355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кристофер Мур » Самый глупый ангел » Текст книги (страница 3)
Самый глупый ангел
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 01:38

Текст книги "Самый глупый ангел"


Автор книги: Кристофер Мур



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4
Премерзкого вам праздничка

Джош стер с лица слезы, поглубже вдохнул и направился по дорожке к дому. Его еще потряхивало от живой картины «Санта получает лопатой по горлу», но он уже начал понимать: этого маловато, чтобы отменить неприятности. Мамочка первым делом спросит: «Ну? И что же ты делал на улице так поздно?» А тупица Брайан, который Джошу даже не настоящий отец, а лишь тупой мамин приятель, скажет: «Ага, Санта бы, наверное, до сих пор был жив, если б ты не засиделся у Сэма». Поэтому на самом крыльце Джош решил, что лучше всего разыграть полную истерику. Он чаще задышал, выдавил из глаз пару слезинок, отрепетировал неплохой всхлип с подвывом и распахнул дверь, втянув в себя сопли с таким звуком, будто у него в горле взорвался карбюратор. И сразу же рухнул на коврик, испустив даже не вой, а полновесную пожарную сирену.

Ничего не произошло. Никто не сказал ни слова. Никто не прибежал на зов.

Поэтому Джош вполз в гостиную, волоча за собой по ковру красивый оптоволоконный кабель слюней с нижней губы и сопливо гнусавя: «Мамочка!» Он знал, как прекрасно это выдергивает взрыватель из ее дурного настроения и вооружает на защиту его от тупицы Брайана, для манипуляции которым у него не было волшебных заклинаний. Однако никто его не окликнул, никто не прибежал, и тупица Брайан вовсе не валялся на диване, словно гигантский сонный слизняк, каковым он по сути и был.

Джош сбавил обороты:

– Мам? – В голосе остался только легкий намек на всхлип, готовый разразиться во всю мощь, едва она ответит.

Джош зашел в кухню: на маминой железке мигал огонек. Джош вытер нос рукавом и стукнул по кнопке.

– Привет, Джоши, – сказала мама своим бодрым переутомленным голосом. – Нам с Брайаном пришлось идти ужинать с закупщиками. Макароны с сыром под фольгой в морозилке. Вернемся к восьми. Делай уроки. Будет страшно – позвони мне на сотовый.

Джош не поверил своей удаче. Глянул на часы в микроволновке: всего семь тридцать. Ат-лично! Свободы – как у эльфа из сказки. Ага! Тупица Брайан срастил деловой ужин. Джош выдернул из холодильника полусфабрикованные макароны с сыром, сунул вместе с коробкой в печку и ткнул в установку времени. От них не нужно даже пластик отдирать, как велят. Если долбать их радиацией прямо в коробке, пластик сойдет и так, а макароны по всей камере не разлетятся – картон остановит. Вообще непонятно, почему в инструкции так не взяли и не написали. Он вернулся в гостиную, включил телевизор и плюхнулся перед ним на пол, дожидаясь, когда микроволновка запищит.

Может, Сэму позвонить? – подумал он. Рассказать ему про Санту. Только Сэм в Санту не верит. Говорит, что Санту придумали гои, чтобы не сильно расстраиваться оттого, что у них нет меноры. Фигня, конечно. Гоям (это такое еврейское слово, объяснил Сэм, значит «девчонки и мальчишки») никакая менора не нужна. Им нужны игрушки. Сэм так сказал просто потому, что злится: вместо Рождества ему отчекрыжили кусок письки и назвали мазилой в придачу.

– Да, тобой быть фуфлово, – сказал Джош.

– Мы Избранные, – сказал Сэм.

– Не для футбола же.

– Закрой пасть.

– Сам закрой пасть.

– Нет, ты закрой пасть.

Сэм был Джошевым лучшим другом, и они прекрасно ладили, но что Сэм понимает в убийствах? Особенно в убийствах таких важных персон? В подобных ситуациях полагается бежать ко взрослым – в этом Джош был больше чем уверен. Пожар, друг поранился, нехорошо потрогали – надо пойти и сказать взрослым, родителям, учителям или полицейскому, и никто не будет на тебя злиться. (Но если ты застал маминого приятеля в гараже, когда он поджигает себе факел из газов после сосисок с чили и пивом, полиция о таком знать абсолютно не желает. Джош этот урок выучил на собственной шкуре.)

