Текст книги "Последний крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Ксавье Элари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Затрубили трубы. Первая баталия рыцарей отправилась в направлении противника. Но все эти прекрасные построения были напрасными. Ифрикийцы снова отказались от сражения и отошли к своему лагерю, расположенному на небольшом расстоянии. Но на этот раз благоразумное отступление превратилось в разгром для воинов халифа. Они без боя покинули свой лагерь и укрылись в местности, полной руин, «в щелях и развалинах старых обвалившихся стен, в ямах и пещерах, во всех местах, где они могли спрятаться», – говорит переводчик Примата. Порой безрассудные, французы также умели быть благоразумными, когда это было необходимо. Вместо того чтобы отправиться на развалины старых окраинных районов Карфагена, они решили, что лучше полностью разграбить вражеский лагерь. Хронисты не скрывают радости, с которой рыцари и пешие воины громили шатры и павильоны лагеря ифрикийцев – раненых и больных, всех, кто не успел вовремя покинуть это место, истребляли без пощады. После окончания грабежа все, что могло гореть, включая трупы сарацин, было собрано в одном месте и подожжено. Армия крестоносцев вернулась в лагерь, сожалея о не состоявшемся сражении, но с удовлетворением от богатой добычи. День 2 октября оказался настоящей отдушиной для напряжения^[183].

Начало переговоров

Крестоносцам все же необходимо было срочно принять решение. Они добились некоторых успехов, но в целом их положение не улучшалось. После перерыва в несколько недель на лагерь крестоносцев, как и на лагерь их врагов, обрушилась новая эпидемия огромных масштабов. По словам Примата, этот был «смертельный мор», вызванный употреблением гнилого мяса и «порчей воздуха и воды», унесший несколько тысяч человек, не пощадив и сарацин^[184].

С мусульманской стороны также опасались эпидемии, и по мере приближения зимы отряды кочевников уже подумывали об отступлении. Согласно Ибн Хальдуну, халиф даже испытывал искушение покинуть Тунис и укрыться в Кайруане^[185]. Действительно, могла ли его столица выдержать полномасштабную осаду? У крестоносцев были осадные машины, изготовленные мастером Оноре по заказу Людовика. Поскольку флот крестоносцев остановился в Кальяри, а не в Сиракузах, машины остались в сицилийском порту, откуда Карл Анжуйский переправил их в Тунис. Теперь, когда лагерь халифа был уничтожен, а Тунисское озеро контролировали легкие суда крестоносцев, не было причин, почему бы им, с помощью своих осадных машин, не предпринять надлежащую осаду самого города Туниса. Согласно различным свидетельствам, которыми мы располагаем, включая свидетельство Ибн Хальдуна, именно эта перспектива подталкивала халифа к переговорам.

Со своей стороны, у короля Франции и его дяди, короля Сицилии, заканчивались деньги, а поставки продовольствия все еще были затруднены. Наступал зимний сезон. Как долго смогут ходить корабли между Сицилией и Тунисом? По этой же причине, если всем придется отступить, это должно было быть сделано без промедления, так как большие генуэзские корабли рисковали попасть в шторм, который часто случался в этих местах зимой. И кроме того, что было делать с Тунисом, если бы даже он бы взят? Хронист Гийом де Пюилоран сообщает о спорах среди предводителей армии крестоносцев. Должны ли они провести там зиму, когда запасы на исходе? Должны ли они оставить там гарнизон и двинуться в Святую Землю? Разрушить город? Но даже это заняло бы много времени^[186]. Только Людовик и, возможно, легат знали, чего они хотели, возглавляя крестовый поход в Тунис. Но их больше не было.

