Текст книги "Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)"

Автор книги: Кристина Миляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 13
Ветер становится оружием, а угрозы – щитом

Первые несколько дней в моём новом статусе «повелительницы ветров» прошли на удивление спокойно. Я тренировалась. С утра до вечера. Я заставляла воздух кружить листья, поднимать пыль, раскачивать ветки. Я училась чувствовать его малейшие движения, его настроение. Он мог быть ласковым и игривым, а мог – резким и колючим. Я училась просить, а не приказывать. И воздух отвечал мне взаимностью. Мои «мускулы» крепли с каждым часом. Я уже могла создать порыв, способный сбить с ног неосторожного человека, или, наоборот, мягкий поток, который отводил в сторону ветку, готовую хлестнуть меня по лицу.

Кот наблюдал за этими упражнениями с выражением, которое я уже научилась читать как молчаливое, но безоговорочное одобрение. Теперь он не смотрел на меня как на ходячий паштет, от которого лишь случайность отделяет его миску. Скорее, его взгляд напоминал взгляд старого, видавшего виды кота-патриарха, наблюдающего за многообещающим, но ещё очень глупым и неуклюжим котёнком, который наконец-то понял, для чего в этом мире существует когтеточка и как ею пользоваться, хотя всё ещё периодически путает её с ножкой стула.

Но спокойствие в этом мире, как я уже успела понять на своей шкуре, было штукой обманчивой и коварной. Оно стелилось мягкой травой под ногами, грело спину ласковым осенним солнцем и шептало убаюкивающие песни ветра в рыжей листве – лишь для того, чтобы в следующий миг обрушиться ледяным ливнем или вывести на твою поляну незваных гостей. Оно всегда, всегда предвещало бурю. Затишье здесь было самой изощрённой формой лжи.

На третий день моих упорных, почти фанатичных тренировок они пришли. Я как раз отрабатывала удержание сразу двух независимых воздушных потоков – один послушно кружил воронку из сухих листьев у моих ног, а второй, подобно невидимой, упругой стене, мягко отклонял низко летящих воробьёв, решивших, что моя поляна – отличный полигон для их воздушных игр. И в этот самый миг, на пике концентрации, тишина вокруг изменилась. Она не была нарушена криком или скрипом ветки. Она стала иной – тяжёлой, налитой свинцом, неестественной, как перед ударом молнии.

Они вышли на поляну бесшумно, словно не люди, а тени, отбрасываемые внезапно набежавшей тучей. Не стражники отца в их сияющих, но нелепых и громоздких латах. Не ополоумевшие от фанатизма или любви солдаты покойного Всеслава. Эти были… другими. С самого первого взгляда, с первого леденящего душу ощущения их присутствия стало ясно – они были на порядок, на два порядка серьёзнее, опаснее и беспощаднее. Более жёсткими. Более вышколенными. Более профессиональными. И, что было самым страшным, абсолютно, начисто не настроенными на какие бы то ни было разговоры, уговоры или просьбы.

Их было пятеро. Они появились не с одной стороны, а с разных, чётко, слаженно и без единого лишнего движения заняв позиции по периметру поляны, мгновенно отрезав мне все мыслимые пути к отступлению в глубь леса. Их одежда – не ливреи и не доспехи, а поношенная, пропитанная потом, дымом костров и кровью добротная кожа и грубый холст, без единого лишнего элемента, без гербов или опознавательных знаков. Лица скрывали глубокие капюшоны и наполовину – тёмные повязки, отбрасывающие мрачные тени, сквозь которые лишь угадывались жёсткие линии скул и подбородков, да холодный, прицельный блеск глаз, лишённых всякой эмоции. В их руках – не длинные, церемониальные мечи, а короткие, широкие, испещрённые зазубринами клинки, идеальные для молчаливого, быстрого убийства в тесном лесу, и компактные, смертоносные, отлаженные до блеска арбалеты, уже взведённые и с уложенными в желоба короткими, толстыми болтами с устрашающе широкими наконечниками. Охотники за головами. Настоящие. Профессионалы своего мрачного ремесла. Те, для кого поимка или смерть такой, как я, – не вопрос чести, долга или фанатичной веры, а просто работа. Рутинная, хорошо оплачиваемая и выполняемая с леденящей душу эффективностью. И они явно, с первого взгляда, знали своё дело на отлично.