По телевизору началась реклама, а Джошевы макароны с сыром еще дрейфовали по микроволнам, поэтому он раздумывал: набрать 911 или помолиться. И он решил помолиться. А делать это, как и звонить по 911, следует не абы как. Например, Богу наплевать, проведешь ты своего бандикута через пятый уровень в «плейстейшн» или нет, и если попросишь помощи на этом фронте, Бог тебя с хорошей точностью проигнорирует, когда помощь нужна будет по-настоящему: например, перед диктантом или если у мамочки найдут рак. Джош прикидывал, что это примерно как минуты в сотовом телефоне, но на сей раз, похоже, ситуация действительно чрезвычайная.

– Отец наш небесный, – начал Джош. По имени Бога называть никогда нельзя – это вроде как заповедь такая или типа того. – Говорит Джош Баркер, индекс девять-три-семь-пять-четыре, Калифорния, Хвойная Бухта, Вустерская улица, шесть-семьдесят-один. Я сегодня вечером видел Санту – это очень здорово, и спасибо тебе за это большое, но потом, как только я его увидел, его убили лопатой, поэтому я боюсь, что теперь у нас не будет никакого Рождества, а я вел себя хорошо – ты и сам это увидишь, если прочитаешь список Санты, поэтому, если ты не против, сделай, пожалуйста, чтобы Санта снова ожил и все у него с Рождеством получилось? – Нет-нет-нет, как-то слишком себялюбиво. Поэтому Джош поскорее добавил: – И счастливой Ханыги тебе и всем еврейским людям вроде Сэма и его семьи. Мазила ты.

Вот. Идеально. Джошу сильно полегчало.

Микроволновка бибикнула, и Джош ринулся на кухню – прямо в колени очень высокого дядьки в длинном черном дождевике, стоявшего у холодильника. Джош завопил, а дядька взял его за плечи, поднял и оглядел так, словно Джош был драгоценным камнем или крайне вкусным десертом. Джош извивался и брыкался, но высокий блондин держал крепко.

– Ты дитя, – сказал блондин.

Джош на секунду перестал брыкаться и заглянул в невозможно голубые глаза незнакомца, который уже изучал его – так медведь разглядывал бы портативный телевизор, раздумывая, как бы половчее вытащить из него всех этих аппетитных человечков.

– Тю, – сказал Джош.

Рождественская елка плавно свернула влево на Кипарисовую улицу. Сочтя это несколько подозрительным, констебль Теофилус Кроу подтянулся к ней чуть поближе, выудил маленькую мигалку из бардачка «вольво» и прицепил ее к крыше. Тео был сравнительно уверен – где-то под елкой должно прятаться и транспортное средство, но пока сквозь ветви он видел только габаритные огни. Пока он ехал за деревом по Кипарисовой мимо киоска с бургерами и «Морского рассола: наживки, снастей и отборных вин», от сосны отвалилась шишка размером с поролоновый детский мяч и скатилась к обочине, где с отскоком ударилась о бензиновую колонку.

Тео разок нажал на сирену, чтобы просто чирикнула: елку лучше остановить, пока кто-нибудь не покалечился. Водитель хвойного вряд ли видел дорогу. Дерево ехало стволом вперед, поэтому самые густые и разлапистые ветви загораживали весь обзор. Шины елки щебетнули, когда ей понизили передачу. Вечнозеленое погасило огни и, взвизгнув, свернуло на Вустерскую улицу, оставляя в кильватере за собой только шишки и облака хвойного выхлопа.

В обычных обстоятельствах, если подозреваемый пытался скрыться от Тео, тот немедленно вызывал контору окружного шерифа в надежде, что ближайший помощник обеспечит ему поддержку, но будь он проклят, если станет вызывать подкрепление для погони за беглой рождественской елкой. Тео врубил сирену на полный визг и рванул вверх по склону за вечнозеленой беглянкой, уже в пятидесятый раз за день думая, что, когда он курил дурь, жизнь казалась гораздо проще.