Описывая душевное состояние Филиппа III в момент прибытия гонца от халифа с предложением мира, Примат пишет: "Тогда король Франции решил, что он не получит почти никакой выгоды от своего пребывания в этом месте, что он потратит свое время впустую, и что врагов нельзя просто уничтожить, так как они не хотят сражаться с нашими людьми в битве, а ведут себя как собаки, лающие издалека, и преследуют наших людей, и нападают, прежде чем быстро убежать и укрыться в холмах"^[187]. Очевидно, что обе стороны были готовы к достижению соглашения. Переговоры начались тем легче, что король Сицилии, как только прибыл на место, тайно принял посланников от халифа. Контакты должно быть продолжались в течение всего сентября, ведь не зря Карл разбил свой лагерь между лагерем армии крестоносцев и лагерем Аль-Мустансира. Это не должно рассматриваться как свидетельство двуличия с его стороны, а просто как подтверждение того, что он не имел никакого отношения к выбору Туниса как цели крестового похода, и что он, напротив, был естественным посредником, чтобы положить конец этой экспедиции.

В письме, отправленном 18 ноября 1270 года аббату Сен-Дени, Пьер де Конде прямо напомнил, что король Сицилии просил крестоносцев не предпринимать никаких масштабных операций, "по моему мнению, только потому, что между ним и этим королем шли мирные переговоры о дани, которую должен был выплатить король Туниса, как я узнал от рыцаря короля Сицилии, который дважды посылался с этой целью к королю Туниса"^[188]. Пьер де Конде говорит, что переговоры были прерваны неожиданным прибытием Людовика. До этого момента они терпели неудачу из-за чрезвычайных требований Карла Анжуйского. Халиф был готов выплатить задолженность по цензу за годы правления Карла, но последний потребовал в дополнение ценз, за период правления Манфреда, во время которого выплата была приостановлена.

В любом случае, переговоры легко было возобновить, ведь, несомненно, что между Аль-Мустансиром и Карлом Анжуйским происходил обмен посланиями. Король Сицилии передал предложения халифа своему племяннику. Филипп III собрал Совет в своем шатре. В порядке старшинства принцы и бароны изложили свои мнения. Некоторые выступали за продолжение кампании до захвата и полного разрушения Туниса. Вслед за Карлом Анжуйским и Тибо Наваррским, остальные советовали принять предложения халифа и покинуть это место как можно скорее. В итоге Совет согласился с королями Сицилии и Наварры. На самом деле, кажется, что французских баронов было не очень трудно убедить. С другой стороны, рядовым крестоносцам, как мы увидим, было труднее принять заключение мира^[189].

Заключение договора

В четверг 30 октября обе стороны достигли соглашения^[190]. С одной стороны, упоминается только халиф, с другой – короли Франции, Сицилии и Наварры, к которым в конце текста были добавлены те, кто считался главными фигурами в армии крестоносцев: император Константинополя, Балдуин де Куртене, лишенный трона с 1261 года, Альфонс, граф Пуатье, дядя Филиппа III, Ги де Дампьер, граф Фландрии и граф Люксембурга. Можно было ожидать упоминания других имен, таких как брат Филиппа III, граф Алансонский, кузен, граф Артуа, или Иоанн, граф Бретани, но возможно, они не были сочтены достаточно важными – если только они не были против заключения договора? Несколько особый случай представлял собой английский принц Эдуард, который до сих пор в Тунис не прибыл, но который заранее был включен в договор. Одобрение епископов и священников, присутствовавших в армии, также постулировалось, но ни один из них не упоминался по имени. Надо сказать, что большинства из них уже не было в живых: легат Рауль Гроспарми, а также архиепископы Реймсский и Турский были унесены эпидемией в августе.

