Текст книги "Последний крестовый поход (ЛП)"

Автор книги: Ксавье Элари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

То, что верно в отношении подданных короля Арагона, верно и в отношении подданных других европейских держав. Так, в 1262 году в Тунис отправилось норвежское посольство. Вторжение Карла Анжуйского в Южную Италию и Сицилию не изменило коренным образом положение Хафсидского халифата. После смерти Фридриха II Аль-Мустансир больше не платил ценз, который его отец Абу Закария ранее отправлял императору. Его отношения с Манфредом, сыном Фридриха, который сменил его на сицилийском троне, были, тем не менее, сердечными. В, 1266 году, в короткой войне между Карлом Анжуйским и Манфредом, Аль-Мустансир, вероятно, склонялся на сторону последнего. При дворе халифа также находились два кастильских принца, Энрике и Фадрике, которые в 1260 году бежали туда от своего брата Альфонсо X. Фадрике поддерживал связи с Манфредом и даже покинул Тунис, чтобы сражаться на его стороне. После поражения он вернулся в Тунис в сопровождении нескольких других сторонников свергнутого короля, включая своего родственника Федерико Ланча. В смутные времена после победы Карла Анжуйского халиф предложил гостеприимство тем, кто был недоволен триумфом французов в Италии. Один из самых злейших противников Карла Анжуйского, неаполитанский дворянин Конрад Капече, даже предпринял, в августе 1267 года, с помощью пизанцев, нападение на Сицилию из Туниса. В следующем году внук Фридриха II, молодой Конрадин, попытался отвоевать Сицилийское королевство. Но он потерпел поражение в битве при Тальякоццо и вскоре после этого был казнен. Смерть последнего претендента на трон положила конец надеждам на реставрацию Гогенштауфенов – по крайней мере, временно. Халиф быстро осознал последствия. Аль-Мустансир был осторожен, и не желал напрямую становиться на сторону Манфреда. Если он и не выгнал сторонников Манфреда, укрывшихся в Тунисе, но, тем не менее, начал сближение с новым господином Сицилийского королевства. Именно с разрешения Карла Анжуйского Фадрике Кастильскому, осажденному французами в Агридженто, было разрешено вернуться в Ифрикию.

Таким образом, около 1270 года, Тунисский халифат был реальной силой в западном Средиземноморье, но довольно мирной, решительно ориентированной на торговлю и относительно веротерпимой. По крайней мере, мы можем сказать, что Аль-Мустансир был кем угодно, но только не угрозой для христианской Европы. Что же собирался делать Людовик в Тунисе? Зачем нападать на государство, которое было так безопасно, так терпимо к христианам и так далеко от Святой Земли? Причиной тому могло быть элементарное незнание географии. Людовик мог подумать, что путь из Туниса в Египет не так уж и долог. Но можно ли принять этот аргумент, учитывая, что Людовик провел шесть лет в Средиземноморье, между 1248 и 1254 годами, и что его консультировали генуэзцы? Каким-то образом он все же должен был иметь представление о положении различных стран по отношению друг к другу^[114].