– Ничего себе – такое не каждый день увидишь, – сказал Такер Кейс, сидевший за столиком в оконной нише «Кафе Г. Ф.», дожидаясь Лену, которая ушла освежиться в комнату отдыха.

«Г. Ф.» – смесь псевдотюдора и миленькой деревенской кухоньки – самый популярный ресторан Хвойной Бухты, и сегодня в нем было не протолкнуться.

Официантка, рыжая красотка чуть за сорок, оторвала взгляд от подноса с напитками, которые как раз подавала Таку, и сказала:

– Ага, Тео теперь почти ни за кем и не гоняется.

– «Вольво» гналось за сосной, – заметил Так.

– Это запросто, – сказала официантка. – Тео раньше крепко сидел на наркотиках.

– Нет, в самом деле… – Такер попытался было что-то объяснить, но официантка уже направилась обратно на кухню.

А к столику возвращалась Лена. По-прежнему в узком черном топе под расстегнутой фланелевой рубашкой – но она смыла с лица потеки грязи, а темные волосы откинула за уши. Таку она показалась сексуальной, но крутой индеанкой, которая в кино обычно заводит группу дубоватых бизнесменов в какую-нибудь глухомань, и там на них нападают злобное быдло, медведи, мутировавшие от воздействия стирального порошка с фосфатами, или древние индейские духи, разобиженные на весь свет.

– Выглядишь здорово, – сказал Так. – Ты коренная американка?

– Почему сирена? – спросила Лена, втискиваясь на стул напротив.

– Нипочему. Дорожное движение.

– Все это так неправильно. – Она огляделась, будто все вокруг знали, как это неправильно. – Все неправильно.

– Да нет же, все хорошо. – Так широко улыбнулся, стараясь заставить свои синие глаза лучиться при свечах, но забыв, где именно располагаются мышцы лучистости. – Мы хорошо поужинаем, немного ближе познакомимся.

Лена перегнулась через стол и сипло прошептала:

– Там человек мертвый. Человек, за которым я была замужем.

– Ш-ш-ш, – шикнул Так, нежно прижав указательный палец к ее губам. Ему хотелось, чтобы голос звучал успокаивающе и в то же время – по-европейски. – Теперь не время говорить об этом, милая моя.

Она схватила его палец и отогнула назад.

– Я не знаю, что делать.

Откинувшись на спинку, Такер извернулся на стуле, чтобы угол, под которым теперь указывал его палец, оказался хоть чуточку не таким неестественным.

– Аперитив? – предложил он. – Салат?

Лена отпустила его палец и закрыла лицо руками:

– Я не могу так.

– Как? Это же просто ужин, – ответил Такер. – Никто не давит.

В свиданиях он был не сильно искушен – то есть не очень на них ходил. Нет, он знавал и соблазнял множество женщин, но никогда – в результате череды вечеров с едой и беседами; обычно к тому же итогу приводили одноразовая выпивка и всякие сальности в баре при аэропортовом отеле. Такер понимал, что время взрослеть – то есть сначала надо с женщиной познакомиться, а потом уже переспать. Ему это предложила терапевт – сразу перед тем, как перестала его лечить после того, как он за нею приударил. Взрослеть оказалось нелегко. По его опыту, с женщинами все удавалось намного проще, пока они не узнавали его получше, пока еще могли как-то проецировать на него свои надежды и чаянья.

– Мы только что похоронили моего бывшего мужа, – сказала Лена.

– Ну да, ну да, а еще мы развезли беднякам новогодние елки. Давай-ка чуточку посмотрим в будущее, а? Многие своих супругов хоронят.

– Но не лично. Той же лопатой, которой их убили.

– Может, стоит чуть потише? – Так оглядел посетителей за соседними столиками, но все наверняка обсуждали только что промчавшуюся мимо елку. – Давай поговорим о чем-нибудь другом? Интересы? Хобби? Кино?