Один из них, тот, что был повыше ростом, чуть шире в плечах и стоял чуть впереди других, сделав едва заметный, почти экономный жест рукой в кожаной перчатке. Его спутники замерли, как каменные изваяния, их арбалеты были направлены на меня с разных точек, полностью перекрывая сектор обстрела. Ни криков, ни угроз, ни требований сдаться. Только давящая, зловещая тишина, нарушаемая шелестом листьев под чьим-то сапогом, и пять пар бездушных глаз, изучающих добычу с холодной оценкой мясника. Воздух вокруг меня, ещё секунду назад игривый и послушный, вдруг стал тяжёлым, вязким и чужим, будто насыщенным невидимым ядом.

– Ну что, ведьмочка, – произнёс один из них, самый высокий, с шрамом через губу. – Игра в прятки окончена. Твоя голова стоит целое состояние. Не хочешь сдаваться по-хорошему?

Я стояла посреди поляны, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но на смену страху приходила ярость. Только-только я начала приходить в себя, только-только нашла способ выживать без убийств, и снова эти идиоты!

– А по-хорошему – это как? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Самостоятельно отрезать её и вручить на блюдечке?

Охотник с шрамом усмехнулся.

– Можно и так. Но мы предпочитаем живой товар. Так что, если не хочешь лишних ран… – он сделал шаг вперёд.

В этот момент кот, сидевший на пороге избушки, издал громкое, предупреждающее шипение. Все пятеро на мгновение перевели на него взгляд.

И этого мгновения мне хватило.

Я не стала думать. Я действовала. Так, как меня учили в Академии. Жестоко, эффективно и с изрядной долей чёрного юмора.

Я не стала убивать. Я решила их унизить.

Первый, с арбалетом, поднял оружие. Я послала импульс воздуху прямо перед его лицом. Резкий, сконцентрированный порыв, как удар боксёрской груши. Он не ожидал такого. Воздух ударил ему в переносицу. Раздался хруст. Он взвыл от боли, роняя арбалет, и схватился за лицо, из которого хлынула кровь.

– В глаза! Мне в глаза! – заорал он.

Пока остальные ошарашено смотрели на своего товарища, я снова сконцентрировалась. На этот раз на земле под ногами двух других охотников. Я не могла управлять землёй, но воздухом – запросто. Я создала два небольших, но мощных вихря прямо у их ступней. Вихри подняли в воздух сухую землю, пыль, мелкие камушки и… хорошо удобренный голубиный помёт, который кот щедро оставлял вокруг нашего жилища.

Охотники, попав в эти мини-торнадо, начали спотыкаться, кашлять и плеваться. Они были слепы и дезориентированы. Один из них, пытаясь отступить, наступил на скользкий корень и с грохотом полетел на землю.

– Что за чёрт! – закричал охотник с шрамом. – Колдовство!

Он рванулся ко мне, клинок сверкнул на солнце. Я отпрыгнула назад, одновременно посылая воздушный импульс в ближайшее дерево. Ветка, толщиной с мою руку, с треском обломилась и рухнула ему на голову. Он успел поднять руку, и ветка пришлась по плечу, но это остановило его порыв. Он ругнулся, потирая ушибленное место.

Четвёртый охотник попытался обойти меня сбоку. Я заметила его движение и… просто дунула. Нет, не сама. Я попросила воздух дунуть. Сильнее. Со всей дури.

Порыв ветра, словно невидимая стена, ударил в него. Он отлетел на несколько шагов, запутался в своих же ногах и шлёпнулся в неглубокую, но очень грязную лужу у ручья. Он выбрался оттуда, весь в тине и с болотными растениями в волосах, смотря на меня с немым ужасом.

Пятый, самый осторожный, уже отступал к опушке, понимая, что охота пошла не по плану.

– Куда же ты? – крикнула я ему. – Ты же ещё моего кота не видел! Он у меня тоже волшебный!