Надежда на обращение

При жизни Людовика письма, отправленные из лагеря армии крестоносцев, не давали никакого обоснования выбранной цели похода. 12 сентября в письме, в котором Филипп III объявил о смерти своего отца несколькими днями ранее, новый король лишь сообщил, что Людовик высадил армию «в порту Туниса, у входа в Африку, которую он хотел, если Господь позволит ему, посвятить христианскому богослужению, как только грязь сарацинских и берберских народов будет изгнана и уничтожена». Что это значит? В какой-то степени, через два или три года после крестового похода, Жоффруа де Болье делает явным намерение, переданное покойным королем его сыну. Людовик, объясняет он, еще до принятия креста обменялся посольствами с королем Туниса. Кроме того, некие доверенные люди, показали Людовику доброе расположение тунисского короля к христианской вере, объявив, что он легко станет христианином, если только сможет воспользоваться подходящим моментом и удержаться на троне, не боясь своего народа. «Ах, если бы я только мог видеть, как это произойдет, если бы я мог быть крестным отцом и защитником такого сына!», – сказал тогда Людовик. За несколько месяцев до своего отъезда, в день Сен-Дени (9 октября) 1269 года, король посетил торжественную мессу, отслуженную в аббатстве в честь покровителя королевства. Церемония, по словам Жоффруа де Болье, ознаменовалась важным событием. В тот день крестили «известного» еврея (к сожалению, имя его не сохранилось) и среди его крестных родителей был сам король и другие великие люди королевства (в Средние века крестных родителей всегда было несколько). За несколько дней до этого посланники халифа прибыли к королевскому двору и присутствовали на церемонии. Очень тронутый, король, как говорят, попросил их доложить своему господину, что он, король Франции, охотно согласится провести всю свою жизнь в сарацинской тюрьме и никогда больше не увидеть солнца, если король Туниса и его народ станут христианами. Жоффруа де Болье добавляет, что желание короля в этом отношении было тем сильнее, что когда-то христианская вера процветала в этом регионе Африки, особенно в Карфагене, во времена святого Августина, и могла процветать снова, а затем распространиться во имя чести и славы Иисуса Христа. Людовик считал – и это всегда повторял его духовник – что если великая армия крестоносцев прибудет в Тунис, то король города воспользуется возможностью обратиться в христианство, чтобы избежать не только собственной смерти, но и гибели всего своего народа.

Мог ли Людовик действительно верить в осуществление плана, который в ретроспективе кажется нам таким неправдоподобным? Это был не первый случай, когда предвзятая идея привела армию или народ к катастрофе. Но Жоффруа де Болье на этом не останавливается. В конце концов, продолжает он, король Туниса все еще мог отказаться от обращения (что он, очевидно, и сделал), но его город было легко взять, как и всю окружающую область, а Тунис был полон золота и серебра и наполнен бесконечным богатством. Взятие Туниса означало бы завладение сокровищами, которые были бы очень полезны для финансирования отвоевания Святой Земли. Наконец, для убедительности Жоффруа добавляет, что король Туниса оказывал султану Египта важную помощь, так что победив его, Людовик таким образом все равно помог бы Святой Земле. В любом случае, поход в Тунис не противоречил обету, данному в 1267 году, который предусматривал проход в Святую Землю, напротив, взятие Туниса должно было подготовить отвоевание Святых мест. Если все сложилось не так, как планировалось, заключил Жоффруа де Болье, следует винить в этом грехи крестоносцев и уповать на волю Божью^[115].

Роль Карла Анжуйского

До недавнего времени историки не слишком доверяли объяснениям – несколько надуманным, надо признать – духовника короля Жоффруа де Болье. На самом деле, предположить, что халиф, придерживавшийся ортодоксальной альмохадской догмы, рассматривал возможность обращения в другую веру, сегодня кажется демонстрацией полного незнания реальности. Более чувствительные к интересам власти, чем к вопросам веры, многие историки подвергали сомнению роль брата Людовика, Карла Анжуйского. Так поступал великий историк Шарль-Виктор Ланглуа и многие его коллеги, возможно, под влиянием колониальной экспансии конца XIX века, когда Французская республика получила в свои руки Тунис и построила собор Людовика на холме Бирса, сердце древнего Карфагена^[116]. Предшественники Карла на сицилийском троне, как мы уже видели, обложили тунисского халифа цензом, смысл которого по-разному воспринимался тем, кто его платил, и тем, кто его получал. Аль-Мустансир прервал выплату, когда Манфред пал. Всегда заботившийся о своих правах, Карл Анжуйский потребовал восстановления выплат, и его посланники с этой целью посещали двор халифа. Разве Карл не убедил бы своего брата силой вырвать то, что его послам не удалось получить от хафсидского правителя путем переговоров?

