Текст книги "Последний крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Ксавье Элари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Остановка в Ферентино предшествовала прибытию в Рим, где Филипп III "посетил апостолов", то есть побывал у мощей Святого Петра в Ватиканской базилике и Святого Павла в церкви Святого Павла за стенами. Перед прибытием в Рим армия крестоносцев прошла через Ананьи, где между людьми короля Франции и жителями вспыхнула драка, о которой сохранилось мало сведений^[216]. Курия покинула Рим, чтобы обосноваться дальше на севере, в Витербо, где климат был лучше. После смерти Климента IV, в ноябре 1268 года, кардиналы так еще и не смогли договориться об выборе нового Папы. Часть 1270 года власти Витербо продержали их взаперти во дворце, крыша которого была частично разобрана. Но ничего не помогло. Прибыв в Витербо во время Великого поста, возможно, 9 марта, Филипп III слушал выступления кардиналов, а его дядя, король Сицилии, который был очень заинтересован в этих выборах как вассал Святого Престола и властелин итальянской политики, конечно же, сопровождал своего племянника. Поцеловав каждого из кардиналов в знак мира, король Франции призвал их принять поскорее решение. 14 марта король смог объявить своим заместителям, аббату Сен-Дени и сеньору де Нель, что он посетил кардиналов и умолял их избрать Церкви главу. Тем не менее, кардиналы только 1 сентября 1271 года избрали Папой Теобальдо Висконти, принявшего имя Григорий X. Этот архидиакон из Льежа ранее планировал присоединиться к крестовому походу Людовика, но его подготовка слишком затянулась. Наконец, весной 1271 года он все таки отправился в Святую Землю с принцем Эдуардом, а когда кардиналы выбрали его Папой, он все еще остался в Акко^[217].

13 марта, когда крестоносцы собрались во всех церквях города, чтобы послушать мессу, Ги де Монфор, молодой французский сеньор, убил Генриха, двоюродного брата принца Эдуарда. Этот Генрих был сыном Ричарда Корнуоллского, брата английского короля Генриха III. Ричард некоторое время претендовал на титул "короля римлян", что было эквивалентно титулу "короля Германии", поэтому его сына Генриха принято называть Алеманским. Генрих сопровождал своего кузена принца Эдуарда в Тунис. По какой-то причине он решил не зимовать с Эдуардом на Сицилии, а вернуться в Англию вслед за армией крестоносцев. В 1260-х годах Англия находилась в глубоком политическом кризисе, а английские бароны во главе с Симоном де Монфором, сыном предводителя Альбигойского крестового похода, находились в яростной оппозиции к королю Генриху III и его сыну принцу Эдуарду. После многих успехов и неудач Симон был побежден и убит в битве при Ившеме, а его тело ужасно изуродовано. Его сыновья Ги и Симон смогли бежать и нашли убежище у Карла Анжуйского, который всегда приветствовал молодых господ, искавших приключений. Эти два молодых человека не забыли смерть своего отца и надругательства над его телом. В Витербо Карла Анжуйского встретил его викарий, то есть его представитель, в Тоскане не кто иной, как Ги де Монфор. Последний узнав о присутствии Генриха Алеманского, увидел в этом возможность отомстить и не проявил милосердия, даже когда его жертва искала спасения у алтаря. Ги заколол английского принца до смерти, после чего скрылся. Сначала его неохотно искали люди Карла Анжуйского, но потом он быстро вернул себе в расположение последнего^[218].

Вполне вероятно, что Филипп III был в ужасе от убийства, совершенного почти в его присутствии, во время или после мессы. В хронике города Пьяченца говорится, что "король Филипп оплакивал и был опечален этой смертью, так как это был его кузен, и он не мог осуществить месть". В той же хронике говорится, что Эдуард "рекомендовал" Генриха Филиппу, то есть передал его под его защиту и ответственность. Это не исключено, так как уже на следующий день король Франции написал Ричарду Корнуоллскому письмо, в котором сообщил ему о смерти сына и попросил не возлагать на него ответственность за эту трагедию. В напряженной обстановке, вызванной задержкой приезда принца Эдуарда, убийство Генриха Алеманского еще больше усугубило сложные отношения между королевскими семьями Франции и Англии, которые, тем не менее, были очень близки по кровным узам. Крестовый поход продолжал собирать кровавою жатву^[219].