Кот, словно поняв намёк, гордо вышагнул вперёд, выгнул спину и издал свой самый грозный, ультразвуковой вой, от которого у меня самой заложило уши.

Охотник, уже и так напуганный до полусмерти, увидел это и окончательно сломался. Он развернулся и пустился наутёк, не разбирая дороги.

Я оставила его. Мне хватило и этих четверых.

Они лежали и сидели на земле – один с разбитым носом, двое – слепые и перепачканные в дерьме, а их лидер – с отбитым плечом. Они смотрели на меня не со страхом, а с каким-то животным ужасом. Я была не просто ведьмой. Я была стихией.

Я подошла к охотнику с шрамом. Он попытался подняться, но я мягко, но настойчиво прижала его к земле потоком воздуха.

– Передай своему нанимателю, – сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. – Что Златослава Маревна не прячется. Игра в жертву окончена. Если он хочет моей головы, пусть приходит сам. Или присылает кого-то поумнее. А вас… – я окинула взглядом его подельников, – … я отпускаю. Чтобы вы рассказали всем, как опальная княжна разделалась с вами. Без единой царапины. Без единой смерти. Сделайте это максимально унизительно. Поняли?

Он молча кивнул, его глаза были полы ненависти и страха.

– А теперь, – я развернулась и пошла к своей избушке, – убирайтесь с моей поляны. Вы тут весь воздух испортили.

Я вошла внутрь, оставив их разбираться с последствиями. Сердце колотилось, но не от страха, а от возбуждения. Я сделала это! Я защитилась, не став убийцей! Я использовала магию так, как должна была с самого начала!

Кот последовал за мной и, войдя, сел, уставившись на меня.

– Что? – спросила я. – Сделала что-то не так?

Он медленно моргнул, а потом подошёл и потёрся о мою ногу. Высшая похвала.

Я сидела на своей сенной подстилке и думала. Они не оставят меня в покое. Мачеха, отец, все эти жадные до награды ублюдки. Прятаться бессмысленно. Бегать – тоже. Что оставалось?

Оставаться и ждать следующей атаки? Или…

Или пойти в наступление.

Мысль была безумной. Суицидальной. Но чем дольше я о ней думала, тем более логичной она казалась. Отец. Князь Марей. Он объявил на меня охоту. Он поверил в ту чушь про убийство Аграфены. Почему? Либо он был законченным идиотом, либо мачеха держала его под каблуком. В любом случае, он был ключом.

Если я смогу до него достучаться… если я смогу доказать свою невиновность… или хотя бы посеять сомнения… это может всё изменить.

– Рыжий, – сказала я, глядя на кота. – Надоело мне тут сидеть. Пойдём-ка нанесём визит вежливости моему номинальному папаше. Выскажем ему всё, что мы о нём думаем.

Кот мотнул головой, словно отгоняя муху, но в его глазах читалось одобрение. Ему тоже наскучила эта однообразная жизнь.

Подготовка заняла у меня весь оставшийся день. Я не могла явиться ко двору в рваном исподнем и платье, похожем на тряпку для пола. Нужен был хоть какой-то вид. Я использовала воздух, чтобы аккуратно отряхнуть и «пропылесосить» своё бархатное платье. Оно всё равно выглядело ужасно, но хотя бы не пахло потом и дымом. Я умылась в ручье, расплела свои белые косы и попыталась придать волосам хоть какую-то форму. Получилось, скажем так, стильно-растрёпано.

Самое сложное было с обувью. Туфли Златославы давно развалились. Пришлось смастерить что-то вроде поршней из кусков кожи от старого седла, найденного в сарае, и крепких лык. Выглядело это смехотворно, но для пешего похода по лесу – сгодится.

Наутро мы выдвинулись. Я шла, ориентируясь по смутным воспоминаниям Златославы о расположении отцовского замка. Кот бежал впереди, его рыжий хвост был моим знаменем.

Я не таилась. Я шла по дороге, прямо, держа голову высоко. Пусть видят. Пусть знают, что я иду сама. Это было вызовом.