Лена тряхнула головой, будто не вполне расслышала его, а потом вытаращилась, точно хотела сказать: Ты не спятил, часом?

– Ну например, – гнул свое он. – Вчера вечером я взял в прокате очень странный фильм. Ты знала, что «Малютки в Стране игрушек» [2]2
  «Малютки в Стране игрушек» (Babes in Toyland) – американская женская рок-группа (с 1988) и оперетта композитора Виктора Герберта и либреттиста Глена Макдоноха (1934), неоднократно экранизировавшаяся (1934, 1961, 1986, 1997).


[Закрыть]
– это рождественское кино?

– Конечно, а ты как думал?

– Ну, я думал, это… теперь твоя очередь. Какое у тебя любимое кино?

Лена склонилась поближе к Таку и всмотрелась ему в глаза – не шутит ли? Тот похлопал ресницами, старательно изображая невинность.

– Ты кто? – спросила Лена.

– Я же тебе сказал.

– Но что с тобой? Ты не должен быть таким… таким спокойным, когда я вся на нервах. Ты это раньше делал?

– Конечно. Шутишь, да? Я же летчик, я ужинал в ресторанах по всему миру.

– Да не ужин, идиот! Я знаю, что ты уже ужинал! Ты что, недоразвитый?

– О’кей, вот теперь на нас смотрят все. Нельзя говорить «недоразвитый» в людных местах – люди обижаются, потому что многие и впрямь недоразвитые. Нужно говорить «эволюционно нетрудоспособный».

Лена встала и швырнула салфетку на стол.

– Такер, спасибо, что помог, но я так не могу. Я пойду и все расскажу полиции.

Она повернулась и вихрем понеслась через весь ресторан к выходу.

– Мы вернемся, – окликнул официантку Такер и покивал соседним столикам. – Извините. Она несколько взбудоражена. Она не хотела говорить «недоразвитый». – И он бросился следом за Леной, на ходу схватив свою летную куртку со спинки стула.

Он догнал Лену, когда та уже сворачивала за угол на стоянку. Поймал ее за плечо и развернул к себе, прежде удостоверившись, что, завершив разворот, она первым делом увидит его улыбку. Рождественские мигалки плясали красным и зеленым в ее черных волосах, поэтому злобная гримаса, нацеленная на него, казалась праздничной.

– Оставь меня в покое, Такер. Я иду в полицию. И объясню, что все это – несчастный случай.

– Нет. Я тебе не позволю. Ты не сможешь.

– Это еще почему?

– Потому что я твое алиби.

– Если я сдамся, мне не потребуется алиби.

– Я знаю.

– И?

– Мне хочется провести Рождество с тобой.

Лена смягчилась, глаза ее распахнулись, а в одном даже взбухла слеза.

– Правда?

– Правда.

Такеру было, мягко скажем, слегка неловко от собственной честности – он вытянулся так, словно его только что облили горячим кофе и он теперь старался, чтобы мокрый перед штанов не касался тела.

Лена раскрыла объятия ему навстречу, и Так шагнул в них, направляя ее руки себе под куртку и вокруг ребер. Щеку он упокоил на ее волосах и поглубже вдохнул, наслаждаясь ароматом ее шампуня и осадком хвойного запаха, оставшегося после возни с новогодними елками. От нее не пахло убийцей – от нее пахло женщиной.

– Ладно, – прошептала она. – Я не знаю, кто ты, Такер Кейс, но, мне кажется, я тоже хочу провести Рождество с тобой.

Она прижалась лицом к его груди и не отрывалась, пока что-то глухо не стукнуло Такера в спину, вслед за чем раздалось продолжительное царапанье. Лена слегка оттолкнулась в тот же миг, когда крохотная собачья мордочка высунулась из-за плеча летчика и гавкнула. Женщина отпрыгнула подальше и завопила, точно кролик в блендере.

– Что это за дьявольщина? – выкрикнула она, отступая по стоянке.

– Роберто, – ответил Так. – Я о нем уже упоминал.

– Какая жуть. Какая жуткая, жуткая жуть, – запричитала Лена, ходя кругами по стоянке и каждую пару секунд поглядывая на Така и его летучую мышь. Потом остановилась. – Он в солнечных очках.