Великие итальянские города

Покинув Витербо, Филипп продолжил свое путешествие по Тоскане через Монтефьясконе, Орвието, Монтеварки, а затем Флоренцию. В Монтефьясконе 18 марта Карл Анжуйский заявил, что его племянник, король Франции, получит оммаж от его жены, Маргариты Бургундской, за земли, которыми она владеет от него в королевстве Франция, а Филипп III освободил самого Карла от принесения оммажа за эти же земли. Именно после Монтефьясконе короли Франции и Сицилии расстались. Перед тем как покинуть их, Карл Анжуйский сделал новые подарки своему племяннику и французским рыцарям – по крайней мере, это была одна из причин, по которой перед его подданными оправдывались взимание нового налога^[220].

Затем король останавливался в Болонье, Модене, Реджо-нель-Эмилия и Парме. В Реджо Филипп III был принят в доме епископа города, Гильельмо Фольяно. Францисканский хронист Салимбене де Адам упоминает о двух чудесах, совершенных у мощей Людовика. Первый случай произошел в Реджо, где один горожанин был избавлен от мучившей его подагры. Затем, в Парме, молодая девушка была излечена от опухоли, которая был на ее руке в течение многих лет. Салимбене, несомненно, получил эту информацию от епископа Сполето. Позже сам епископ Сполето займется расследованием чудес, приписываемых Людовику. Он рассказал Салимбене, что по возвращении из Франции он проезжал через Реджо и собрал 74 документально подтвержденных свидетельства произошедших чудес. Упоминание о этих же двух чудесах, о которых сообщает Салимбене, можно найти у Гийома де Сен-Патюса, который черпал свои сведения из официального расследования^[221].

Пребывание в Парме послужило поводом для еще одного эпизода, несомненно, достаточно неожиданного, чтобы о нем упомянула местная хроника. Филипп III выплатил компенсацию жителям Калерно, расположенного между Реджо-нель-Эмилия и Пармой, "по собственной воле". Пятнадцать домов там были фактически сожжены людьми французского короля и последний оплатил их восстановление^[222].

С другой стороны, согласно местной хронике, Филипп III не пошел через Пьяченцу из-за войн, которые опустошали город, и потому что опасался коммуны Павии – но больше об этом ничего не известно. Затем король переправился через реку По и вошел в Кремону, где 5 апреля отпраздновал Пасху. По словам Примата, прием там был довольно прохладным. Королевские камердинеры, которым было поручено заранее подготовить жилье для короля и крестоносцев, попросили власти города предоставить им место для ночлега. Но их просьба была отклонена, поэтому король нашел прибежище в монастыре Миноритов. Затем делегация городских властей явилась с извинениями и король простил их дурные манеры. Тем не менее, эпизод любопытен тем, что показывает конкретные условия путешествия армии крестоносцев, или того, что от нее осталось. От города к городу раз за разом приходилось договариваться о въезде, пребывании и снабжении нескольких сотен человек и несомненно, власти каждого города сообщали друг другу новости о продвижении этой армии, которой они, возможно, немного опасались. В хронике одного из городов, через которые проезжал король, отмечается, что его свита насчитывала 600 лошадей и около 400 рыцарей, и с ним были останки его отца, брата, жены, короля Наварры, Генриха Алеманского, а также всех баронов, графов и маркизов, погибших в "армии под Карфагеном". В другой хронике говорится, что ларцы с костями его отца, брата и жены везли с большим уважением. Можно представить себе, как колонна короля Франции, узнаваемая по знаменам с флер-де-лис, въезжает в каждый город, следуя за лошадьми, везущими ларцы с костями, через толпы собравшихся по этому поводу жителей. На ночью эти ларцы помещались в церквях, а в Реджо, даже в кафедральном соборе. Для всех, как итальянцев, так и французов, они уже были реликвиями, а ларец с ними – святыней. Все стремились подойти поближе и прикоснуться к нему^[223].