В действительности Карл Анжуйский не проявил особого рвения к новому крестоносному проекту Людовика. С одной стороны, связь между двумя братьями, между которыми было тринадцать лет разницы, никогда не была такой сильной, как вероятная привязанность, которую Людовик испытывал к двум другим своим братьям, особенно к Роберту д'Артуа, погибшему при Мансуре. Несколько раз Людовику приходилось умерять амбиции Карла, в частности, когда в 1254 году он заставил его отказаться от претензий на графство Эно, которое тот пытался захватить. По словам Гийома де Сен-Патюса, одного из агиографов Людовика, король охотно напоминал своему брату, что во Франции есть только один король, и даже брат короля должен ему подчиняться. Это знаменитое утверждение Людовика о королевской власти очень правдоподобно, тем более что оно подтверждается другими свидетельствами. Так на предложение Папы выдвинуть претендентом на трон императора одного из его братьев, Роберта, Людовик, как говорят, ответил, что тому достаточно быть братом короля Франции^[117].

Историки сходятся во мнении, что в 1265 году Людовик не хотел разрешать Карлу выступать в поход для завоевания Сицилийского королевства, несмотря на настоятельные призывы Папы сделать это. Хотя доказательств этому нет, Людовик, должно быть, думал, как и многие его современники, что сицилийский крестовый поход будет в ущерб крестовому походу в Святую Землю, а тех, кто погибнет на службе Карла Анжуйского, сражаясь с другими христианами, будет не хватать при отвоевании Иерусалима. Однако, приняв решение, Людовик всегда поддерживал брата. Следует отметить, что экспедиция Карла не могла состояться если бы Людовик не согласился одолжить ему крупные суммы денег с весьма неопределенной перспективой возврата. Многие из армии, завоевавшей Сицилийское королевство, были приближенными к Людовика, начиная с его самого близкого советника Пьера ле Шамбеллана и коннетабля Франции Жиля Коричневого, сеньора де Трасинье. В целом, король разрешил баронам и рыцарям покинуть королевство и последовать за Карлом и это решение имело далеко идущие последствия. Более того, экспедиция была крестовым походом, провозглашенным Папой, проповедуемым легатом, финансируемым церковной десятиной и наделенным теми же привилегиями, что и заморская экспедиция. Даже когда, после побед при Беневенто и Тальякоццо, все угрозы были устранены Людовик сохранил это благожелательное отношение к своему брату. В сентябре 1269 года Карл Анжуйский поручил своему советнику Жану де Клари набрать 1.000 рыцарей и воинов во Франции. И даже готовя свой собственный крестовый поход, Людовик не возражал против этого^[118].

Для короля Франции главным оставалось то, что Сицилийское королевство станет удобной перевалочной базой на пути в Святую Землю. В ожидании прибытия армии крестоносцев на острове велись подготовительные работы. Как мы уже видели, король Франции сам отправил мастера Оноре с заданием изготовить осадные и метательные машины, которые понадобятся армии. Контракт, заключенный 29 мая 1269 года на аренду генуэзского корабля, и письмо Людовика своему брату от 23 июля того же года явно указывают на Сиракузы, расположенные на юго-востоке Сицилии, как на место сбора армии. В то время, по крайней мере официально, целью Людовик был Египет или Святая Земля^[119].

Однако 1 июля 1270 года, перед тем как покинуть Эг-Морт, когда Людовик сообщил своим баронам следующее место встречи кораблей флота, он указал не сицилийский порт, где было бы естественно и легко остановиться, а Кальяри на Сардинии, город, удерживаемый пизанцами, власти которого он не поставил в известность и отношение которых, как мы уже видели, оказалось откровенно враждебным. В этот момент Людовик знал не только то, что он направляется к берберскому побережью, но и то, что его брат не одобрит его план. Остановиться в Кальяри, а не в Сиракузах, Палермо или Трапани, и из Кальяри сообщить Карлу, что он выбрал целью Тунис, означало поставить короля Сицилии перед свершившимся фактом.