Люди, встречавшиеся по пути, шарахались в стороны, крестились и показывали на меня пальцами. Я слышала их шёпот: «Ведьма!», «Идёт сама!», «Смотри, кот с ней!». Я игнорировала их. Моё внимание было сосредоточено на одной цели.

Мы шли весь день. К вечеру замок показался на горизонте. Тот самый, откуда меня изгнали. Высокий, мрачный, с острыми башнями, впивающимися в небо. Сердце зашлось от противоречивых чувств – чужой страх Златославы и моя собственная ярость.

У ворот, естественно, стояла стража. Увидев меня, они остолбенели, а потом подняли тревогу. Копья наперевес, они преградили мне путь.

– Стой! Ни с места! – крикнул старший из них.

Я остановилась в паре десятков шагов от них. Кот сел у моих ног и начал вылизывать лапу.

– Я – Златослава Маревна, – сказала я громко и чётко. – Я пришла поговорить с отцом. Со своим отцом. Пропустите.

– По приказу князя, ты объявлена в розыск! – ответил стражник. – Сдавайся!

Я вздохнула. Опять это.

– Я не собираюсь сдаваться. Я пришла поговорить. Либо вы пропускаете меня сейчас, либо я пройду сама. И поверьте, – я окинула их ледяным взглядом, – второй вариант вам не понравится.

Они переглянулись. Слухи о том, как я разделалась с охотниками, уже, видимо, дошли и сюда. В их глазах читалась неуверенность.

И тут я почувствовала знакомое присутствие. Холодное, могучее. Я обернулась.

Из-за угла башни вышел он. Тот самый мужчина. С огненно-рыжими волосами и изумрудными глазами. Он был в дорогом, но простом плаще, и его взгляд был тяжёлым, как свинец. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни удивления, ни страха. Лишь холодное, хищное любопытство.

Стража, увидев его, замерла в почтительном поклоне.

– Господин…

Он не удостоил их взглядом. Его глаза были прикованы ко мне.

– Так это та самая… княжна, – произнёс он. Его голос был низким, бархатным, и в нём слышались скрытые угрозы. – Та, что сеет хаос в окрестностях.

– А вы кто такой, чтобы меня судить? – огрызнулась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это он. Тот, кто душил меня. Я была уверена.

Он усмехнулся. Это был недобрый звук.

– Я? Просто гость. Заинтересованный гость. – Он сделал шаг вперёд. – Князь Марей в своих покоях. Но он не слишком жаждет встречи. Особенно после того, как вы «разобрались» с его любимой дочерью.

– Я ни с кем не разбиралась! – вспылила я. – Меня подставили!

– Всегда все так говорят, – он пожал плечами. – Но что-то мне подсказывает, что твой визит… будет весьма занимательным. – Он повернулся к страже. – Пропустите её.

– Но, господин… приказ князя…

– Я беру ответственность на себя, – отрезал он, не повышая голоса, но в его тоне была сталь.

Стража нерешительно расступилась. Я прошла между ними, чувствуя на себе его взгляд. Кот последовал за мной, гордо подняв хвост. Рыжий незнакомец шёл рядом, не отставая.

– Надеюсь, ты понимаешь, на что идёшь, девочка, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я.

– Я не девочка, – ответила я, глядя прямо перед собой. – И я устала от того, что все решают за меня, кем я должна быть. Пора расставить все точки над неразрешёнными вопросами и перевернуть страницу!

Мы вошли в замок. Впереди был тронный зал. И отец. И, возможно, мачеха. И развязка всей этой безумной истории. Или её начало. Я чувствовала, как воздух вокруг меня сгущается, готовый по первому моему слову превратиться в бурю. На этот раз я была готова ко всему.

Глава 14
Тараканы в голове отца оказываются нитями марионетки, а гнев дочери обрушивает потолок

Тронный зал был таким, каким я его помнила по чужим, но теперь уже почти родным воспоминаниям Златославы: высокий, холодный, с каменными стенами, сложенными из грубого, потемневшего от времени песчаника, и с узкими, словно бойницы, витражными окнами, сквозь которые струился тусклый, пыльный свет, окрашивая всё в багровые и синие тона. Стены были увешаны поблекшими, истончившимися до состояния паутины гобеленами, изображавшими сцены давно забытых охот и сражений. Длинная, когда-то алая, а теперь выцветшая и истёртая ковровая дорожка вела к возвышению, где, подобный гробнице, стоял массивный, резной дубовый трон, чёрный от возраста и лака. Воздух был неподвижным и спёртым, пахнущим старой пылью, застывшим воском тысяч свечей и чем-то ещё – затхлостью неиспользуемой власти и скрытых страхов.