После остановки в Сончино король добрался до Милана. В столице Ломбардии крестоносцев приняли очень хорошо. Посланная властями процессия встретила французского короля на подъезде к городу. В ратуше Филиппу предложили в подарок двенадцать богато снаряженных коней и попросили взять город под свое покровительство. Но король мудро попросил одного из своих духовных лиц, магистра Фулька де Лаона, ответить, что он благодарит миланцев, но не может принять ни коней, ни честь, которую они ему оказали. Последние, по словам Примата, были удовлетворены комплиментами, адресованными им советником короля. На самом деле, ответ Филиппа III был именно таким, какого они ожидали^[224].

Переход через Альпы

Когда армия отошла от Милана, маркиз Монферратский вышел ей навстречу и предоставил себя в распоряжение Филиппа III. В его компании путешествие продолжается через Аббиатеграссо, Верчелли и Сузу. В Верчелли король остановился на два дня, затем на три в Сузе, чтобы отдохнуть перед переходом через Альпы, «с большим трудом и сложностью» через перевал Мон-Сени. На другой стороне гор он остановился в Ланс-ле-Бур. В рассказе о замке Монмельян упоминается о том, что на встречу с Филиппом III был отправлен бальи де Морьенн, офицер графа Савойского. В Шамбери и Эгбеле, согласно рассказа кастеляна Шамбери, королю Франции, «который только что вернулся из Туниса» были преподнесены обычные дары, на этот раз рыба и вино. Вероятно, сам граф Савойский, Филипп, бывший архиепископ Лиона, принимал короля и баронов, хотя, следует отметить, что графство Савойское тогда еще не было частью королевства Франция^[225].

Из Савойи Филипп III вскоре прибыл в Лион. После того, как в предыдущем году Людовик попытался примирить каноников и горожан, ситуация там едва ли улучшилась. В городе даже было запрещено проводить мессы и совершать таинства. Но во время прохождения крестоносцев и провоз костей Людовика запрет был приостановлен – еще одно доказательство эмоций, вызванных прибытием крестоносцев^[226].

После отъезда из Лиона Филипп III уже находился в своем королевстве. В Бургундии он останавливался в Шалон-сюр-Сон и Маконе, а также в Эзе-ле-Дюк и Клюни, где он был 6 мая 1271 года. В клюнийском аббатстве он попросил доминиканцев помолиться за его отца, жену, брата и сестру, а также за ее мужа, короля Наварры. В Шампани король останавливался в Труа и Провене. Именно в этом городе он похоронил останки Тибо Наваррского, в монастыре Бедных Клариссинок, который тот основал за некоторое время до своего отъезда в Эг-Морт.

После Провена Филипп III прибыл в деревню Пти-Пари. Для Примата это был момент, когда король вступил в этот "столь желанный район Франции", то есть, в Иль-де-Франс, сердце его домена и королевства^[227].

Похороны Людовика

Услышав, что король приближается к Парижу, горожане отправились встречать к его к Кретею. Во главе процессии шли главы городских гильдий, поскольку им предстояло обсудить с королем дело чрезвычайной важности: ссору из-за земельного участка возле ворот Бодуайе. Для Филиппа III это было началом повседневных дел, которые ему теперь предстояло улаживать.