До нашего времени дошла только та версия договора, которая была скреплена печатью Аль-Мустансира. Но наверняка, существовала версия на латинском или французском языках и короли Сицилии и Наварры, вероятно, получили свои копии. В письме, отправленном из Туниса Пьером де Конде, пункты договора изложены очень подробно, более или менее в том порядке, в котором они существуют в версии для Аль-Мустансира. Это означает, что в лагере крестоносцев циркулировала версия на латыни или французском языке. Хранящийся в Trésor des Chartes (Сокровищнице хартий), ядре Национального архива, договор от октября 1270 года написан на арабском языке, в соответствии с дипломатическими формами, использовавшимися при дворе Саладина и его потомков, Айюбидов. Но он написан на листе пергамента, предоставленном крестоносцами, а печать халифа висит на красных и зеленых шелковых нитях, то есть с соблюдением метода скрепления печатью, использовавшегося в Канцелярии королей из династии Капетингов^[191].

В основном, договор, заключенный на пятнадцать лет, был направлен на восстановление прежнего состояния дел. Его первые положения касаются защиты, которую будут получать подданные халифа, отправляясь в земли, находящиеся под властью христианских королей, и если мусульманин подвергнется там нападению, государи обязались возместить ему все понесенные им убытки. В свою очередь, подданные христианских королей, которые останутся с "командующим правоверных" (таков был один из официальных титулов халифа), должны были пользоваться его защитой. В случае кораблекрушения найденные на берегу товары возвращались их законным владельцам. Священники и монахи могли поклоняться богу и проповедовать публично – предположительно в своих анклавах (fondouks) и только христианам, но это прямо не указано. Далее было несколько моментов, более непосредственно связанных с войной, которая только что произошла между крестоносцами и ифрикийцами. В ближайшее время должны были быть освобождены пленные, взятые обеими сторонами. Христианские короли обязались покинуть Тунис со всеми своими войсками, а их имущество храниться под надзором халифа, пока они не пришлют за ним. Они не должны были принимать в своих владениях врагов халифа. И наоборот, ифрикийцы должны были изгонять тех, кто находится в подданстве христианских королей – в данном случае, в основном, противников Карла Анжуйского, Фадрике Кастильского, Федерико Ланча и их последователей, всех бывших сторонников Манфреда и Конрадина (но этот пункт, введенный королем Сицилии, похоже, так и не был выполнен)^[192].

Наконец, два пункта, которые больше всего поразили умы современников, тоже, были согласованы. Халиф обязался выплатить королям 210.000 унций золота, то есть 525.000 турских ливров, половину сразу, другую половину двумя частями, в День всех святых 1271 года и в День всех святых 1272 года, которые должны были быть выплачены от имени халифа христианским купцам, торгующими в Тунисе. Более того, ценз был восстановлен в пользу короля Сицилии, а его размер был даже удвоен по сравнению с тем, что получал «император», то есть Фридрих II, император и король Сицилии, умерший в 1250 году. И последнее: ценз за пять лет, который халиф задолжал Карлу Анжуйскому, когда тот был королем Сицилии с 1265 года, был ему выплачен, однако нет уверенности, что Карл получил и тот, который не выплачивался в период правления Манфреда.

Жоффруа де Бомону, канцлеру Сицилии, одному из ближайших советников Карла Анжуйского, было поручено принять клятву халифа, которая, вероятно, состоялась уже 31 октября^[193].

Суждение современников

Очевидно, что халиф купил, причем дорогой ценой, уход армии крестоносцев и установление хороших отношений с королем Сицилии. Существует мало свидетельств о том, как мусульмане восприняли известие о заключении договора. Султан Бейбарс, как говорят, написал Аль-Мустансиру письмо с резкими осуждением. Согласно более позднему свидетельству Ибн Хальдуна, халиф ввел налог на население, чтобы возместить расходы, которые он понес, избавляя страну от присутствия крестоносцев и по словам историка, этот налог был выплачен «с готовностью», так как, надо понимать, подданные халифа с облегчением восприняли уход христианской армии^[194].

С другой стороны, в лагере крестоносцев было много тех, кто резко критиковал соглашение, заключенное с халифом. По словам Примата, рядовой состав армии сожалел о добыче, которую он мог бы получить при захвате Туниса. Будучи ярым сторонником Карла Анжуйского, Примат высоко оценил договор о мире и отверг любые подозрения в адрес своего героя. Он едва признает, что король Сицилии уже давно поддерживал контакты с халифом, поскольку тот, как он указывает, был его данником – однако, если быть точным, Аль-Мустансир стал им только после переговоров осенью 1270 года^[195].