На троне, в неестественно прямой позе, сидел он. Князь Марей. Отец Златославы. Мужчина лет пятидесяти, с густыми, когда-то тёмными, а теперь поседевшими волосами, собранными в строгий узел на затылке. Его телосложение, прежде могучее, богатырское, теперь казалось обвисшим, как будто из-под дорогих одежд торчал не воин, а набитое соломой чучело. Его лицо, прежде выражавшее суровую, но справедливую волю, теперь было пустой, восковой маской. Глаза, тусклые и влажные, смотрели на меня, но не видели. В них не было ни гнева, ни удивления, ни боли от потери дочери. Абсолютно ничего, кроме отражения тусклого света из окон.

Рядом с троном, в изящном, но жёстком кресле с высокой спинкой, восседала мачеха. Анфиса Маревна. Высокая, худая, с фигурой, напоминающей лезвие ножа, и лицом, которое когда-то, наверное, считалось красивым, а теперь напоминало выточенную изо льда маску. Ни единой морщинки, ни намёка на эмоцию. Только холодные, пронзительные, как шилья, голубые глаза, которые сверлили меня, и на её тонких, бескровных губах играла едва заметная, но оттого не менее торжествующая улыбка кошки, загнавшей мышь в угол.

По сторонам зала, словно стая пугливых птиц, стояли придворные в своих лучших нарядах. Их приторный, испуганный шепот, заполнявший зал до моего появления, разом замолк, когда я переступила порог. Сотни глаз – полных ужаса, отвращения, болезненного любопытства – впились в меня. Рыжий незнакомец, мой немой охранник и проводник, остановился у самого входа, прислонившись к каменному косяку с видом человека, приготовившегося смотреть интересный, но в целом предсказуемый спектакль. Кот, мой вечный спутник, уселся у его ног, вылизывая лапу, словно они были старыми, давними приятелями, встретившимися на представлении.

Я заставила себя сделать шаг вперёд, затем другой. Мои босые ноги тонули в ворсе старого ковра. Я шла по этой длинной дорожке, чувствуя, как сотни осуждающих и испуганных глаз впиваются в мою спину, словно раскалённые иглы. Я остановилась в десяти шагах от трона, прямо в центре зала, ощущая себя актрисой, вышедшей на сцену перед враждебным залом.

– Отец, – сказала я, и мой голос, тихий, но чёткий, прозвучал оглушительно громко в гробовой, давящей тишине.

Князь Марей медленно, с задержкой, будто плохо смазанная машина, моргнул. Его губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись, издавая тихий, шуршащий звук.

– Златослава… – его голос был глухим, безжизненным, лишённым каких-либо интонаций, словно его произносил не человек, а механическая кукла. – Ты… осмелилась вернуться. Сюда.

– Меня изгнали по ложному обвинению, – ответила я, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри всё закипало от смеси ярости, жалости и страха. – Я пришла потребовать справедливости. И очищения своего имени.

– Справедливости? – мачеха, Анфиса, издала короткий, высокий, похожий на змеиный шип, смешок. Он прозвучал ледяной насмешкой. – Для той, кто убила свою же кровь, свою сестру? Твою «справедливость» ты уже свершила, испив кровь бедной Аграфены! Её тело ещё не остыло в склепе!

– Я не убивала Аграфену! – вспылила я, не в силах более сдерживать бушевавшие во мне эмоции. – Это ты всё подстроила! И тогда, с этой дурацкой куклой, и теперь! Ты хочешь избавиться от меня, чтобы никто не стоял на твоём пути к полной власти!