– Ну да – ты думаешь, легко найти «рэй-баны» среднего размера на летучую мышь?

А тем временем у церкви Святой Розы констебль Теофилус Кроу наконец-то догнал сбежавшую рождественскую елку. Он нацелил фары своего «вольво» на подозреваемое вечнозеленое и пригнулся за открытой дверцей машины. Будь у него мегафон, Тео отдавал бы команды через него, но поскольку округ ему так и не выписал техники, констебль заорал:

– Выходите из машины, руки вперед, и повернитесь лицом ко мне!

Будь у него оружие, он бы это оружие вытащил, но «глок» лежал на верхней полке чулана рядом со старым щербатым палашом Молли. Тео вдруг понял, что дверца защищает лишь нижнюю треть его тела, а потому нагнулся и открутил стекло наверх. Затем, смущаясь, захлопнул дверцу и вприпрыжку направился к рождественской елке.

– Черт возьми, вылезайте из дерева! Немедленно!

С шуршанием отъехало вниз стекло, и раздался голос:

– Мамочки мои, офицер, вы дьявольски убедительны.

Знакомый притом голос. Где-то в кроне пряталась «хонда» – и женщина. Та, на которой констебль женат.

– Молли?

Мог бы и догадаться. Даже если Молли сидела на медикаментах, как и обещала, в ней билась «художественная жилка». По ее собственному определению.

Ветви огромной сосны встопорщились, и из-под них шагнула его жена – в зеленом колпаке Санта-Клауса, джинсах и красных мокасинах. Еще на ней был джинсовый пиджак с заклепками вдоль рукавов. Волосы увязаны сзади в хвост, спускавшийся по спине. Она могла бы работать эльфом у байкеров. Под ветвями она поднырнула, словно под лопастями вертолетного пропеллера, и подбежала к Тео.

– Посмотри, какая величественная сукина дочь! – Одной рукой она обвила сосну, другой обхватила мужа за талию, привлекла к себе и даже слегка напрыгнула ему на бедро. – Здорово, да?

– Она определенно… э-э, велика. Как ты погрузила ее на машину?

– Пришлось помучиться. Подтянула ее вверх веревками, а потом подъехала снизу. Как думаешь, она не полысела там, где тащилась по дороге?

Тео оглядел сосну сверху донизу и взад-вперед, посмотрел, как из-под ветвей вьется дымок выхлопа. Констебль не был уверен, что ему хочется это знать, но не спросить не мог:

– Ты же ее не у скобяной лавки купила, правда?

– Нет, там у меня возникли сложности. Зато я сэкономила тонну денег. Срубила сама. Палашу пришли кранты, но посмотри на эту засранку. Ты посмотри на эту блистательную гадину!

– Ты срубила ее своим мечом? – Тео не так волновал инструмент, как то, где она ее срубила. У него в лесу возле их хижины имелся секретик.

– Ну да. У нас же нет бензопилы, насколько мне известно, правда?

– Нет. – На самом деле пила была – в гараже, спрятанная за банками с краской; он сам ее туда засунул, когда «художественная жилка» жены билась чаще обычного. – Проблема не в этом, солнышко. Проблема, я думаю, в том, что она слишком большая.

– Нет, – ответила Молли, промерив шагами всю длину сосны, после чего перепрыгнула ветку и выключила двигатель «хонды». – Тут ты как раз ошибаешься. Наблюдай – у церкви двойные двери.

Тео пронаблюдал. У церквушки действительно имелись двойные двери. Засыпанную гравием стоянку освещала единственная ртутная лампа, но белая церковь виделась отчетливо, а за нею – смутные тени надгробий. На этом кладбище хвойнобухтинцев высаживали уже сотню лет.

– Потолок в главном зале – тридцать футов под куполом. А в этой малышке – всего двадцать девять. Протащим ее в двери задом наперед и поставим на попа. Мне твоя помощь понадобится, ты же не возражаешь?

– А я не возражаю?