Возможно, спор принял менее прозаический оборот, чем простое сожаление о добыче. По словам тулузского поэта Гийома Анелье, архиепископ Нарбонский даже проповедовал в лагере против заключения договора, "на том основании, что продавался крест, / и договор был позорным, / потому что за гроши отдавался крест Христа, / от чего все христианство угодит а ад"^[196]. Если прелат действительно обличал договор, то, вероятно, не потому, что ему было жаль, что он не сможет принять участие в разграблении столицы халифа, скорее, он считал, что крестоносцы должны идти до конца, без какого-либо возможного компромисса с мусульманами, и уж точно не позволять им купить свой уход. В любом случае, похоже, что популярность Карла Анжуйского в лагере крестоносцев, которая была очень сильна в момент его прибытия, затем значительно снизилась. По словам Гийома де Нанжи, «крестоносцы использовали в своих разговорах окольные выражения и обидные аллюзии, чтобы пожаловаться на короля Сицилии. Они часто повторяли, что хитрость победила замыслы мудрого Ахитофела (в Библии – советника царя Давида), имея в виду, что поспешно заключенный договор с королем Туниса оказался приемлем, как только король Карл стал уверен в восстановлении дани, причитающейся Сицилии от Тунисского королевства». Итальянский хронист Саба Маласпина, Estoire d'Éraclès (История Ираклия), хроника, написанная в Святой Земле, а также лимузенский хронист Пьер Кораль, явно ставят под сомнение жадность христианских королей, и особенно короля Сицилии^[197]. Нет сомнений в том, что Карл Анжуйский покинул Тунис более богатым, чем прибыл туда. Но разве заключение мира с халифом Туниса не было единственным выходом из ловушки, в которую Людовик загнал армию крестоносцев?

8

Возвращение

За заключением договора последовало своего рода братание, что было довольно удивительно, учитывая тяжелые бои, продолжавшиеся между двумя сторонами в течение четырех месяцев. Некоторые ифрикийцы посещали лагерь крестоносцев, и Примат с удовлетворением отмечает их изумление качеством лошадей и снаряжения французских воинов. Также состоялся обмен информацией о достижениях каждой из сторон. Так крестоносцы узнали о подвигах, совершенных 4 сентября несколькими храбрыми рыцарями, маршалом Рено де Пресиньи и Гуго и Ги де Буссэ, которые были отрезаны от остальной армии песчаной бурей. Они дорого продали свои жизни, прежде чем уступили числу врагов. Похоже, что ифрикийцы понимали, как удовлетворить гордость и, возможно, даже тщеславие французов^[198].

У крестоносцев больше не было причин задерживаться в Тунисе. Людовик и легат, вероятно, единственные два человека, которые верили в актуальность нападения на Тунис, были мертвы. Регенты, аббат Сен-Дени и сеньор де Нель, призывали нового короля вернуться в свое королевство. В лагере снова возникла угроза эпидемии, а снабжение по-прежнему было затруднено, хотя крестоносцы теперь могли покупать продовольствие у ифрикийцев. Пора было сворачиваться и уезжать, но куда? В Святую Землю, что, несомненно, было главной целью Людовик? Пьер де Конде в письме, которое он написал аббату Сен-Дени 18 ноября, сообщает о колебаниях крестоносцев. По его словам, предполагалось, что часть армии с графом Пуатье и Пьером ле Шамбелланом отправится в Святую Землю, а остальные последуют за королем Сицилии против императора Михаила Палеолога – версия, которая, безусловно, удовлетворила бы Карла Анжуйского, и которая, прежде всего, подтверждала приоритет, отдаваемый королем Сицилии его планам на Константинополь. Филипп III, со своей стороны, отправился бы прямо во Францию с останками своего отца. По словам Примата, молодой король буквально разрывался между своим обетом помочь Святой Земле, тяжелыми условиями, в которых оказалась армия крестоносцев, и спасением королевства Франция, королем которого он теперь являлся. Не без колебаний и по совету своих дядей и баронов Филипп действительно решил вернуться в свое королевство после остановки на Сицилии. По словам анонимного хрониста, король Франции, после того как он, следуя совету своего дяди и отчасти под влиянием своей жены, заключил мир с халифом Туниса, хотел вернуться во Францию, чтобы короноваться. Чтобы это возвращение не было истолковано как отречение от креста, короли и бароны крестоносцев дали торжественную клятву, что при первой же возможности отправятся в Святую Землю, но они прекрасно понимали, что будут сурово осуждены на родине, и, по сути, клятва ничего не изменила^[199].