– Доказательства, дитя моё? – Анфиса изящно подняла тонкую, выщипанную бровь. Её голос был сладким, как мёд, и ядовитым, как цикута. – Их нет. Есть только холодный труп твоей сестры. И есть ты… ведьма, сбежавшая из-под стражи, явившаяся в самое логово своей семьи, чтобы, небось, довершить начатое.

Я перевела взгляд на отца, вглядываясь в его пустые глаза, пытаясь найти в их глубине хоть искру того человека, которого знала и любила Златослава.

– Отец, ты же должен помнить! – в моём голосе зазвучали отчаянные нотки. – Ты же сам всегда говорил, что у меня нет дара к магии! Откуда бы у меня взялись силы совершить такое? Как я могла?

Князь Марей медленно покачал головой, его взгляд скользнул куда-то в пространство перед собой, за мою спину.

– Магия… тёмная… нашла в тебе путь… – пробормотал он теми же деревянными, лишёнными смысла словами. – Ты… не моя дочь… Ты… чужая…

Это было похоже на удар отточенного кинжала прямо в сердце. Даже для меня, чужой души в этом теле, эти слова отозвались физической болью. Я увидела в памяти Златославы живые, яркие образы: отец, качающий её, маленькую, на своих сильных коленях; отец, дарящий ей первую, крошечную лошадку; отец, с гордостью и нежностью смотрящий на неё на её первом балу… и вот это. Эта пустота. Это полное, абсолютное отрицание.

– Ты не мой отец, – выдохнула я, и в голосе моём звенели слёзы и ярость. – Ты… ты кукла. Немая, безвольная кукла в её руках!

По залу пронёсся испуганный, возмущённый шёпот. Мачеха нахмурилась, и на её идеальном лице на мгновение мелькнула неподдельная злоба.

– Хватит этих бредней! Стража! Возьмите её! Немедленно!

Несколько стражников в сияющих, но неуклюжих доспехах сделали нерешительный шаг вперёд. Я инстинктивно подняла руку, и воздух в зале дрогнул, сгустился, наполнился напряжённой готовностью. Он ждал моего приказа, моего желания, чтобы броситься на них, отшвырнуть, раздавить. Стражники почувствовали это и замедлили шаг, с опаской глядя на меня.

И в этот самый момент, когда всё моё существо сконцентрировалось на управлении воздухом, на этой новой, чистой силе, я увидела это. То, что было скрыто от обычного взгляда.

Тонкие, почти невидимые, словно паутинка, утренней росой, нити. Они тянулись от затылка князя Марея, впиваясь в его кожу, и исчезали в складках тёмного, богатого платья мачехи. Они пульсировали слабым, зловещим, зеленовато-багровым светом, похожим на свечение гнилого жемчуга или яда. Это была магия. Но не стихийная, не природная. Это была магия контроля, подчинения, насилия над чужой волей. Колдовство, превращающее человека в марионетку.

Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Его пустой, мёртвый взгляд. Его безжизненный, запрограммированный голос. Его полное, безропотное послушание жене. Он не предал Златославу. Он был пленником. Анфиса дергала за ниточки, и он покорно выполнял её волю.

И тогда ярость. Та самая, тёмная, первобытная, питающаяся болью, отчаянием и несправедливостью, которую я так старалась обуздать, вскипела во мне с такой сокрушительной силой, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног, а в глазах темнеет. Это была не просто злость. Это была пограничная, всепоглощающая ненависть. Ненависть к этой женщине, которая отняла у Златославы отца, уничтожила её жизнь, опорочила её имя, а теперь пыталась уничтожить и её саму. Ненависть ко всему этому гнилому, несправедливому миру, который позволял твориться такому ужасу.

И тёмная магия, та самая, что таилась во мне, питаемая смертью Всеслава и моим собственным отчаянием, отозвалась на этот чудовищный выплеск. Она не просто проснулась. Она взорвалась, вырвалась на свободу, как сдерживаемый слишком долго демон.

Я не думала. Я не пыталась контролировать. Я просто выпустила её. Отдала ей себя.

– А-А-А-А-А-А-РРГХ! – закричала я, и это был не человеческий крик, а рёв самой бури, рёв раненого зверя, рёв вселенской ярости, вырывающейся на волю.