Вскоре королевская процессия въехала в столицу, встречаемая собравшейся в печали толпой, как говорит Примат. Окончание путешествия было символически отмечено религиозными церемониями. Сначала в Париже, в соборе Нотр-Дам и Сент-Шапель, в четверг 21 мая 1271 года. Затем, на следующий день, "с огромной торжественностью", в церкви аббатства Сен-Дени Филипп III предал останки своего отца земле и отслужил заупокойную мессу. Монахи в процессии, "в коптах, со свечами и большим светильником", вышли навстречу королевской свите. Смешной и немного нелепый эпизод ознаменовал начало церемонии. Монахи отказались открыть ворота монастыря, пока архиепископ Санский и епископ Парижский не удалятся, опасаясь, что эти два прелата воспользуются своим присутствием, чтобы попрать привилегии, которыми пользовалось аббатство в своем подчинении только Папе. В результате оба прелата были вынуждены остаться вне юрисдикции могущественного аббатства. Останки Людовика были захоронены, а у подножия его могилы были помещены останки Пьера ле Шамбеллана, одного из его ближайших советников. Как камергер короля, он должен был спать возле короля, чтобы присматривать за ним и сохранил эту привилегию и после смерти^[228].

Все, что оставалось сделать Филиппу III, – это короноваться. 15 августа 1271 года, в праздник Успения Девы Марии, король отправился в Реймс, чтобы быть помазанным на царство епископом Суассона, так как архиепископ Реймса умер в Тунисе, а его преемник еще не был назначен^[229].

Чудеса, совершенные Людовиком

Ко всему этому следует добавить сверхъестественную атмосферу, в которую армия крестоносцев была погружена с момента своего ухода из Туниса. Трагедия следовала за трагедией, от Трапани до Витербо, но мощи Людовика пробуждали пыл верующих и умножали чудеса.

В день похорон Людовика в Сен-Дени слепая женщина внезапно прозрела. Среди присутствующих на церемонии похорон был мэтр Дюдон, каноник Парижа, один из врачей Людовика, который проделал весь путь из Туниса вместе с армией. В последующие дни Дюдон последовал за Филиппом III в его резиденцию в Сен-Жермен-ан-Ле. В день Пятидесятницы, который выпал на 24 мая, он заболел. На следующий день он с большим трудом вернулся в Париж и в отчаянии пошел помолиться у гробницы Людовика. Последний предстал пред ним наяву и мэтр Дюдон был исцелен. Позже он объяснил, что причиной его болезни было то, что он не выполнил обет, который дал, находясь в Тунисе, где торжественно пообещал совершить паломничество к Святому Николаю в Бари, но, несмотря на то, что на обратном он был недалеко от города, он не выполнил свой обет, и вот к счастью, его бывший господин смог вылечить его от поразившей его болезни.

Некий Гийо, известный как ле Потентье, из Варангебека, в епархии Кутанс, страдал от нескольких гнойных язв на правой ноге. Врачи предлагали ему операцию, а первое паломничество к Святому Элигию в Нуайон не принесло облегчения, но когда он узнал, что мощи Людовика на один день будут помещены в Сент-Шапель, а на следующий день перенесены в Сен-Дени, он поспешил в церковь, но вход во дворец был перекрыт. После того как мощи были захоронены в Сен-Дени, он отправился туда опираясь на свой potences (т. е. на костыль, из-за которого он и получил свое прозвище). У гробницы он собрал немного пыли и прикладывал ее к ранам на ноге. Когда он вернулся в город, то почувствовал себя намного легче: ему больше не нужен был костыль, раны закрылись, а для ходьбы стало достаточно трости. Исцеление не было полностью завершено, но оно все же было зафиксировано.

Чудеса начались очень рано, уже в сентябре 1270 года. В Париже, вероятно, в конце месяца, одной женщине было видение: Людовик в ореоле света, облаченный в пурпурную мантию, входит в Сент-Шапель, за ним следует множество людей, затем он склоняется над алтарем с сложенными руками, а рядом с ним находится сын короля, Жан Тристан. Как только это видение прошло, муж этой женщины, слуга королевского двора в Париже, сообщил ей новость о смерти короля и Жана. Как следует понимать, женщина видела Людовика и всех крестоносцев, погибших вместе с ним, в процессии мучеников, идущих в рай.