10 ноября принц Эдуард, которого тщетно прождали несколько месяцев, наконец, высадился на побережье Туниса. Выйдя из Дувра 20 августа, он пересек все королевство Франция и прибыл в Эг-Морт 29 сентября, а 4 октября он отправился в путь по морю, чтобы через пять недель присоединиться к армии. В лагере крестоносцев, где новости распространялись через официальных гонцов и купцов, люди начали интересоваться, что замышляют англичане. 21 августа Пьер де Конде написал из лагеря Матье де Вандому, аббату Сен-Дени, что распространились слухи о том, что принц Эдуард находится в Эг-Морт (на самом деле он только что покинул Дувр), и что он ждет только благоприятной погоды, чтобы присоединиться к армии крестоносцев. Но говорят также, продолжает Пьер де Конде, что он встречался с королями Кастилии и Португалии. Неясно, какова была цель этой таинственной конференции, но, похоже, что в армии крестоносцев принцу Эдуарду не особенно доверяли. Понятно, что встреча была напряженной. Измученные пребыванием в Тунисе и полные подозрений по отношению к принцу, крестоносцы были встревожены его задержкой, в то время как последний был расстроен договором, который только что был заключен с халифом и в пунктах которого он был упомянут, без согласия с ним^[200].

^{Карта 4. Обратный путь из Карфагена в Сен-Дени}

Отъезд и шторм

8 ноября Карл Анжуйский приказал своим офицерам на Сицилии подготовить порт Трапани и собрать большое количество продовольствия, так как крестоносцы должны были встретить Рождество на Сицилии. Во вторник днем, 18 ноября, Филипп III и бароны добрались до своих кораблей. Посадка на корабли была завершена на следующий день под охраной отряда под командованием коннетабля, одного из маршалов и Пьера ле Шамбеллана. Опасности почти не было, так как халиф направил часть своих войск, христиан и мусульман, для защиты отхода армии крестоносцев от возможных нападений, а точнее, без сомнения, от попыток разграбления лагеря. Король Сицилии остался, чтобы собрать отставших. Крестоносцы оставили большое количество осадных машин: 90, согласно Ибн Хальдуну. Карл Анжуйский забрал их позже, а халиф, похоже, тщательно охранял их, так как последние из них были вывезены только в 1272 году^[201].

В четверг 20 ноября король Франции отдал приказал на отплытие. На следующий день Карл Анжуйский на быстроходной галере прибыл в Трапани, расположенный в 250 километрах от Туниса. Филипп III присоединился к нему только в субботу, около полудня. Во время перехода не удалось избежать неприятностей. В воскресенье 23 ноября сильный шторм, продолжавшийся два дня и одну ночь, привел к гибели восемнадцати больших кораблей, которые, по выражению Пьера де Конде "затонули, как камни". В результате катастрофы утонуло около 4.000 человек. С корабля епископа Лангрского, на борту которого находилось несколько сотен человек, только прелату Ги Женевскому и одному из оруженосцев удалось добраться до берега. Большое количество малых судов, перевозивших лошадей или припасы, также пошли ко дну^[202].