Людовик знал, что его брат в это время размышляет над другими проектами, и что заморский крестовый поход отошел на второй план перед его огромными амбициями. Став королем Сицилии, Карл взял под свою защиту принца Ахайи Вильгельма Виллегардуэна и должен был поддержать его в Греции в борьбе с Византией. Кроме того, Константинополь, вероятно, был главной его целью. Как только византийцы будут разбиты, Карл вернет город и восстановит на троне своего другого протеже, императора Балдуина де Куртене. После этого и Иерусалим должен был быть вновь завоеван. 7 сентября 1269 года из своего дворца в Фоджа Карл Анжуйский торжественно объявил о своем намерении помочь Балдуину де Куртене и дожу Венеции с целью восстановления их прав, так как венецианцы были изгнаны из Константинополя в 1261 году вместе с французами. В первые месяцы 1270 года король Сицилии отдал приказ ускорить подготовку к предстоящей экспедиции в Грецию. 5 мая он потребовал, чтобы все имеющиеся в Апулии корабли были сосредоточены в порту Бриндизи, а 12 мая заявил, что хочет вскоре прийти на помощь принцу Ахайи, и приказал подготовить для этой цели несколько десятков кораблей^[120].

В любом случае, в июле 1270 года, Карл был далек от желания присоединиться к своему брату и находился не в Сицилии, а в Апулии, готовый пересечь Адриатику и отправиться в Грецию, чтобы соединиться с войсками принца Ахайского. Поддержка, которую он намеревался оказать Людовику, была в основном логистической: порт, припасы, корабли и, возможно, некоторое количество воинов. Карл не собирался сам принимать участие в крестовом походе. Ему было очень трудно отказаться от своих планов в Греции. И снова 11 сентября, когда он наконец прибыл в Карфаген, Карл Анжуйский отдал распоряжения относительно флота, который должен был отправиться на помощь принцу Ахайи^[121]. Византийский император Михаил VIII Палеолог, кроме того, отлично знал об угрозе исходящей от Карла. В августе, как мы увидим, прибыло посольство, чтобы встретиться с Людовиком в его лагере под Карфагеном. С какой целью, если не для того, чтобы еще раз умолить короля Франции отговорить своего брата от войны против Константинополя?

Напротив, у Карла Анжуйского не было агрессивных замыслов в отношений халифа Туниса, которого в акте от лета 1269 года назвали "нашим преданным" (devotus noster). Тот же акт объявил офицерам Карла о прибытии посольства, посланного халифом, которое должно было быть принято с почестями^[122]. Более того, 22 апреля 1270 года, за три месяца до высадки своего брата, король Сицилии рекомендовал своим офицерам кандидатуру брата Беренгера, доминиканца, которому он поручил возглавить посольство к халифу, вероятно, по поводу восстановления выплаты ценза^[123]. Все это делает крайне маловероятным, то что Карл Анжуйский желал военной экспедиции против Туниса.

Вот почему Людовик предупредил брата о своем плане только в последний момент, когда он изменил место сосредоточения флота с Сиракуз на Кальяри.

Генуэзцы

Поскольку у сицилийского короля не было заинтересованности в нападении на Тунис, стоит ли нам обратиться к генуэзским капитанам и морякам? Хотели ли они взять под контроль Тунис? Ничто не может быть менее вероятным. Как и Карл, генуэзцы были поставлены перед свершившимся фактом. В хрониках генуэзской коммуны недвусмысленно описывается оцепенение, охватившее город, когда было объявлено о нападении на Тунис:

Когда об этом узнали в Генуе, весь город охватила жестокая скорбь, и все были поражены изумлением. Ибо все мудрые считали, что войска короля Франции и крестоносцев должны пересечь [море] для спасения Святой Земли и отвоевания гроба Господня, который, к великому стыду христиан, которым он должен принадлежать по наследственному праву, сарацины непочтительно удерживали. И причиной этого горя было то, что не только мудрым, но даже почти всем было известно, что эта армия ничего не сможет сделать в Тунисе, и что ничего похвального из этого не выйдет, как и оказалось впоследствии.