Молли распахнула джинсовый пиджак и мигнула Тео его любимыми грудями – до самого блестящего шрама, что бежал поверху правой, изогнувшись удивленной лиловой бровью. Вот так сталкиваешься вдруг с двумя нежными друзьями – оба бледненькие от нехватки солнца, чуть подвяленные временем, однако свои розовые носики держат по ночному ветерку. Так же быстро пиджак запахнулся, и Тео понял, что его опять оставили на холоде.

– Ладно, не возражаю, – сказал он, стараясь выиграть хоть чуточку времени, чтобы кровь вернулась в мозг. – А откуда ты знаешь, что потолок – тридцать футов?

– По нашим свадебным фотографиям. Я тебя вырезала, а потом тобой измерила здание. Оно чуть меньше пяти Тео в высоту.

– Ты порезала наши свадебные фотографии?

– Только не очень удачные. Ну давай, сгружаем.

Молли быстро развернулась, и полы пиджака трепыхнулись у нее за спиной.

– Ты бы не выходила так на улицу, а?

– В смысле – вот так? – Она обернулась, взявшись за лацканы.

Вот они снова – его розовоносые дружочки.

– Давай поставим елку и сделаем это на кладбище, о’кей?

И она даже чуть подпрыгнула для большей убедительности, а Тео кивнул, следя за реверберациями. Он подозревал, что им манипулируют, что его поработила его же сексуальная слабость, но никак не мог вычислить, почему это плохо. В конце концов, тут же все друзья.

– Солнышко, я блюститель мира и правопорядка, я не могу…

– Да ладно, все будет похабно. – Слово «похабно»она произнесла как «восхитительно» – а именно это она имела в виду.

– Молли, мы с тобой вместе уже пять лет, похабству, наверное, пора и честь знать. – Но даже не договорив, Тео шагал к вечнозеленой громадине, приглядываясь, где веревки, которыми Молли привязала ее к «хонде».

А на кладбище мертвые, внимательно слушавшие весь этот разговор, принялись тревожно перешептываться про новую рождественскую елку и неминуемое секс-шоу.

Они все это уже слышали, мертвые, – плач детей, причитанья вдов, признанья, проклятья, вопросы без ответа; безрассудные вызовы на День всех святых, бред алкашей – те заклинали призраков или просто извинялись за то, что дышат; ведьм-абитуриенток, воспевавших безразличных духов, и туристов, натиравших старые надгробья бумагой и углем, – словно собачки царапались, просились в могилы. Похороны, конфирмации, причастия, венчания, кадрили, инфаркты, школьные дрочки, поминки наперекосяк, вандализм, «Мессию» Генделя, рождение, убийство, восемьдесят три мистерии, восемьдесят пять живых картин на Рождество, дюжину невест, которые гавкали тафтяными морскими львами, пока шаферы вправляли им по-собачьи, не отходя от могильных плит, а время от времени – парочки, коим требовалось что-нибудь темное, с ароматом сырой земли, иначе половую жизнь никак не взбодрить… В общем, мертвые слышали всё.

– О да, о да, о да! – выкрикивала Молли, оседлав городского констебля, который елозил по неудобному ложу из пластиковых роз в нескольких футах над усопшей учительницей.

– Они всегда считают себя первыми. Ууууу, давай сделаем это на кладбище, – сказала Бесс Линдер, которой муж с последней трапезой подал чай из наперстянки.

– Я знаю, у меня только на этой неделе на могиле три использованных презерватива,– ответил Артур Таннбо, фермер-лимоновод, скончавшийся пять лет назад.

– А откуда вы знаете?

Слышали-то они всё, вот со зрением было не очень.

– По запаху.

– Омерзительно,– сказала Эстер, та самая учительница.

Мертвых шокировать трудно. Поэтому омерзение Эстер было притворным.

– Что за гомон? Спать не даете.– Малькольм Каули, торговец антикварными книгами, инфаркт миокарда за чтением Диккенса.

– Тео Кроу, констебль, и его чокнутая женушка занимаются непотребством на могиле Эстер, – ответил Артур. – Могу поспорить, она не пьет свои медикаменты.

– Пять лет как женаты – и до сих пор непотребствуют? – После смерти Бесс встала на весьма антиматримониальные позиции.