Неизвестно, восприняли ли крестоносцы и паломники, возвращавшиеся из Туниса, пережив сражения и эпидемию, это новое несчастье как божественное наказание. В письме, которое Пьер де Конде отправил приору Аржантея, он старался не представлять ситуацию в таком свете. Но многие современники без труда поняли, что произошло. Уничтожение флота было проявлением Божьего гнева за заключении договора с халифом Туниса. Тулузский поэт Гийом Анелье хорошо отражает это настроение:

Печально известный крестовы поход распался,

Оказавшись вершиной греха и предательства

За что пришло на участников проклятие Божие

И когда они плыли в Трапани, корабли и весла

Были разбиты и поломаны яростным ветром

Из-за этого в порт добрались немногие

А много людей погибло, и было бы правильно

Если бы все они сгинули.

Анелье был далеко не единственным, кто видел в этой катастрофе вмешательство Провидения. Согласно Annales de Gênes (Анналам Генуи), корабли с Эдуардом и его свитой были пощажены, потому что принц отказался от золота агарян (арабов). Поэт Бодуэн де Конде, писавший вскоре после этого события, придерживался того же мнения, интерпретируя бурю как справедливое наказание за жадность крестоносцев, принявших «великое сокровище» от врагов. Приближенный к королевскому двору хронист без колебаний пишет, через несколько лет после этого события, что крестоносцы «остановились в порту Трапани на Сицилии, где по воле Бога, которому это возвращение было не угодно, случилось так, что на море поднялась сильная буря». Даже Примат, хронист Сен-Дени, рассказывает, что корабль французского короля порвал швартовы в результате шторма, и его отнесло в Тунис, откуда халиф приказал отправить его обратно на Сицилию. Эта история вряд ли правдива, но акцент Примата на ней показателен. Как это можно рассматривать иначе, как не скрытое осуждение?^[203]

Конец крестового похода

Катастрофа при Трапани сделала невозможным возобновление кампании весной. Возобновив клятву, данную в лагере под Карфагеном, короли и бароны поклялись встретиться снова через три года, в день Святой Марии Магдалины (22 июля 1274 года), готовыми отправиться в Святую Землю. На самом деле, клятва была весьма условной, так как в ней оговаривалось, что только если король Франции пойдет в поход лично, то и остальные присоединятся к нему. Принц Эдуард предусмотрительно перечислил все условия, при которых он мог бы отказаться от участия в походе: если новый Папа (которого еще предстояло избрать) запретит ему уезжать, если он сам будет болен, если умрет его отец, король Генрих III, и если в Англии начнется гражданская война. Но, несмотря на все эти оговорки, Эдуард, перезимовав на Сицилии, весной 1271 года отправился в Святую Землю, где он оставался с английским контингентом и несколькими французскими рыцарями до сентября 1272 года^[204].

Во вторник 25 ноября крестоносцы принесли торжественную клятву. После четырех месяцев тунисской кампании выжившие после шторма остались на две недели в Трапани, чтобы отдохнуть. Несмотря на потери, их все равно было слишком много, чтобы разместиться в городе, поэтому пришлось рассредоточиться по окрестностям. Карл Анжуйский приказал доставить необходимые припасы, и даже подарил своему племяннику дорогого коня. Так как Филипп III был озабочен пополнением походной казны, то 1 декабря король Сицилии приказал своим офицерам в Мессине отчеканить 400 золотых марок от имени короля Франции. При отъезде с Сицилии представлялось целесообразным избавиться от запасов пшеницы, которые армия крестоносцев привезла из Туниса, и 21 декабря из Палермо король Сицилии уполномочил двух слуг короля Франции продать эту пшеницу без уплаты пошлин, которые обычно взимались при такого рода сделках^[205].