Автор хроники продолжает в том же духе, стремясь снять ответственность с генуэзцев за это нападение. Халиф же в свою очередь не стал притеснять их многочисленных соотечественников, оказавшихся в Тунисе, а поместил их в "прекрасный дворец", поскольку знал, что они не имеют никакого отношения к нападению крестоносцев. На самом деле, трудно представить, чтобы могущественный морской город рекомендовал атаковать одного из своих главных торговых партнеров. Выбор Кальяри, порта, принадлежавшего пизанцам, в качестве первой остановки флота, возможно, был знаком желания Людовика помешать генуэзцам связаться со своей метрополией^[124].

Роль легата

Совсем недавно историк Паскаль Монтобен представил другую версию. По его мнению именно папский легат, Рауль Гроспарми, сыграл ключевую роль в выборе Туниса. Как мы видели выше, этот бывший советник Людовика был важным прелатом, который эффективно помогал Карлу Анжуйскому в умиротворении Сицилийского королевства, и тем не менее, следует отметить, что легатом, сопровождавшим армию Карла в 1265–66 годах, был Ги де Мелло, епископ Осерский, который лично участвовал в битве при Беневенто, а Рауль Гроспарми прибыл только позже.

В конце 1268 года, незадолго до смерти Климента IV, Гроспарми был переведен во Францию, с перспективой поддержки французского короля в его будущем крестовом походе. Причины смещения Симона де Бри, предыдущего легата, несколько загадочны, но можно предположить, что благодаря опыту, накопленному при Карле Анжуйском, Гроспарми считался более способным вести армию в поход. Кроме того, как уже говорилось, Людовик взял с собой несколько ветеранов войн за Святую Землю и Сицилию и Гроспарми был одним из них. Паскаль Монтобен идет дальше и считает, что именно Рауль Гроспарми убедил Людовика напасть на Тунис, чтобы устранить угрозу, которую Хафсиды представляли для Сицилийского королевства, вассала Святого Престола. Несмотря на твердость аргументов Монтобена, его гипотеза наталкивается на три элемента, которые ограничивают ее вероятность. С одной стороны, с точки зрения Святого Престола, в рамках экспедиции, благословленной Церковью, легат действительно был одним из двух лидеров армии, наравне с королем Франции. В действительности, несомненно, в глазах всех участников был только один человек, которому следует повиноваться, и это, конечно, был Людовик, а не его бывший советник, даже если он стал кардиналом и легатом. Кроме того, эта крестоносная армия была ни чем иным, как королевской армией, полностью находящейся в руках Людовика. Более того, каким бы благочестивым ни был последний, как бы благоговейно он ни относился к священникам в вопросах веры, Людовик всегда очень опасался возможных посягательств Папы и прелатов на права королевской власти и баронов. Жуанвиль с восторгом рассказывает об отпоре, который прелаты неоднократно получали от Людовика. Даже в конце своей жизни, и особенно ради такой важной цели, как крестовый поход, Людовик вряд ли позволил бы легату манипулировать собой или даже руководить армией, и согласился бы направить крестоносную армию к цели, которую он выбрал или одобрил не сам. Наконец, Римская Церковь все же могла проявлять некоторую озабоченность по поводу потенциальной угрозы со стороны Туниса, но кардиналы, управляющие церковью в отсутствие Папы, также хорошо знали о большой веротерпимости халифа и его меркантильных интересах, и опять же король Сицилии, находившийся в тесном контакте с кардиналами, был совершенно непричастен к выбору Туниса. Поэтому, в любом случае, трудно возложить на Рауля Гроспарми ответственность за отклонение крестового похода в сторону Туниса. Легат, несомненно, консультировался с королем, хотя мы вряд ли можем предположить содержание их бесед. Наши источники говорят лишь о том, что Гроспарми заявил в Кальяри, в тот момент, когда король объявил о своем решении, что нападением на Тунис будет исполнено желание крестоносцев, как если бы они шли в Святую Землю. На этом заканчивается то, что мы знаем о роли легата^[125].