Воздух в зале не закружился. Он взорвался. Мгновенно. Из спокойной, тяжёлой атмосферы он превратился в бушующий, слепой ураган. Гобелены, эти древние полотна, сорвались со стен с звуком рвущейся ткани и понеслись по кругу, как осенние листья в аду. Десятки тяжёлых серебряных светильников, висящих на цепях, погасли, но зал озарился другим, зловещим сиянием – тёмно-фиолетовым, багровым, цветом ярости, ненависти и пролитой крови. Этот свет исходил от меня. Мелкие предметы – кубки с вином, серебряные подносы, украшения с одежды придворных – взлетели в воздух и понеслись в бешеном вихре, с грохотом ударяясь о каменные стены и мраморные колонны, разлетаясь осколками.

Стражников, придворных, дам в пышных платьях – всех, как щепки, сбило с ног и с силой отшвырнуло к стенам. Они кричали, но их вопли тонули в рёве стихии. Они закрывали головы руками, пытаясь укрыться от летящих обломков. Мачеха вскочила с кресла, её ледяная маска треснула, обнажив чистейший ужас. Она пыталась что-то крикнуть, поднять руки – возможно, для контратаки, для защиты, – но слепой вихрь швырнул её обратно в кресло, которое с грохотом опрокинулось, придавив её ногу.

Но я видела только одно. Эти нити. Эти проклятые, мерзкие ниточки, которые связывали того, кто должен был быть моим отцом, с этой ведьмой.

Я протянула руку, и тёмная энергия, послушная моей воле, моей ненависти, рванула к ним. Это были не изящные потоки воздуха. Это были невидимые, но ощутимые когти, сотканные из чистой ярости. Они впились в нити контроля. Те затрепетали, засветились ярче, яростнее, пытаясь сопротивляться, удержать свою власть. Но моя ярость, подпитанная месяцами унижений и боли, была сильнее. С сухим, трескучим звуком, который заглушал даже рёв урагана, нити начали рваться. Одна за другой. С каждым щелчком в воздухе вспыхивала маленькая, зелёная искра.

С каждой порванной нитью князь Марей вздрагивал, будто от удара тока. Его глаза закатывались, изо рта вырывался хриплый, болезненный стон. Когда с треском порвалась последняя, самая толстая нить, он издал душераздирающий, животный вопль и рухнул с трона на каменный пол с глухим стуком, как тряпичная кукла с перерезанными верёвками.

Ураган стих так же внезапно, как и начался. Воздух опал. Гобелены и обломки с тихим шорохом посыпались на пол. В зале воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными стонами раненых, всхлипываниями перепуганных женщин и моим собственным тяжёлым, хриплым дыханием. Я стояла, вся дрожа, как в лихорадке, чувствуя, как тёмная энергия медленно отступает, оставляя после себя ледяную пустоту, тошноту и странное, жуткое, пьянящее удовлетворение. Словно я только что совершила одновременно и ужасное преступление, и великое освобождение.

Я сделала это. Я освободила его. Ценой собственной души.

Я сделала несколько шагов и опустилась на колени рядом с телом отца. Он лежал без сознания, его лицо было смертельно бледным, пот покрывал его лоб, но на нём больше не было той ужасной, восковой пустоты. Теперь оно выражало просто боль, истощение и человеческое страдание.

– Отец… – прошептала я, и голос мой сорвался.

В этот момент сбоку на меня набросилась тень. Это была Анфиса. Она сумела выбраться из-под опрокинутого кресла. Её идеальная причёска растрепалась, дорогое платье было порвано и покрыто пылью, а в её изящной, но сильной руке она сжимала длинный, тонкий кинжал из бледного, отливающего лунным светом серебра – явно могущественный магический артефакт, смертельный для таких, как я. Её лицо, обычно бесстрастное, искажала безумная, неприкрытая ярость.

– Вредительница! – прошипела она, её голос скрипел от ненависти. – Всё! Всё разрушила!

Я не успела среагировать. Моё тело было истощено, разум затуманен. Но кто-то успел.