Еще более впечатляющими являются чудесные исцеления, которыми отмечен перенос внутренностей и сердца Людовика из Туниса на Сицилию, в аббатство Монреале, в начале сентября 1270 года. Сидя у подножия креста на перекрестке дорог, рыцарь увидел проходящую процессию. Заинтригованный знаменами с флер-де-лис, украшающими повозки, он спросил, что они везут в таком большом экипаже. Получив ответ, он предложил переночевать в его усадьбе. Прежде чем последовать за Карлом Анжуйским на завоевание Сицилии и получить от победителя вотчину, он участвовал в крестовом походе в Египет и во время удач и неудач кампании он должен был если не знать короля Франции, то хотя бы мельком видеть его. Так случилось, что с его женой случилась какая-то неприятность во время беременности и она вот уже три дня не могла говорить. На следующее утро, когда процессия снова отправилась в путь, женщина внезапно обрела дар речи и попросила отнести ее в комнату, где ночью находился ларец с королевскими останками. Как только она оказалась там, она сразу родила, да еще и сына!

Аббат Монреале тяжело заболел и из-за этого был вынужден оставить свой пост, но он остался в своем монастыре. Когда процессия прибыла в аббатство, он добился от своего преемника, разрешения совершить заупокойную мессу за душу Людовика. Затем ларец с мощами поместили в яму, вырытую в полу церкви и по мере того, как он погружался эту яму, бывший аббат внезапно почувствовал облегчение. Как только об этих двух чудесах стало известно, они привлекли в Монреале всех больных острова. Так, письмо, отправленное Тибо, королем Наварры, кардиналу Эду де Шатору, 24 сентября 1270 года, указывает на то, что вокруг останков французского короля уже совершались чудеса.

То же самое относится и к маршруту, пройденному королевской армией через Сицилию, Италию и Францию. Как уже упоминалось, Салимбене де Адам сообщил о чудесах в Реджо, а затем в Парме. В Лионе молодой глухонемой, которого на время приютили в отеле графа Осера, был оттуда изгнан служанкой и присоединился к процессии с мощами Людовика, которая в то время проходила через город. Он последовал за ней в Сен-Дени, живя, без сомнения, как и многие другие, на милостыню от короля и окружающих его дворян и оказывая взамен небольшие услуги. Когда король покинул Сен-Дени, молодой человек несколько дней жил на милостыню монахов. У гробницы Людовика он лишь подражал паломникам, прибывшим ее посетить. Внезапно, "пораженный и потрясенный", он услышал первые в своей жизни звуки и вскоре его стали учить говорить, при необходимости поколачивая, "как бьют детей в школе, когда они не знают уроков". До сих пор у него не было имени, но человек, приютивший его, когда он был глухонемым, сказал ему: "Я хочу, чтобы тебя звали Людовик в честь Людовика, короля Франции, который тебя исцелил".

В Кретее, недалеко от Парижа, королевскую процессию ожидала женщина из Бургундии. Она пришла с ребенком, обезображенным двумя опухолями на лице. Когда прибыли мощи Людовика, она прибилась к процессии и просила, чтобы ее сыну позволили прикоснуться к ним. Один из сержантов короля взял ребенка на руки и поднес к святыне. Гной из опухолей на лице ребенка немедленно вышел, и и он тут же выздоровел^[230].

Впоследствии, когда мощи Людовика были захоронены в Сен-Дени, его гробница стала центром настоящего паломничества. "Почитая эту гробницу, – говорит Жоффруа де Болье, – многие, пораженные различными и разнообразными болезнями, исцелились благодаря заслугам Святого короля". В течение нескольких недель после похорон по меньшей мере пятнадцать чудесных исцелений были приписаны заступничеству Людовика – то есть они были признаны прелатами, которым Папа поручил провести расследование добродетелей французского короля, а до этого они были тщательно записаны монахами. С самого начала аббат Матье де Вандом не пренебрег тем, чтобы установить при гробнице смотрителя, который также должен был отмечать чудесные исцеления, свидетелем которых он становился^[231].