Однако испытания крестоносцев еще не закончились, и траурная атмосфера, которая, должно быть, царила в армии крестоносцев, вряд ли была совместима с празднованиями, о которых упоминает хроника во время перехода через Сицилийское королевство. 4 декабря, в Трапани, Тибо, король Наварры и граф Шампани, скончался от лихорадки, которую он подхватил в Карфагене, а его жена Изабелла, старшая дочь Людовика, умерла в Марселе несколько месяцев спустя, 23 апреля 1271 года^[206]. После смерти короля Наварры армия крестоносцев – или то, что от нее осталось – смогла, около 7 декабря, двинуться в путь. Одна часть, с королем Франции, отправилась по суше в Палермо, примерно в 70 километрах от Трапани, в то время как другая часть армии добралась до города по морю. Вероятно, это был способ распределения бремени снабжения тысяч людей и лошадей и несомненно, именно громоздкое снаряжение перевозилось по морю, как предполагает Гийом де Нанжи^[207].

Альфонс, граф Пуатье, решил перезимовать в южной Италии, а следующей весной отправиться в Святую Землю. Очевидно, он был очень решительно настроен пересечь Средиземное море, хотя его брат Карл пытался его отговорить. Учитывая его решимость, король Сицилии все же предоставил ему Адама Фуррье, одного из своих верных сторонников, в качестве проводника, который должен был позаботиться о переходе контингента графа Пуатье с Сицилии на континент. Но Альфонс умер в августе 1271 года, не успев исполнить свой обет. Вскоре после его смерти умерла и его жена Жанна, дочь Раймунда VII Тулузского. Эта двойная смерть передала их огромные владения в руки их наследника, короля Франции Филиппа III, который поспешил завладеть ими^[208].

Тем временем, все еще находясь на Сицилии, Филипп III передвигался короткими переходами. Прибыв в Палермо, он оставался там две недели. Принятый в древней столице нормандского королевства "с великой честью и радостью", он воспользовался своим пребыванием, чтобы посетить близлежащее аббатство Монреале, куда несколькими неделями ранее были доставлены сердце и внутренности его отца. После смерти Людовика, как уже было сказано, Карл Анжуйский выпросил у своего племянника эти драгоценные реликвии. Когда крестоносцы проходили через Монреале, там уже вовсю совершались чудеса^[209].

Далее Филипп отправился в Никозию, находившуюся примерно в 100 километрах от Палермо, а затем добрался до Мессины, где пробыл несколько дней. В первых числах января он пересек пролив, который тогда называли Phare de Messine (Мессинский маяк), и высадился на континенте, в Реджо. Карл сделал все возможное, чтобы облегчить проход армии крестоносцев, приказав своим офицерам в Мессине собрать необходимые корабли^[210]. Однако, по неизвестным нам причинам, сам Карл оставался на острове еще несколько дней. 14 января 1271 года он все еще находился в Мессине, когда напомнил своим офицерам, что они должны пропустить крестоносцев без взимания пошлин, предусмотренных законами Сицилийского королевства. В приказе Карла Анжуйского были подробно расписаны свиты главных лиц армии: король Франции имел при себе 500 лошадей, королева Франции – 153, а брат короля, Пьер, граф Алансонский, – 150. В последующие дни Карл отдал аналогичные распоряжения относительно лошадей и мулов графов Фландрии и Суассона, но ему пришлось отдать специальное распоряжение о возмещении графу Сен-Поль, своему кузену, 15 турских ливров, которые тот должен был заплатить стражникам Phare de Messine за проезд своих лошадей. Свита графа Фландрии и его сына Роберта де Бетюна была очень большой и насчитывала почти 500 лошадей. У графов Суассона и Руси было 98 и 58 лошадей соответственно, примерно столько же сколько у коннетабля Франции – 55. Все эти несколько сотен лошадей участвовали в кампании в Тунисе. Это было все, что осталось от кавалерии крестоносцев? Или они были куплены на Сицилии, где существовали знаменитые конные заводы?^[211]

Даты приказов, которые король Сицилии адресовал своим офицерам, позволяют предположить, что армия крестоносцев была разделена на несколько частей, которые двигались следуя друг за другом на одних и тех же этапах или выбирая разные маршруты. Как показывают достаточно хорошо сохранившиеся счета его двора, относящиеся к экспедиции в Тунис, Ги де Дампьер, граф Фландрии, не следовал точно по тому же маршруту, что и Филипп III. Хронист Салимбене де Адам Пармский прямо говорит, что граф Фландрский оставался в Реджо со своими людьми еще неделю после отъезда французского короля^[212].