В направлении Туниса

Из различных объяснений, выдвинутых в разное время, сегодня остается только то, которое кажется наиболее маловероятным. Мы должны попытаться представить себе образ мыслей Людовика. Для этого горячо верующего человека Аль-Мустансир был не военачальником верующих, чем-то средним между Папой и императором, а «королем Туниса», государем, которого можно склонить к христианству. Есть все основания полагать, что Людовик был искренне убежден, что сможет обратить последователей другой религии в свою веру. Во время своего пребывания на Кипре зимой 1248 года он верил, что обращение монгольского хана, «царя татар», возможно, и послал ему вышитую часовню-шатер и двух доминиканцев. Во время его плена у мамлюков, весной 1250 года, один эмир предложил освободить его, если Людовик согласится сделать его рыцарем. Людовик согласился, но при условии, что эмир станет христианином и последует за ним во Францию, где он даст ему землю, а затем сделает его рыцарем. Также во время его пленения, согласно рассказу, переданному королем Жуанвилю, египетские эмиры предложили сделать его новым султаном, и, как отмечает Жуанвиль, «он сказал мне, что, конечно, не отказался бы», несомненно, потому, что в таком случае он мог бы заняться их обращением в христианство^[126]. Согласно английскому хронисту Матфею Парижскому, Людовик после своего пленения, когда султан спросил его о его настроении, как говорят, выразил всю печаль, которую он чувствовал. «Дело в том, что я не получил того, чего больше всего желал, – объяснил король, – того, ради чего я покинул мое милое королевство Францию и мою еще более дорогую мать, которая взывала ко мне, того, ради чего я подверг себя морским и военным опасностям». «Я беру в свидетели Всемогущего Бога, что не желаю никогда возвращаться в мое королевство Францию, если только я завоюю вашу душу и души других неверных Богу, и да будут они прославлены»^[127]. Согласно Жоффруа де Болье, в течение четырех лет, проведенных им в Святой Земле, Людовик охотно принимал мусульман для крещения, а затем привез их с собой во Францию. А согласно Гийому де Сен-Патюсу, король просил щадить женщин и детей сарацин в бою в надежде привести их к обращению.

Отношение Людовика к евреям было аналогичным. Его глубокая враждебность к ним вряд ли вызывает сомнения, ведь ее приписывает королю даже один из его агиографов, Гийом Шартрский. С каким бы неодобрением ни относились сегодня к этой черте личности Людовика, мы не должны забывать о контексте его антиеврейской политики. В отличие от современного антисемитизма, основанного на расовых спекуляциях, в Людовике преобладали цель и надежда на обращение евреев. На протяжении всего своего правления он постоянно поощрял крещение евреев в своем королевстве, крестным отцом одного из которых он стал сам, и в то же время увеличивая трудности для тех, кто оставался в своей вере. Кульминацией антиеврейских мер Людовика стал указ обязывающий евреев носить rouelle – кусок ткани, пришитый к их одежде, чтобы отличать их от христиан. Именно 18 июня 1269 года, за год до своего запланированного отъезда, Людовик издал этот указ по инициативе Поля Кретьена, обращенного еврея, который вступил в доминиканский орден. Можно сказать, что это был вопрос применения Людовиком решения, принятого Четвертым Латеранским собором в 1215 году. Но спустя более чем полвека после Собора и пока папский престол был вакантен, в принятии такой меры, вероятно, не было никакой срочности, если только это не было частью более широкого плана, стремления поощрить обращение всех евреев в королевстве и изгнать непокорных. Фактически, в тот же день, 18 июня 1269 года, король приказал бальи и сенешалям заставить евреев слушать проповеди, которые читал для них их бывший единоверец Поль Кретьен^[128].