Рыжий незнакомец, всё это время молча наблюдавший за разворачивающейся драмой, двинулся с места с грацией и скоростью крупного хищника, сорвавшегося с привязи. Он оказался между мной и мачехой раньше, чем та успела сделать и шага. Его движение было столь быстрым, что глаз едва успел за ним уследить. Одна его рука с молниеносной, отточенной быстротой выхватила у неё серебряный кинжал, а вторая, раскрытая ладонь, с коротким, мощным толчком ударила её в грудь. Она отлетела, как пустая коробка, и ударилась спиной о массивное подножье трона, застыв в немом шоке и боли, не в силах издать ни звука.

Незнакомец перевернул серебряный кинжал в своей руке, изучая его с видом знатока, потом поднял свой пронзительный, изумрудный взгляд на меня. Его глаза засветились в полумраке зала, как глаза настоящего хищника.

– Неплохо, – произнёс он своим низким, бархатным голосом, в котором слышалось лёгкое, почти насмешливое одобрение. – Очень… эмоционально. Насыщенно. Но несколько беспорядочно. Слишком много шума, слишком много лишних движений. Слишком мало изящества и смысла.

Я смотрела на него, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, всё ещё пытаясь перевести дух. Кот, мой рыжий страж, подошёл и сел между нами, его хвост нервно подёргивался, а зелёные глаза смотрели на меня с странной смесью укора и одобрения.

– Кто… кто вы? – наконец выдавила я, чувствуя, как голова идёт кругом от адреналина, истощения и остаточных всплесков тёмной энергии. Воздух в зале всё ещё вибрировал, словно отзвучавший колокол.

Он усмехнулся, и в уголках его изумрудных глаз легли лучики морщин, придававшие его и без того загадочному лицу оттенок вековой усталости и насмешливого всеведения.

– Потом. Всему своё время, – он отвлёкся от изучения серебряного кинжала и ленивым, почти небрежным жестом кивнул в сторону мачехи, которая, постанывая и хватаясь за расписанную резьбой древесину трона, пыталась подняться. Её дыхание было прерывистым, а взгляд, полный чистейшей ненависти, метался между мной и незнакомцем. – Сначала разберёмся с этим незадачливым кукловодом. И с твоим… текущим состоянием. – Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, аналитический и тяжёлый. – Ты вся светишься, девочка. Как сигнальный костёр в тёмную ночь. Каждый, у кого есть хоть капля чувствительности в радиусе десяти миль, сейчас почувствовал твою небольшую вспышку гнева. Привлекать такое внимание – верх неблагоразумия.

Я посмотрела вокруг, и картина окончательно врезалась в сознание, холодной сталью. Абсолютный разгром. То, что несколько минут назад было церемониальным тронным залом, теперь напоминало поле битвы после прохода урагана. Повсюду валялись обломки мебели, клочья дорогих гобеленов, осколки хрусталя и серебра. По стенам змеились трещины. В воздухе висела едкая взвесь пыли и дыма от погасших и опрокинутых светильников. Раненые и перепуганные придворные, некоторые с окровавленными лицами и порванными одеждами, медленно поднимались, озираясь с ужасом, их шёпот был полон страха и отчаяния. В центре этого хаоса, у подножия трона, лежал без сознания, но наконец-то свободный князь Марей, его грудь едва заметно вздымалась. И я. Я стояла в эпицентре, мои босые ноги в пыли, тонкая сорочка порвана в нескольких местах, а по коже бегали мурашки. Я чувствовала, как отголоски тёмной магии, подобные электрическому статическому разряду, всё ещё шипят на кончиках моих пальцев, заставляя их подрагивать. Края моего зрения были окрашены в пульсирующие багровые тона, и на языке стоял металлический, кровянистый привкус власти.

Я не просто доказала свою невиновность словами. Я сокрушительным, неопровержимым ураганом продемонстрировала всем собравшимся, что я – не просто невинная жертва. Я была той самой могущественной, непредсказуемой и опасной тёмной владычицей, которой меня считали и боялись. Только теперь это была не клевета, не ложь, подстроенная мачехой. Это была ужасающая, неопровержимая, осязаемая правда, выжженная в камне и памяти каждого свидетеля.