Прибыв на континент, Филипп III продолжил свой путь на север через Калабрию. Оставшись на Сицилии, Карл Анжуйский передал свои полномочия на континенте герцогу Бургундскому Гуго IV, деду своей жены, который прибыл несколькими месяцами ранее, чтобы поддержать его усилия по умиротворению королевства. Все это оставалось делами семейными, поскольку герцог Бургундский был великим вассалом короля Франции, а другая из его внучек вышла замуж за Жана Тристана, брата Филиппа III. В связи с этим герцог Бургундский приказал юстициарам Базиликаты, Отранто, Бари и Беневенто отремонтировать мосты и дороги в своих округах, подготовить необходимые припасы для короля Франции и его свиты и оказать им теплый прием, чтобы поддержать честь короля Сицилии. В своем письме герцогу Бургундскому Карл Анжуйский сообщил, что он отправится в путь не позднее следующего понедельника, то есть 19 января, чтобы присоединиться к своему племяннику королю Франции. Поскольку Калабрия в это время года была пустынна, Карл посоветовал герцогу Бургундскому сопроводить короля Франции в Таранто. Однако не похоже, что французский король сделал это крюк^[213].

На самом деле Филипп III проехал через Монтелеоне, Никастро и Мартирано, прежде чем прибыть в Козенцу. По словам Примата, каждый этап пути длился всего одни сутки. Возможно, потому что трудно было найти припасы, а возможно, потому что крестоносцы просто торопились попасть домой после и без того долгого путешествия. Армия прибыла в Козенцу в воскресенье 11 января. До или после Козенцы, по-видимому, около Мартирано, при переправе через реку, королева Изабелла Арагонская, беременная жена Филиппа III, упала с лошади и получила тяжелые травмы. Перед смертью она родила мертворожденного ребенка. Изабелла, "больная телом, но здравая умом" (infirma corpore, sana tamen mente), успела составить завещание, датированное 19 января. Говорят, что горе короля было так велико, что окружающие опасались за его жизнь. В последующие годы он приказал построить гробницу в Козенце, куда поместили сердце и внутренности королевы, но ее кости были доставлены в Сен-Дени. Комментируя этот эпизод, Пьер де Конде добавил, что мало кто, как в армии, так и в семье короля, был пощажен смертью. Через несколько недель, 21 февраля 1271 года, Пьер ле Шамбеллан, несомненно, самый близкий советник Людовика, также умер, хотя обстоятельства его смерти неизвестны^[214].

30 января, после этой новой трагедии, тот же Пьер де Конде закончил письмо, которое он написал приору Аржантея, заявив, что армия может вернуться во Францию к Пятидесятнице. Далее путь крестоносцев пролегал через Фоджу, Трою и Беневенто, в Апулии, затем, через Капую и Сан-Джермано, у подножия Монте-Кассино, и, наконец, через Чепрано, в Кампании. Крестоносцы могли находиться в Капуе 25 февраля, поскольку именно в этот день и в этом городе Карл Анжуйский объявил своим подданным о своем намерении посетить вместе с племянником в Римскую курию и назначил своего старшего сына, принца Салерно, лейтенантом континентальной части королевства на время своего отсутствия. Неизвестно, где и когда Карл присоединился к своему племяннику. Любопытно, что нет уверенности в том, что крестоносцы останавливались в Неаполе, столице королевства^[215].