– Супружеский секс – это так банально. – Снова Малькольм – как всегда, скучая и в провинциальной, захолустной смерти.

– А вот от посмертного я бы не отказался, – подал голос Марти Поутру, лучший диск-жокей радио ГРОБ с пулей в голове: одна из первых жертв грабежей автотранспорта еще в те времена, когда эфиром правили волосатые банды музыкантов. – А то сплошные дразнилки в могилке, не согласны?

– Вы ее только послушайте. Вот кому бы косточку заправить,– сказал Джимми Антальво, который поцеловался со столбом на своем «кавасаки», а потому остался навеки юным.

– Которую?– хмыкнул Марти.

– А новая елка – на слух очень мило, – сказала Эстер. – Спели бы в этом году они «Доброго короля Венцеслава».

– Если споют, – высказался заплесневелый книготорговец, – я законно в гробу перевернусь.

– Губу раскатал,– заметил Джимми Антальво. – Черт, по-моему, я тоже.

Мертвые не ворочались в гробах – они вообще не шевелились, да и разговаривали только друг с другом – безвоздушными голосами. Они спали, изредка просыпались и подслушивали, перекидывались словечком-другим, а в конце концов не просыпались уже никогда. Бывало, вечный сон смаривал их лет через двадцать, бывало – через сорок, но никто не помнил, чтобы голос доносился из более глубокой древности.

А в шести футах над ними Молли аккомпанировала своим последним оргазмическим взбрыкам вот чем:

– ОХ – КАК – Я – ВЫ – МО – Ю – ТВОЙ – «ВОЛЬ – ВО» – КО – ГДА – ПРИ – Е – ДЕМ – ДО – МОЙ! ДА! ДА! ДА!

После чего она выдохнула и рухнула Тео на грудь, чтобы перевести дыхание.

– Я не понимаю, что это значит, – сказал Тео.

– Это значит, что я вымою тебе машину.

– О, значит, это не эвфемизм. Вроде как «вымыть старый „вольво“», мырг-мырг, тыц-пыц.

– He-а. Это твоя награда.

Теперь, когда они закончили, Тео уже не мог игнорировать пластмассовые цветы, впившиеся ему в обнаженные тылы.

– Я думал, моя награда – вот это. – Он провел руками по голым бедрам по обе стороны от себя, дойдя до ямок в дерне, оставшихся от коленок Молли, и потрепал ее волосы, разметавшиеся по его груди.

Молли оттолкнулась и посмотрела на него сверху вниз:

– Нет, это была награда за то, что помог мне с елкой. А вымыть машину – награда вот за это.

– A-а, – сказал Тео. – Я тебя люблю.

– Ох, кажется, меня сейчас стошнит,– раздался новопреставившийся голос из-за рощицы.

– Кто у нас новенький? – поинтересовался Марти Поутру.

Затрещала рация на поясе, обвившем колени Тео:

– Констебль Хвойной Бухты, прием. Тео?

Служитель закона неловко приподнялся и нажал тангенту:

– Чего, Диспеч?

– Тео, у нас два-ноль-семь-а на Вустерской, шесть-семь-один. Жертва, одна, подозреваемый до сих пор может быть поблизости. Я отправила два патруля, но им до вас двадцать минут.

– Буду на месте через пять, – ответил Тео.

– Подозреваемый – белый мужчина, шесть футов с лишним, длинные светлые волосы, одет в черный плащ или пальто.

– Понял, Диспеч. Уже еду. – Тео пытался натянуть штаны одной рукой, другой сражаясь с рацией.

Молли уже была на ногах, голая от пояса и ниже; мокасины и свернутые джинсы она прижимала к себе левым локтем. Правую руку она протянула Тео.

– Что такое два-ноль-семь?

– Черт его знает, – ответил Тео, позволив ей поднять себя сложа из роз. – Либо попытка киднеппинга, либо опоссум с пистолетом.

– У тебя пластиковые цветочки на задницу налипли.

– Вероятно, первое. Про стрельбу она ничего не сказала.

– Нет, оставь. Тебе идет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю