволяли, его посвящали в рыцари в возрасте 18 или 20 лет. Вопреки сложившемуся сегодня представлению, посвящение в рыцари – это скорее светская, чем религиозная церемония. Самое престижное посвящение в рыцари, к которому стремились молодые люди, ищущие острых ощущений, – это то, которое получали в утро решающей битвы, в напряжении предстоящего боя. Если посвящение в рыцари было знаменательным событием, то это потому, что рыцари составляли отдельное сословие. В хрониках их имя всегда предваряется титулом dominus (господин), на латыни. Во Франции XIII века, рыцарство все еще было полностью светской элитой общества. Сам король посвящался в рыцари, самое позднее – в день своей коронации, как это было в случае с Людовиком, который был посвящен в рыцари в возрасте 12 лет, когда он получил и помазание, сделавшее его королем Франции. Тем не менее, все больше и больше сыновей рыцарей больше не стремились получить посвящение. Если рыцарь – это титул, который делал честь его носителю, то это было также и бремя для тех, кто постепенно обеднел в течение XIII века в результате кризиса дворянских вотчин. Когда-то посвящение в рыцари было естественным для сына рыцаря, но постепенно оно стало более избирательным.

Сыновей рыцарей, не получивших посвящение, не следует путать с простыми оруженосцами. Для их обозначения на севере Франции постепенно утвердился термин écuyer, в то время как на юге использовались слова donzels или damoiseaux. В военном отношении оруженосцы имели меньше обязательств, чем рыцари. Не ожидалось, что у них будет несколько лошадей или целая свита воинов, так как их престиж был не так высок, как у рыцарей. Рассказывая о событиях египетской кампании, Жуанвиль упоминает только имена рыцарей и за некоторыми исключениями, он никогда бы не подумал заинтересовать читателя судьбой оруженосцев, а тем более простых воинов.

Наряду с рыцарями и оруженосцами существовала третья категория вооруженных всадников. Это были простые hommes d'armes (люди при оружии), которые не являлись ни рыцарями, ни оруженосцами. Но кем они были и откуда брались? Сказать очень трудно. Некоторые из них, должно быть, происходили из среды мелкого дворянства, из которого они вышли через несколько поколений. Другие происходили из сельской местности или городов и, должно быть, были отмечены за свои физические качества или умение ездить верхом. В обычные времена крупному сеньору обязательно требовалось несколько человек в свите или для охраны замка или поместья. Когда ему приходилось отправиться в крестовый поход, именно этих людей он мог призвать для комплектации своего штата.

Конные арбалетчики и пехотинцы

Король и принцы нанимали и других воинов. В дополнение к своим рыцарям граф Пуатье нанял конных арбалетчиков. Сикард Аламан, один из его главных советников, получил очень точные инструкции по этому вопросу. Каждый арбалетчик должен был быть обеспечен лошадью и ее снаряжением, получать 5 турских су жалования в день, которые должны были использоваться для оплаты его питания и других необходимых расходов. Для него и его лошади должно было быть зарезервировано место на корабле, а норма возмещения стоимости потерянных лошадей должна была соответствовать норме, установленной королем Франции для его собственных конных сержантов. Хроники говорят нам только о корпусе «арбалетчиков двора», безусловно, более многочисленном, чем двадцать пять арбалетчиков, которые обычно были нормой для крупного барона. Создается впечатление, что несколько сотен человек составляли эту элиту крестоносной пехоты. Роль арбалетчиков могла быть важной, так во время высадки у Дамиетты, в 1249 году, именно они прикрывали своим огнем рыцарей высаживающихся на берег. Среди пехотинцев были также каталонцы и провансальцы, которые участвовали в стычке со своими французскими коллегами в Эг-Морт, за несколько дней до отправки. Вполне вероятно, что сенешали Бокера и Каркассона получили от короля задание набрать контингенты пехотинцев для подготовки к будущему крестовому походу, даже за пределами границ королевства – в графстве Прованс территории империи, и Каталонии – части королевства Арагон. Возможно, даже, что агенты короля не слишком следили за качеством набранных солдат. По прибытии в Тунис генуэзские моряки также были задействованы в боевых операциях и именно они, например, взяли Карфаген, что стало первым подвигом в кампании^[96].

Другие контингенты

Помимо французских рыцарей, основной контингент был представлен генуэзскими моряками. В Annales de Gênes (Анналах Генуи), почти официальном источнике, упоминается цифра в 10.000 генуэзцев, служивших на 55 крупных кораблях и множестве других мелких судов. 10.000 – это, скоре всего, и слишком много, но генуэзцев было, бесспорно, много. Как и другие жители морских республик, генуэзцы привыкли жить вдали от дома и самостоятельно организовывать свою жизнь. Во время тунисской кампании были избраны два консула, которые отправляли правосудие от имени генуэзской коммуны и в начале сентября генуэзские власти отправили в Тунис некоего Франческо де Камила, которому было поручено взять под свою власть генуэзцев в армии крестоносцев.

Граф Шампанский также является королем Наварры и трубадур Гийон Анелье восхваляет доблесть наваррских рыцарей в армии крестоносцев, которые с боевым кличем Navarre! (Наварра!) отражали нападение сарацин. Хроника монаха Менко столь же категорична в отношении присутствия контингента из Фрисландии, но фризы должны были прибыть только летом или ранней осенью. После завершения крестового похода в Тунисе, 500 фризов покинули Сицилию и добрались Акко следующей весной. Также небольшая группа рыцарей сопровождала английского принца Эдуарда, его брата Эдмунда Ланкастера и их кузена Генриха Алеманского, но англичане настолько отстали от графика, что прибыли в Тунис только после окончания военных действий. Во время кампании в Тунисе упоминаются рыцари-госпитальеры, то есть члены военного Орден Святого Иоанна Иерусалимского. И если госпитальеры участвовали в походе, то мы можем быть уверены, что их великие соперники, рыцари-тамплиеры, тоже там были^[97].

Цифры

Сколько воинов возглавлял Людовик в двух своих крестовых походах? Для крестового похода в Египет в 1248–1250 годах Жуанвиль оценивает количество рыцарей в 2.500 или 2.800 человек. В письме, отправленном Жаном де Бомоном, камергером Франции, Жоффруа де Ла Шапелю, хлебодару Франции, вскоре после высадки в Египте в июне 1249 года, говорится, что в армии было 1.800 рыцарей из королевства Франции, к которым следует добавить еще 700 рыцарей, прибывших из Сирии, Кипра и Мореи или принадлежавших к контингентам тамплиеров и госпитальеров, и еще 500 рыцарей, что в сумме дает 3.000 рыцарей. В среднем на одного рыцаря приходилось два всадника (конные оруженосцы или сержанты), то есть 5.000 – 6.000 сержантов, и три-четыре пехотинца на одного рыцаря, то есть 10.000 – 12.000 пеших сержантов. Поэтому можно предположить, что армия, высадившаяся в Египте, насчитывала от 17.000 до 20.000 человек. Тунисский крестовый поход должен был мобилизовать такое же количество людей. Во время переговоров о предоставлении своего флота Венеция предложила пятнадцать больших судов, на которых могли разместиться 18.000 человек или 4.000 лошадей и 10.000 воинов.

Хроники того времени мало помогают в оценке количества человек в армии. Они часто приводят завышенные цифры, довольствуясь лишь восхвалением численности армии, как это делает Примат, по словам которого крестоносцев было так много, "что не было никого, кто мог бы их сосчитать". В хронике Святой Земли говорится о 19.000 всадников и очень большом количестве пехотинцев (gens de pied), к которым следует добавить 16.000 генуэзцев. В Хронике мэров Лондона упоминаются 1.800 рыцарей, 400 из которых погибли во время экспедиции. Возможно, наиболее правдоподобным свидетельством является хроника Пьера Кораля, в которой говорится, что во время экспедиции погибло 340 баронов, имевших право распускать знамя. В целом, кажется несомненным, что две армии Людовика, в 1248 и 1270 годах, были достаточно многочисленными, особенно если соотнести их численность с логистическими возможностями того времени. Более того, ни одна хроника не объясняет неудачу экспедиции недостаточным количеством воинов. В 1270 году, как и в 1248 году, значительная часть рыцарства королевства и его окраин согласилась следовать за Людовик, ценой больших потерь^[98].