Последний элемент подкрепляет гипотезу о конверсии. Доминиканцы и францисканцы были многочисленны в окружении Людовика, и современники, такие как Рютбёф, достаточно упрекали его за это. Углубление веры верующих и обращение неверных составляли две части их призвания, которое выражалось в проповеди, специалистами которой были нищенствующие монахи. Не посетил ли Святой Франциск султана Египта во время Пятого крестового похода? До самого его конца монахи окружали Людовика. Магистр Ордена отправил целый контингент доминиканцев вслед за армией крестоносцев. На смертном одре, по словам Жоффруа де Болье, Людовик сказал несколько добрых слов в адрес Ордена, что также оправдывало выбор Туниса в качестве цели крестового похода. "Ради Бога, давайте трудиться, чтобы католическая вера была проповедана и посеяна в Тунисе", – сказал он королю. Конечно, свидетельство Жоффруа де Болье, который сам был доминиканцем, было заинтересовано в том, чтобы отстоять престиж своего Ордена перед королем. Но значит ли это, что мы должны отвергать то, что он говорит?

На самом деле, нищенствующие ордена прочно утвердились в Тунисе. В 1219 году там был замучен один францисканец, а в последующие годы другие монахи продолжали проповедовать. Доминиканская община была основана в Тунисе около 1250 года. Это была даже studium (школа), предназначенная для изучения языка и верований мусульман в надежде облегчить их обращение. Насколько нам известно, деятельность монахов-проповедников не имела оглушительного успеха, но их энтузиазм, похоже, не ослабевал. Среди монахов, проживавших в Тунисе, было несколько деятелей Ордена доминиканцев, в том числе Раймунд де Пеньяфорт, генеральный магистр Ордена до 1240 года. Андре де Лонжюмо, имевший тесные связи с Людовик, также долгое время проживал в Тунисе. Именно он в 1238 году вел переговоры о передаче венецианцами Тернового венца королю, а затем отправился с посольством от имени короля к монгольскому хану (1249). По словам Жоффруа де Болье, Людовик на смертном одре призвал «некоего брата из ордена монахов-проповедников, который был известен королю Туниса». В Grandes chroniques de France (Больших французских хрониках) приводится имя этого доминиканца, и это не кто иной, как Андре де Лонжюмо. Из монахов тунисского studium Рамон Марти также поддерживал связь с Людовиком. В 1269 году Марти покинул монастырь в Тунисе и присоединился к королю Арагона, который собирался отплыть в Святую Землю. После катастрофы, постигшей флот короля Арагона, Марти отправился в Эг-Морт и вскоре объявился в свите Людовика. Все это дает нам основания полагать, что он сопровождал короля в Ифрикию. Не следует ли видеть в этих двух доминиканцах, Андре де Лонжюмо и Рамоне Марти, удостоенных доверия Людовика, хороших знатоков Туниса и хафсидского государя, зачинщиков выбора, сделанного королем? Не поддерживали ли они, прямо или косвенно, его в мысли, что халиф готов перейти в христианство? Ведь несколько десятилетий спустя, в 1314 году, Абу Яхья Закария аль-Лихьяни, один из преемников Аль-Мустансира на посту правителя Туниса, заставит наивного Хайме II Арагонского поверить в возможность своего обращения в христианство, причем современники не сочтут эту ситуацию шокирующей!^[129]

Решающие доказательства, конечно, отсутствуют. Но вполне вероятно, что именно это убеждение – каким бы неправдоподобным оно ни казалось нам сегодня – подтолкнуло Людовика к выбору Туниса, как цели крестового похода. Его харизма и способ управления, к которому он приучил свое окружение, позволили ему навязать баронам свое решение. Генуэзские капитаны, конечно, были удивлены, но и они не дрогнули. В понедельник, 14 июля, флот приготовился к отплытию в сторону Берберии, которое было запланировано на следующий день.