Эта длинная череда чудес и атмосфера ажиотажа вокруг мощей Людовика сделали возвращение армии необыкновенным событием. Только представьте себе: сначала путешествие из Парижа в Эг-Морт, затем пересечение Средиземного моря, высадка на берег, впечатляющие руины Карфагена, сражения, эпидемия, страдания, столько смертей, переход через Сицилию, долгий путь по Италии, от Сицилийского королевства до Альп, паломничество в Рим, визит к кардиналам в Витербо, и все эти города северной Италии, независимые и так отличающиеся от французских городов. Смена ландшафта, климата, политических систем: можно только удивляться, как Филипп III и другие крестоносцы переживали такую череду смена декораций – и такую череду драм.

Заключение

Очевидно, что Тунисский крестовый поход потерпел полное фиаско. Однако подготовка к крестовому походу была проведена с особой тщательностью. Крестоносцы были достаточно многочисленны, хорошо экипированы и обеспечены достаточным количеством конницы. Припасы, несомненно, были подготовлены настолько хорошо, насколько позволяли материально-технические условия того времени. Генуэзцы снарядили качественный флот, а церковная десятина, доходы королевского домена и, в особенности, помощь городов обеспечили необходимые финансовые средства. На протяжении всей кампании власть Людовик как главы армии была единодушно признана и уважаема, а в рядах самой армии царила дисциплина.

Эта методично подготовленная экспедиция, тем не менее, имела катастрофический итог, и в этом фиаско трудно не винить Людовика лично. Какую бы гипотезу ни принять для ее объяснения, выбор цели, с нашей точки зрения и с точки зрения многих современников, являлся абсурдом. Даже если бы город Тунис был взят, трудно понять, как облегчилось бы положение франков в Святой Земле. На самом деле, если сравнить его с султаном Египта Бейбарсом, победителем монголов и палачом христиан, халиф Аль-Мустансир кажется весьма умеренным, и больше заинтересованным в процветании своей столицы, чем в своем титуле "военачальника верующих". Важно отметить, что договор, который он заключил с королями крестоносцев, был направлен, прежде всего, на немедленное восстановление торговых отношений. В годы после экспедиции Людовика, великие итальянские морские республики во главе с Генуей, а также Арагонское королевство поспешили возобновить ранее заключенные соглашения с Хафсидами. Что касается короля Сицилии, то он не переставал скрупулезно собирать ценз, который договор 1270 года восстановил в его пользу, а халиф Туниса даже стал одним из его самых верных союзников. Тем не менее, Аль-Мустансир сровнял руины Карфагена с землей^[232].

Если со стратегической точки зрения выбор Туниса кажется труднообъяснимым или даже просто не понятным, то боевые действия были проведены столь же небезупречно. Даже если мы примем, что Тунис был подходящей целью, решение высадиться в середине июля, в период сильнейшей жары, очевидно, является серьезной ошибкой, однако, менее серьезной, чем решение держать всю армию в бездействии после многообещающего начала, в ожидании прибытия короля Сицилии. В этом вопросе, как и в случае с выбором цели похода, следует упрекнуть Людовика, власть которого становилась все более авторитарной. Если бы Карл Анжуйский был предупрежден заранее о намерениях своего старшего брата, он был бы лучше подготовлен к тому, чтобы присоединиться к нему в Тунисе. Находясь на расстоянии и, без сомнения, даже с подозрением относясь к Людовику, Карл прибыл в лагерь только для того, чтобы отдать дань уважения трупу своего брата – и все же спасти то, что еще можно было спасти из армии, оказавшейся в тяжелом положении. Со всех точек зрения, как тактических, так и стратегических, необходимо смириться с тем, что Людовик был плохим военачальником. Ошибки, которые он совершил в Тунисе, были того же порядка, что и те, которые привели к гибели армии крестоносцев в Египте двадцатью годами ранее. Летом 1249 года Людовик решил подождать своего брата Альфонса де Пуатье, а в 1270 году он повторил ту же ошибку, надеясь на прибытие Карла Анжуйского. Его ошибки усугубились в 1270 году тем, что он, похоже, извлек из своей египетской неудачи парадоксальные выводы, что он должен решать все только сам и что он может игнорировать советы своих баронов и многочисленных ветеранов войн в Святой Земле и Италии, которыми он себя окружил. В целом, египетская кампания, похоже, продвигалась лучше, даже если ее завершение было еще более катастрофическим, чем в 1270 году. В Тунисе кто-то другой, кроме Людовика, возможно, и не справился бы лучше, но хуже сделать было трудно.