6

Высадка и первые операции

Во вторник 15 июля, к большому облегчению жителей Кальяри, весь крестоносный флот отплыл в Тунис. Опасаясь, что в последний момент крестоносцы отомстят за оказанный им прохладный прием поджогом города, жители предложили королю двадцать бочек греческого вина. Людовик вежливо отказался от этого запоздалого подарка и просто попросил позаботиться об оставленных им больных^[130].

Высадка

В четверг 17 июля крестоносный флот прибыл к тунисскому побережью. Путь от Кальяри был недолгим – немногим более 200 километров. Тунис расположен на берегу лагуны, Тунисского озера, которое сообщается с морем только через узкий пролив. Озеро неглубокое, но со слов Идриси, арабского географа на службе короля Сицилии Роджера II (XII век), известно, что был прорыт канал, чтобы большие корабли могли войти в озеро и укрыться там. Канал доходил до самого города Тунис. Эта часть озера была глубже, чем остальная, но передвигаться там можно было только на плоскодонных судах. В результате на входе в озеро товары и все тяжелые грузы перегружали с глубоководных судов на эти мелководные лодки для перевозки в Тунис. Во времена Идриси, за полтора века до прибытия Людовика, проход в озеро перекрывался цепью и был защищен крепостью. Если в источниках, относящихся к крестовому походу, действительно упоминается tour (башня), то в них ничего не говорится о цепи, перекрывающей проход. С другой стороны, контроль над Тунисским озером был осенью 1270 года одним из главных вопросов, поставленных на карту в ходе боевых действий^[131].

Через генуэзцев или каким-то другим способом Людовик получил точное представление о географии этой местности? В 1249 году нападение на Дамиетту, вероятно, было легко спланировано, поскольку город уже был ранее взят, в 1219 году, королем Иерусалима Жаном де Бриенном, а сам Людовик несколько месяцев пробыл на Кипре, где у него было достаточно времени для планирования операции. Когда он прибыл к берегам Туниса, знал ли Людовик, чего ожидать, включая существование озера, которое защищало Тунис? Или он был разочарован тем, что не смог сразу высадиться, чтобы начать штурм города? Мы охотно склоняемся к первой гипотезе. Даже если генуэзцы не были посвящены в выбор цели крестового похода, они, тем не менее, были хорошо знакомы с берберским побережьем и дорогой на Тунис и должны были сообщить об этом королю.

В любом случае, адмирал Арнуль де Курферран был послан в качестве разведчика, возможно, вместе с магистром арбалетчиков Тибо де Монлеаром. Они вошли в Тунисское озеро и встав на якорь, обнаружили там только два пустых мусульманских корабля и несколько генуэзских торговых судов. Увидев, что на косе, закрывающей Тунисское озеро (tombolo, томболо, как говорят географы), нет защитников, адмирал без промедления высадился на берег. Эта инициатива не понравилась Людовик, который всегда был недоволен, когда его приказы нарушались. Последовавшее за этим заседание военного Совета было бурным. Как это часто бывает в подобных обстоятельствах, были высказаны разные мнения и на этот раз не без определенной доли откровенности. В итоге было решено послать Филиппа д'Эгли, рыцаря Ордена госпитальеров, и магистра арбалетчиков, чтобы оценить ситуацию, и в зависимости от того, что они увидят, они должны были либо эвакуировались уже высадившихся, либо отправить еще сержантов на берег в течение ночи. Согласно их отчета всех высадившихся вернули на борт^[132].