Неудача измеряется, прежде всего, масштабами человеческих потерь. Людовик повел за собой на смерть тысячи крестоносцев и паломников, начиная с нескольких членов своей семьи и свиты: своего сына Жана Тристана и дочь Изабеллу, зятя Тибо Наваррского и невестку Изабеллу Арагонскую, к которым можно добавить брата короля Альфонса де Пуатье и его жену Жанну Тулузскую, умершую годом позже в Италии, а также его ближайшего советника Пьера ле Шамбеллана, хранителя печати Гийома де Рампилье, легата Рауля Гроспарми и нескольких видных прелатов. А сколько рыцарей, сержантов, паломников, мужчин и женщин так и не вернулось домой! Конечно, Людовик не намеренно привел свою армию к катастрофе. В свои последние минуты он все еще искренне выражал свою боль за людей, которых он привел через Средиземное море. Даже если современники видели в нем потенциального святого, возможно, еще при его жизни, и даже если они таким образом смягчали критику, которая обрушилась бы на кого-то другого, они не ошиблись в результатах двух его крестовых походов. Жуанвиль, друг короля, был самым суровым из них.

Насколько мне известно, он родился в день святого Марка Евангелиста, после Пасхи. В этот день во многих краях устраиваются процессии и носят кресты, а во Франции их называют черными крестами: и они словно предрекали, что великое множество людей погибнет в двух крестовых походах короля, то есть в крестовом походе в Египет и в следующем, во время которого он умер в Карфагене, отчего великая скорбь поразила сей мир и великая радость была в раю из-за погибших в этих двух паломничествах истинных крестоносцев.^[233].

"Великая радость в раю", несомненно, ожидала всех тех крестоносцев, которые умерли вместе со Людовиком. Но так ли сильно был в этом убежден сам Жуанвиль? Возможно, не очень, если вспомнить, что он отказался следовать за Людовиком в 1270 году и перспектива "великой радости в раю" казалась ему несколько принудительной.

Более того, если смотреть на это с точки зрения крестоносцев, то кампания 1270 года была особенно разочаровывающей. Болезни были основной причиной потерь, если только шторм, уничтоживший флот, стоявший на якоре в порту Трапани, не причинил еще больше смертей. Однако Церковь считала мучениками только тех крестоносцев, которые погибли в бою и даже Людовик не был признан таковым. Эта мелочность разгневала Жуанвиля, "особенно потому, что [Людовик] последовал за Господом нашим на крест; ведь если Бог умер на кресте, то и король тоже, потому что он был крестоносцем, когда умер в Тунисе". С этим ничего не было сделано. Церковь причислила Людовика к исповедникам, то есть к образцовым христианам, но не к мученикам. После 1270 года крестоносцы, вернувшиеся из Ифрикии, все еще считались связанными клятвой и в глазах Святого Престола эта клятва не была выполнена тунисской экспедицией, которая не достигла Святой Земли^[234].

Помимо погибших, под угрозой оказалось спасение того, что осталось от франкских владений в Святой Земле. Людовик уже с трудом убедил своих баронов и рыцарей принять крест. За пределами Французского королевства дух крестового похода серьезно угас, если не в его собственном контексте, то на Пиренейском полуострове или в борьбе против язычников на восточных окраинах империи. После неудачи в Тунисе, несмотря на желание некоторых, ни один правитель не взялся за подготовку новой заморской экспедиции. В период с 1274 по 1276 год Филипп III был на пороге отъезда в поход, но был вынужден отказаться из-за трудностей, с которыми столкнулись короли Кастилии и Арагона. Поэтому главным последствием экспедиции 1270 года было то, что она отвратила преемников Людовика и других европейских королей от нового крестового похода, если только ошибки, совершенные Людовиком, не послужили оправданием их сдержанности. Остатки Иерусалимского королевства продержались еще двадцать лет, так как только в 1291 году мамлюки уничтожили последние следы франкского присутствия в Святой Земле. Но падение Акко в том году не вызвало особых эмоций на Западе, и королевские дворы Франции и Англии были мало озабочены окончательным триумфом мамлюков. Будучи последней заморской экспедицией под руководством французского короля, Тунисский крестовый поход стал, таким образом, последним крестовым походом в полном смысле этого слова, и не зря в современной нумерации ему присвоен номер восемь – последний. Будут и другие экспедиции, чтобы спасти Святую Землю, а затем, после падения Акко, попытки вновь закрепиться там. На протяжении XIV века проекты крестовых походов процветали, превратившись в литературный жанр. Однако армия и флот, собранные Людовиком, остались последним крупномасштабным мероприятием, предпринятым западными королевствами для сохранения франкского присутствия на Востоке^[235].

Следует признать, что в определенной степени современники смогли извлечь уроки из неудачи Тунисского крестового похода, хотя бы потому, что увидели в нем конец военной экспансии. За десятилетия после смерти Людовика те, кто, подобно знаменитому Пьеру Дюбуа, по поручению Филиппа Красивого рассматривал вопрос о том, как вновь завоевать Святую Землю, выступали за создание постоянно действующих контингентов для обеспечения длительной обороны христианских поселений. В этом отношении военно-монашеские Ордена казались наиболее подходящими. В надежде создать достаточные силы, в 1300-х годах появилось несколько проектов по объединению Орденов тамплиеров и госпитальеров, против которых упорно выступали сановники обоих Орденов. Большие экспедиции в несколько тысяч человек были не только бесполезны, но даже вредны, поскольку крестоносцы, сходящие с кораблей, совершенно не знали местных реалий. Другое предложение теоретиков крестовых походов заключалось в воссоздании сильной королевской власти в Святой Земле. Регулярно выдвигалась идея сделать одного из европейских принцев новым королем Иерусалима, который посвятил бы все свои силы защите отвоеванного королевства. С этой точки зрения выделяется модель, представленная Людовиком во время его пребывания в Святой Земле в период с 1250 по 1254 год, когда король Франции смог осуществить там свою власть над христианами и удержать мусульман на расстоянии^[236].

В итоге от провала крестового похода выиграла только французская королевская семья. Конечно, в таком представлении вещей есть элемент цинизма. Но смерть короля на ложе из пепла, у подножия креста, в три часа дня, в разгар экспедиции против сарацин, дала династии Капетингов первого святого и грозное оружие в утверждении первенства королевства Франции в Западной Европе: Людовика, короля крестоносцев, короля Тернового венца и Сент-Шапель, короля бедных и прокаженных, короля Христа. Провозглашенная в августе 1297 года канонизация Людовика полностью утвердила его внука Филиппа Красивого в качестве rex christianissimus (наихристианнейшего короля), превосходящего всех других западных правителей и готового играть на равных с императором и Папой. Филипп Красивый не преминул воспользоваться своим престижным происхождением, и культ Святого Людовика в различных его центрах, в Сен-Дени, Сент-Шапель, монастырях Мобюиссон, Ройомон, Лис или Пуасси, процветал, а сам Жуанвиль, увидев во сне своего друга-короля, посвятил Святому Людовику часовню в своем замке^[237]. В этом отношении, как и во многих других, фигура Людовика является одной из тех, которые заложили основу для формирования чувства принадлежности к великому королевству Франция.